Ghost of the future

Jean-Pierre Taieb — Running After My Fate

— Наверное, лучшим моим решением в жизни было бы тебя отпустить, — произнёс я с глупой улыбкой, смахивая со щёк влагу, — да вот, что-то не получается. Я смотрел на своего мальчика и чувствовал, как из меня, вслед за ним, утекает жизнь. Последние силы, что я потратил на то, чтобы попытаться уговорить его хотя бы немного побыть со мной рядом ещё чуть-чуть, окончательно иссякли. Я ощущал себя преданным, брошенным, ненужным. И даже несмотря на то, что Лиам всегда говорил, что любит меня, я начинал в этом сомневаться. И вроде бы откуда взяться им? Этим сомнениям. Но они появлялись и собирались в кучу, видимо, лишь для того, чтобы мне было кого винить после. — Как ты там говорил… про смерть? — задал я вопрос, по-детски всхлипывая и повышая голос на тон. Словно бы играясь с самим этим понятием и бросая ему вызов, я давил и без того на больное. Сумасшедший художник, рисующий не красками, а собственной кровью и радующийся этому. — Смерть — вдохновляющая муза философии: без неё философия вряд ли бы существовала, — в очередной раз процитировал Лиам Шопенгауэра, прежде чем устало прикрыть веки. Я смотрел на него, не в силах оторвать ни взгляда, ни рук, что продолжали прикасаться то к его щекам, то к скулам. Время от времени я гладил его по голове, в общем, делал всё, чтобы он чувствовал моё присутствие рядом. Я так сильно хотел быть рядом. Въесться в его кожу и навсегда остаться там, вместе с ним. Уйти вместе с ним. — Я бы так хотел, чтобы этого никогда не случилось. Я бы так хотел поменяться с тобой местами, — озвучил я очевидное. Однако, Лиам меня уже не слышал, мерно посапывая и плавая в мире грёз, где хоть ненадолго, но его отпускала боль. Физическая, моральная, любая. А я продолжал смотреть на него безотрывно и видеть, как последние блики меркнут. И больше нет тепла. Нет такого любимого запаха ванили, что давным-давно выжгли лекарства. Продолжительный писк каких-то прикреплённых к нему приборов разбавил наступившую тишину, заставив меня напрячься и уставиться на них так, будто я не видел их здесь все эти месяцы. В помещение влетели врачи и стали с силой меня выталкивать в коридор. Там же меня схватил только-только пришедший и сразу осознавший, что именно происходит, Югём. Кровать вместе с моим Лиамом выкатили прямо в коридор, и последним, что я увидел, прежде чем они скрылись за поворотом, была свесившаяся бледная рука, с утончёнными пальцами, что я так сильно любил. Умоляя меня отпустить и дать последовать за ним, я орал во всю глотку, в конце концов сорвав голос. И, очевидно испытав до невероятного сильный стресс, просто-напросто отключился.

