Между прошлым и настоящим I

      Это сон?       Снег, лёд, влажные ветки хрустели под ногами, ступающими вокруг, кружащими, словно вороны.       Это сон?       Воздух, весом в тонну, не умещался в лёгких. Глаза блуждали по серости по-настоящему мёртвого места.       Должен был быть здесь не сегодня. Должен был спасти её…       Ткань верхней одежды зашелестела. Рука, такая же холодная и бледная, опустилась в снег, пальцами зарываясь, почти нащупывая грязь под тонким слоем.       Это сон?       Корка льда, образовавшаяся за ночные заморозки, поддалась, резала кожу, впиваясь.       Режь глубже, сильнее…       — Ты меня слышал?       Голос Кенни вернул на вид полуживого племянника в реальность. Он сидел на корточках, опустив руку в снег, и медленно, почти болезненно поднял взгляд к паре ног, что загородила тропу и уже рассеивающийся коричневый, когда-то ещё ярко-кровавый след, уходящий дальше, к месту её смерти.       — Что?.. — Стряхнул снег Ривай, продолжая сидеть и глядеть на мужчину исподлобья.       Кенни открыл рот, в попытке высказать что-либо едкое, под стать его кончающемуся терпению. Что-нибудь отвратительное и унизительное за ту слабость, в которой хоронил себя племянник прямо перед ним. Ему это совершенно не нравилось, но что-то заставило всё же закрыть рот, не сказав ни слова. Жалость, самая настоящая и угнетающая, но Кенни бы оправдался фактом, что заставить Ривая приехать на место было крайне тяжело, учитывая, что после результатов судмедэкспертизы утопающий в скорби мужчина не выбирался из своей комнаты. Кенни почти грубой силой вытащил его оттуда. И любое слово, не подходящее по смысловой нагрузке, как бы хотел услышать Ривай, заставило бы его, как быстро приехать сюда, так и сесть на лошадь и умчаться прочь. Он с удовольствием бы сделал так, лишь бы не видеть место, где прощалась с жизнью его любовь, пока он был совсем не рядом, не представляя, во что превратится его жизнь на закате.       На самом деле, даже при всём желании Кенни не мог найти правильных слов, с первых мгновений встречи, когда они обменялись лишь парой коротких и сухих фраз. Будто ничего не произошло. Будто племянник на его глазах не увядал.       Кенни признавал, что ничего из его словарного запаса не будет звучать столь убедительно, чтобы Ривай стал чуть веселее мертвеца.       А смысл?       И теперь Кенни крайне не хотелось, чтобы Ривай всё бросил и уехал, пока его ребята осматривали место. Они кружили среди деревьев, изучая каждый кусок ткани, вещи, следы крови. А Ривай как слез с лошади, так и шага не сделал дальше. Скорее всего, он бы не отрицал, что какой-то частью себя он хотел понять за что и почему, но на это требовались силы. А он их берёг для следующего дня.       Кенни очередной раз выругался себе под нос, отводя взгляд в сторону и пуская клубы пара изо рта. Прищурился. Вдохнул глубже.       — Я не хочу терять и тебя, коротышка, пока ты в нетерпении последовать за ней.       — Лёд был подорван умышленно, — повторил Кенни то, что до этого Ривай и не слушал. — Парни нашли под снегом на реке несколько следов ледореза и пробитые участки ближе к берегу. Кто-то умышленно сделал изо льда решето, именно в промежуток, когда вы уже прошли через этот маршрут и по нему же собирались обратно.       — И?       Вместо того чтобы прямо ногой угодить в безэмоциональную физиономию Ривая, Кенни рванным от гнева движением выудил пачку сигарет из кармана и сунул одну промеж зубов. Его взгляд так и не поднялся с Ривая. Тот, не мигая, продолжал глядеть на него снизу. Кении бы сказал намного больше, но не мог. Они не одни.       — Что мне сказать Марии? — выдохнул он дым, прежде чем снова пытаться разговорить мертвеца. Поднял взгляд к макушкам деревьев, будто в них и впрямь было что-то интересное.       — Ничего.       — Она ждала вас сегодня. Нужно объясниться, прежде чем браться за слухи, которые могут до неё дойти. Мне придётся потратить дохуя, мать его, времени и сил, чтобы скрыть от неё смерть Евы. А она может запросто об этом узнать, если заговорит с лишним знакомым на улице. Придётся поставить с ней парней и поговорить с родителями, — они точно узнают.       С какой лёгкостью говорил Кенни, резало слух и ему самому, и Риваю. И если разговор касался Евы, то говорил он только по делу. Ни одного лишнего слова. Кенни ещё сильнее после сказанного почувствовал вину за отсутствие нужных слов, а Ривай был ему благодарен, так как уже наслушался в штабе слишком много однообразных фраз. Он устал слышать о смерти из каждой щели и заперся в комнате, пока там ещё остался запах присутствия Евы. Там ещё ничего не изменилось и вряд ли изменится.       — Мне нужна твоя помощь, коротышка, если ты ещё не допёр. — Не терпел повисшее молчание Кенни.       