Он пил лишь Шато Латур

Кто ж знал, что русская балерина окажется совсем не балериной, а вообще мужиком. Он и подумать не мог, что допился настолько, что губы казались ему жесткими, а хрупкая девушка — слишком сильной. Однако кто-то же перетащил его на кровать. Кто-то же его раздел. Кто-то же… Бросило в пот от воспоминаний. Это было одновременно возбуждающе и так порочно. Он. С мужиком! Да никогда! Но выходило, что не никогда, а вчера. И очень даже вполне да. Срам-то какой. Но алкоголя оказалось недостаточно, чтобы забыть сейчас все это. А то, что она… он делал вчера, сегодня казалось чем-то вопиющим и ужасным. Вопиющим. Но. Это было по взаимному (хотелось надеяться) согласию. И если бы не все эти странные обстоятельства, он готов был повторить эту встречу. Он клюнул на длинные ноги, балетную пачку и улыбку Мадонны. Ему кто-то шепнул, что девушка была бы не прочь, и даже отвел в гримёрку. А после все завертелось. Шато Латур, слова о любви, дорогие подарки — сколько он высорил денег за тот вечер. Танец, она в его руках, и тогда ему казалось, что мышцы слишком рельефны, да и вообще девушка не так невесома, как казалось. Но он решил, что это балет причина всему. А после и вовсе перестал что-то решать, когда ее носок уперся ему в грудь, толкая на место. О, как она танцевала! Ему. Но не без одежды. К тому времени, как она сняла часть одежды, он был уже изрядно пьян. Но не настолько, чтоб не помнить ее пальцы у себя на ширинке, а ее саму — на своем поясе. Он точно помнил, что она на нем сидела, и сопротивляться не было желания никакого. Случайный поцелуй, запах духов, чуткие пальцы — все это сплелось в пьяный вихрь возбуждения и страсти. Кажется, он был пьян, и обещал ей золотые горы. Кажется, она не верила. Но, отключаясь, он точно чувствовал ее пальцы на своем члене, слишком нежные, чтобы это было неправдой. А ее губы — у своего уха. — Батман-тандю, — шептала она. Что за бред? Или это только ему приснилось. Сейчас же, когда они отчаянно боролись за этот портфель, он смотрел в его лицо и видел знакомые черты. И пальцы разжимались только от осознания того, что он был вчера… с мужиком. С мужчиной. С балетной примой, но мужчиной. И этот мужчина уложил уже троих агентов и сейчас не намерен отступать ни на шаг, глядя на него с вызовом и совершенно не стесняясь того, что вчера было. Это работа. — Батман-тандю, — шепнул тот, и внутри все вздрогнуло, пальцы разжались. Взгляд обжигал, заставляя чувствовать стыд и что-то совсем странное, неясное, внутри все обдавало жаром и коленки слабели, а портфель, портфель все-таки достался не ему, и эта пьеса кончилась, оставляя лишь горечь ощущений и запах духов. Того наверняка наградили. Не спрашивая, какой ценой. Для него самого же все закончилось. С тем вечером и с тем чемоданом. Это был последний поход в театр. И на балет в принципе. Ах… Он сам себе напоминал загнанного зверя. И вряд ли тот прекрасный агент (без лести, господа, без лести) помнил хоть что-то о нем. Хоть что-то… Хоть что-то. Если бы все сложилось иначе. Если бы от этого не зависело все. Он бы не клюнул на балетную пачку. Он бы клюнул на него самого.