***

Очнулся я только на следующий день на кровати Югёма, в своей бывшей квартире. Не чувствуя собственного тела, я скатился с неё на пол, в то же мгновение столкнувшись со спящим там другом. Под его крики и непрекращающийся мат, я поднялся на ноги и, лишь на мгновение зажмурившись от того, что у меня сильно закружилась голова, побежал в коридор. На мне была одна футболка и джинсы. Второпях натянул кроссовки. Вылетев на улицу и слыша, как за мной также бежит что-то кричащий мне Югём, я буквально выскочил на дорогу, заставив собиравшееся проехать мимо такси остановиться. Обругав меня всеми существующими неприятными словами, водитель всё же посадил меня вместе с другом на пассажирское и с горем-пополам, под мои непрекращающиеся просьбы ехать быстрее довёз до больницы. Оставив оплату на друга, что и так без спроса увязался за мной, я, чуть ли не теряя сознание, решил не ждать лифта и побежал прямо по лестнице. Когда же я наконец-то оказался в нужном коридоре, у нужной палаты, внутрь меня уже закрался неприятный червячок сомнения. Дёрнув ручку дверцы на себя, я увидел совершенно пустое, очищенное помещение, в которое бился солнечный свет. Застеленная кровать, пустота, на месте которой ранее находился небольшой серый диван, и одинокая, отданная Югёмом книга, что лежала прямо на покрывале. Я слышал, как позади меня остановился запыхавшийся друг. Слышал, как он что-то пытается мне объяснить о том, как я вчера вырубился и его насильно заставили уйти и забрать меня за собой. Он повторял постоянные просьбы меня простить его. А потом он так же застыл, увидев, что в палате нет ничего, кроме той самой чёртовой книги. Медленным шагом подойдя к ней и взяв в руки, я заметил торчащий из неё тетрадный лист. Вытянув его, я всмотрелся в написанный на нём текст, который был выведен красивым, но очень тонким почерком. Десять заметок. Прочитав, я не сразу понял, как на бумагу стали капать мои собственные слёзы. Я просто стоял и смотрел на просьбы продолжать жить, какой-то странный план, что подарил мне Лиам, а сам чувствовал себя так, что готов вот-вот умереть. Прямо на этом месте. Югём пытался докричаться до администрации, звал каких-то врачей и медсестёр, но никто не отзывался на его зов. Все просили нас только уйти. Даже того врача, с которым я успел каким-то чудом подружиться, словно бы и не было здесь никогда. Никого не было. Но главное… Не было Лиама. И пока внутри меня окончательно иссохли цветы и превратились в безжизненный гербарий, друг пытался дозвониться до Лизы, параллельно злясь, что у той по какой-то причине отключен телефон. Он тащил меня за собой, постоянно что-то говоря, в чём-то меня уверяя, но я его не слышал. У меня было онемение души и неверие в то, что действительно происходит. Я дышал через раз и не смотрел никуда, кроме скомканной в моей руке бумажки. Изучал её, внимательно вглядывался, пытаясь найти хоть одну подсказку. Хоть один намёк на то, что Лиам жив. Он не мог так просто уйти. Не мог. И пока я потихоньку внутренне умирал, Югём довёз меня до дома бабушки Лиама, в котором, по какой-то причине, никто не открывал двери. Постучавшись к соседям, друг узнал, что бабуля съехала ещё неделю назад. Вот так просто. — Да что, чёрт возьми, происходит…? — в отчаянии вопрошал Югём, не замечая, как я, медленно разворачиваясь, просто ухожу. Он продолжал допытывать что-то у соседки, а я просто двигался дальше, спускаясь по лестнице вниз, а после идя дальше по улице. Я не понимал собственных чувств, так как их не было. Но как же такое возможно? Разве спустя столько времени, что мы провели вместе, я мог так просто принять то, что случилось? Почему внутри так… оглушающе тихо? Даже уши закладывает. И сердца стук словно не чувствую. Дыхания тоже будто бы и нет вовсе. Только обжигающая пальцы бумажка с заметками, что оставил мне Лиам. Начался дождь, а я продолжал без остановки идти и идти, не замечая никого вокруг. Я не слышал, как мне сигналят машины, как люди, в которых я случайно врезался, обругивали меня. Не видел перед собой ровным счётом ни-че-го. Пусто. Красок нет. Всё чёрное и белое. А сливаясь, становилось серым. Отвратительный цвет. А потом, вместе с наступившей темнотой, меня вдруг резко оглушают звуки. Сделав достаточно резкий вздох, от которого у меня тут же запершило в горле, я ощутил накатившую на меня дикую усталость. Споткнувшись о бордюр, я упал на какую-то странную поляну и почувствовал, как… Меня накрывает. Как волна, меня оглушает настолько невыносимая боль, что я с отчаянием начинаю хвататься за футболку и пытаться вырвать агонию из собственной груди. Весь мокрый из-за дождя, упавший в грязную траву, я с силой прижимал к себе несчастный, так же измокший лист и выл не своим голосом, моля небеса обрушиться на меня. Умолял, что бы меня прямо сейчас ударила молния и я умер. Мне не хотелось жить больше. Не хотелось делать ничего из того, что написано в тех заметках. Я не мог выкинуть из головы одно — без Лиама моя жизнь кончена. Навсегда. Внезапно накрывшие меня чьи-то тёплые руки даже не напугали меня, а голос Артура, что каким-то чудом оказался здесь, с трудом доходил до моего сознания. Упав вместе со мной в грязь, он крепко прижимал меня к себе и шептал, как сильно ему жаль. Соболезнует. Просит прощения, что разозлился и бросил меня, когда я так нуждался хоть в ком-то. И я правда нуждался. Но нуждался я только в одном человеке. Которого больше нет. И я кричал об этом. Повторял одно и то же имя, моля вернуть его ко мне. Пожалуйста. Пожалуйста. Пожалуйста. Он просто не мог умереть.

***

А назавтра опять мне играть свою роль, И смеяться опять невпопад. Помнишь, ты говорил, что любовь — это боль? Ты ошибся, любовь — это ад.