Ривай странно хмыкнул, почти нервно.       — На кой хер тебе моя помощь? — Наконец-то поднялся он. — Что есть такого, в чём бы ты не справился без меня?       Кенни почти выплюнул сигарету от того, с какой силой фыркнул. Развёл руками, указывая на то, где они были. Посреди того самого леса.       — Вот, чёрт тебя дери, в чём! Вот тот пиздец, который вдобавок к остальному разгребать придётся! Пиздец, который не мне одному нужен!       Парни вокруг примолкли, поглядывая на Аккерманов.       Ривай удивил своим ответом:       — Без меня.       Покачал головой, оборачиваясь к лошади. Хватка на плече остановила его, оттягивая рывком на шаг назад.       — Это всё, на что ты способен? — Размыкая губы на каждой букве, Кенни плевался в лицо Ривая дымом. — А? Разве тебе не хочется понять, по какой причине её убили вместе с остальными солдатами? По какой причине не ты один будешь скорбеть по ней? Я не собираюсь в одиночку разбираться с Марией.       — А разве есть смысл, Кенни? — Отдёрнул его руку Ривай, приблизившись.       — Мы не закончили с этим делом. И ты мне нужен, чтобы…       — Чтобы что? — Сжал челюсть Ривай, полностью игнорируя их разницу в росте и прожигая уже красными от усталости глазами в Кенни дыры. — Сколько времени было потрачено, чтобы узнать, кто за этим стоял ранее? Сколько денег было отдано, времени, парней? — Ривай поднял руку, загибая пальцы. — Джозеф Адамсон, парень из моего отряда, пропавший без вести. В поисках хотя бы его тела мы перевернули весь остров — ничего. В итоге его тело подкинули прямо к стенам Секретного почти через год. Что-нибудь нашли мы? Правильно, нихуя.       Ривай поддался ещё ближе, извергая весь поток мыслей в лицо Кенни, чему тот был рад намного больше, чем не имеющему смысла молчанию. Не собирался он гадать, что в голове племянника. Уже хоть что-то, раз он разговорился.       Ривай загнул ещё один палец, увеличивая список их неудач. Список потерь, что ничего им не дали, запутав окончательно, а итог прямо на глазах. Они не справились, Ривай не собирался справляться и дальше.       — Томас Эванс, ещё один парень из моего отряда. Вся та же самая история, только его тело мы до сих пор не нашли. Признан без вести пропавшим. — Ещё один палец. — Эрвин Смит. Убит посреди ебанного нигде, непонятно кем и за что. И виновных или каких-то сранных наводок мы не нашли, кроме двух убитых наёмников. Они нам тоже ничего путного не дали.       Кенни снова хотел открыть рот, но Ривай загнул ещё один палец.       — Майкл Джонсон. Твоя правая рука и лучший друг Евы. Его превратили в фарш прямо у неё на глазах, и ничего ты, мать твою, не добился за полгода поисков! Погибли пятеро человек два дня назад, а шестого ещё не признали без вести пропавшим. Но так и не нашли. И чего ты теперь хочешь добиться? — Ривай ткнул пальцем в грудь Кенни. — Ты только пиздел, что мы найдём тех, кто за всем этим стоит, а в итоге я завтра похороню Еву! Тогда ради чего мне теперь изворачиваться?       С каждым предложением голос Ривая становился всё громче, парни вокруг окончательно замолкли. Один из них переглянулся с Кенни. Тот махнул рукой, прося парней продолжать работу. Ривай в тот же миг толкнул Кенни в плечо, возвращая внимание к себе, и схватил за плащ, с чистой ненавистью извергая ещё:       — В августе ты нажрался в слюни, оплакивая Майкла, в баре Подземного клялся мне, что дело ещё не закрыто, и ты найдёшь заказчиков и их следы. В лицо пиздел. Ни черта ты не добился, ничего не сделал.       И Ривай рывком отпустил, обходя мужчину и впервые решаясь пройтись и изучить с остальными место расправы.       Кенни скрыл ярость за привычным оскалом, подобным улыбке.       — И после всего произошедшего ты собираешься опустить руки?       Ривай уже ничего не хотел отвечать. Один вопрос его терзал.       А есть во всём теперь смысл?       До того, как его попытки жить счастливую жизнь обернулись разбитым сердцем, Ривай всегда считал себя человеком мстительным. Ведь если тем, кто этого заслуживал воздастся по заслугам, то и Риваю станет легче, абсолютно во всём. Его мотивировала мысль, что поисками заказчиков похищения Евы он сможет уберечь её, отомстить за Эрвина, Майкла, вернуть уже если не Джо, то Томаса. В штабе станет спокойнее, решение вопроса восстановит их репутацию. Надеялся, что станет проще и счастливее, ибо он на самом деле всё чаще натыкался на мысли о жизни до старости.       Но теперь не станет. Мщение никак не облегчит существование Ривая — Еву не воскресить. Завтрашний день не изменится. Гроб с его любовью всей жизни всё равно опустится в землю.       А каждый новый день теперь начинался с одного и того же вопроса.       Есть ли смысл?       Во всём.       Потому что теперь Ривай не рассчитывал дожить даже до весны.              

***

      21 декабря 854 года.              Дождь вперемешку со снегом опадал на землю и совершенно не скрывал слёз, сгущая краски траура. Подготовленная могила находилась ближе к забору, за ним стояло почти с десяток карет.       Представить себе Ривай не мог, что когда-нибудь ему придётся приходить на могилу не вместе с Евой, к Майклу. А на её собственную, в одиночестве.       А теперь он сидел, прижимаясь лбом к тёмно-бордовому закрытому гробу, не скрывая рыданий от тех, кто стоял позади. Он рыдал отчаянно, тихо и долго, каким его никто и никогда не видел. На его плечо хотела упасть ладонь Ханджи, но девушка так и не сделала этого, роняя в обе свои ладони лицо и отходя в сторону. Флок подставил своё плечо для главнокомандующего и уткнулся взглядом в яму, вырытую позади них, оставляющую только узкий проход с соседней, куда вот-вот должны были опустить гроб Евы.       Только Ривай никак не мог отпустить. Все попрощались, но он не мог встать, оторвать руки от гроба.       Ему потребовалось слишком много времени. И ему его дали. Однако и его не было достаточно, чтобы попрощаться с любимой. Не хватит и вечности.       Ривай хотел сказать так много, но уста его так и не разомкнулись.       Не уходи.       Не уходи.       Не уходи.       Ривай всё же встал, гроб стали опускать вниз.       Не покидай меня.       Не покидай меня.       Ева, не уходи.       Шум дождя стал почти незаметным звуком в ушах, как только первая лопата черпанула земли, с глухим звуком роняя её на крышку гроба.       Бам.       Ривай зажмурился, сцепив руки перед собой, утопая в собственных слезах.       Бам.       Бам.       С каждым ударом земли о крышку гроба Ривай вздрагивал, как от пули, всаженной ему прямо в сердце.       Его пальцы вцепились в запястье, нащупывая браслет с инициалами. Губы не издали ни единого звука, но клятва вечной любви осталась между секундной тишиной в нескончаемых, мучительных ударах.       Вскоре земля уже не так сильно била по гробу, яма заполнялась, а Ривая с его любимой разделял один лишь шаг. И он почти его сделал, уже приложил силу.       Но не смог. Он так хотел упасть к Еве, поверх её гроба, и утонуть под землей, обнимая её холодное тело.       С ней. Чтобы именно так закончилась его жизнь, чтобы ни один другой день не убивал его муками вины, что пока он был где-то далеко, она погибала в холоде леса. Что пока он уже был в пути, её тело остывало на холодном снегу.       Что он столько раз мучился от паранойи, а единственный раз дав слабину и доверяя мнимой безопасности, предал Еву, отправляя на смерть.       Яма наполнилась наполовину, когда на кладбище вошёл ещё один человек, быстро проходя к нужной могиле и встав позади всех, опуская взгляд серых глаз в землю. Букет сухих цветов почти хрустел в его кулаке, сжимающимся всё сильнее.       Уровень земли поравнялся, но большинство этого уже не застало, медленно уходя к воротам. Ривай ожидал, пока работники закончат, неподвижно стоя перед могилой и не отрывая взгляда от камня. Не веря, что на нём высечено имя его любимой, он всё же слышал, как позади кто-то приблизился.       Трой остановился рядом, укладывая букет у камня, и выдохнул.       — Мне жаль… Мне очень жаль.       Ривай не ответил. Кивнул работникам, стоило им закончить, и у могилы остались только они вдвоём.       — Кенни нашёл, кто это сделал? Те же?       — Хочешь поговорить об этом? — Скривился Ривай, медленно переводя взгляд в уголок глаза.       — Нет, извини… — Опустил голову Трой. — Я идиот… Просто в голове не укладывается. Я думал, что вы похороните её на том же кладбище, где и Майкл.       Ривай не ответил. Он сам бы хотел исполнить желание Евы, прекрасно зная, что в таком исходе она бы хотела лежать рядом с Майклом. Но ради Марии они похоронили Еву на дальнем кладбище, почти с противоположной стороны города. Для Марии Ева ещё жива, но не имела возможности приехать к подруге. Мария бы не выдержала такую новость.       Трой глянул в сторону, обратив внимание на ещё одну яму.       — Ривай, — обратился он, указав кивком. — Это для кого?       Мужчина не стал задерживаться. Последний раз глянул на камень, мысленно попрощавшись с любимой и обещая, что будет навещать её через день, и направился на выход. Медленно ступал вперёд, огладив другой браслет. Браслет Евы, который ему всё же отдали.       — Ривай!..       Он даже не замедлил шаг.       — Она бы этого не хотела, и ты это знаешь. Ты сильный, — говорил вслед Трой, догадавшись и опуская плечи. — Ты воин. Ты же боролся за этот мир, за жизнь. Разве можешь об этом думать? Ты обязан справиться!       А есть ли смысл?       

***

      2 января 855 года.              Дверь в кабинет распахнулась. На пороге стоял Ривай с тазом воды. В мыслях его не было освободиться от вещей Евы. Он никогда этого не сделает. Лишь хотел навести порядок. Смахнуть пыль, оставив ощущение жизни, пока он умирал, надеясь, что вскоре уйдёт за ней.       Слёз не оставалось, только усталость и режущее одиночество.       Ривай неторопливо перебирал документы, вчитывался в заковыристый почерк любимой. Сел в её кресло и читал всё, пока не нашёл в столе ещё одну бумажку:

«Я знаю, Ты моя награда

За годы боли и труда,

За то, что я земным отрадам Не предавалась никогда, За то, что я не говорила Возлюбленному: «Ты любим». За то, что всем я не простила

Ты будешь ангелом моим…

      Доброе утро, Ривай. Если что, это не мой стих. Я нашла его в сборнике. В том самом, который нам подарила Мария. Третья полка, вторая справа книга! Я не сильна в стихах, но это стихотворение мне так понравилось, я вспомнила нас с тобой и историю наших отношений.       Сейчас, наверное, мы с тобой, так сказать, на расстоянии. Я снова уехала на пару дней в город, а у тебя не вышло. Очень жаль, но я сейчас сижу и пишу тебе несколько писем наперёд, на каждый день из четырёх по одному письму! Круто, да? А теперь найди подсказку в этом тексте, указывающую на письмо на следующий день.       Но пока читай это, ладно? На самом деле, мне нечего здесь написать, кроме как напомнить, что я тебя очень сильно люблю и безумно соскучилась. И знание, что я написала это письмо заранее, ничего не меняет. Возможно, я даже ещё сильнее тебя полюбила за этот промежуток времени. Зависит от того, как много ты ворчал за эти дни, пока я не уехала. Кривишься сейчас, да? Не кривись. Морщины будут. Особенно между бровями, одна уже проглядывается. Ты сейчас к зеркалу пошёл, да? Я знаю тебя слишком хорошо, Ривай. Это наверняка значит, что мы хоть и не созданы друг для друга, но сами слепили достойную половинку для себя самих. Я правильно выразилась? Ты меня понял? То есть, я имела в виду, что в начале наших отношений мы не ладили, совсем. Согласись, тогда был только один шанс из тысячи, что мы приживёмся. Так и случилось.       Один шанс из тысячи. Представляешь?       И за этот шанс мы многому научили друг друга и научились сами. Я никогда так сильно не любила чай, пока не попробовала твой. Раньше я думала, что хорошо убираюсь, пока не научилась у тебя, хотя Майкл всегда поражался, как я вижу грязь. Он её у себя дома вообще не видел, в упор не замечал. Я научилась у тебя терпению, переняла многие взгляды на жизнь, стала более спокойной и уверенной.       Я обрела покой в твоей любви, Ривай       И знаю, что в моей любви ты нашёл будущее. Ты нашёл желание жить, хотя у многих из вас, кто пережил ад на Парадизе, это желание отбило, вырвало с корнем».       — Без тебя не хочу…       Если Ева вкладывала в свои строки один смысл, но теперь для Ривая он исказился, нанося удары вины и тоски по сердцу с каждым завитком чернил.       Платок упал на ладонь и был придавлен к глазам. Грудь Ривая затряслась от тихого плача, ему не хватало сил читать её письмо, но желание слышать в мыслях её голос с каждой строкой пересилило боль. Он хотел ощущать её всеми возможными способами, потому вытер лицо, руки, и продолжил мутным зрением вглядываться в строки.       «Я расскажу тебе секрет, окей ладно? И ты никому это не расскажешь! Ханджи в один из дней, пока мы сидели и занимались откровенным бездельем, опять сунула свой красивый нос в наши отношения и поклялась в честности, сказав, что ты изменился за год отношений со мной в лучшую сторону. Сказала, что я изменила в тебе даже взгляд. Ты стал куда расслабленнее, ибо раньше казалось, что под одежду тебе сунули пару иголок. Ты стал более разговорчив, спокоен, не рвёшься в никуда, перестал быть вспыльчивым. Хотя бы при мне перестал грубить в ответ на каждое обращение к себе. И ты научился говорить, объясняться. Тебе уже не так всё безразлично, потому что раньше это могло задеть только тебя, и было побоку, а теперь может взволновать нас, и тебя это беспокоит. Тебе важен наш покой, тебе важно наше будущее. Ты стал беречь себя, чего не делал никогда раньше.       Ты живой, Ривай.       Так, я сделала перерыв, потому что заплакала от того, что сама написала, и не хотела запачкать бумагу.       Наверное, сейчас ты думаешь, чем я там занимаюсь у Марии, и могу с уверенностью написать, что половину времени у неё я наглаживаю животик, как чёртову лампу Аладдина. Напомни мне потом рассказать историю об Аладдине, потому что ты сейчас наверняка не понял сравнение.       Надеюсь, что и ты там по мне очень сильно скучаешь, ждёшь и любишь. И не спишь в кресле, пока меня нет рядом! Спи нормально, понял? К сорока годам в один момент хрустнешь в спине, согнёшься и не разогнёшься. Я не собиралась любить раньше положенного дедушку с тростью.       Всё, иди, завоёвывай мир, никого там за день не побей.       Люблю тебя!       Не забудь про письмо на завтра. Если ты это нашёл в своём ящике, это не значит, что остальные где-то в таких же простеньких местах. Удачи!..»       Ривай быстро поднялся с кресла с листком в руках, уносясь в их комнату. Он ещё в самом начале письма нашёл подсказку.       — Третья полка, вторая справа, — повторял он себе по пути. Вошёл в комнату, подбежал к шкафу, находя нужную книгу.       Перелистывал страницы, нигде не находя письма.       — Ну же… Чёрт!..       Вылетел обратно в кабинет, перебирая все бумаги в столе Евы. И в своём.       — Пожалуйста, — молил он, поднимая одну бумагу за другой и видя лишь бесполезные для него записи. — Пожалуйста… Ева, поговори со мной ещё, ещё немного. Расскажи мне, кто такой Аладдин. Ещё одно письмо. Скажи, что ты его написала…       Но он ничего не нашёл, падая в кресло и ударяя подлокотник. Выдохнул и надавил двумя пальцами на веки, не давая воли подступившим уже болючим слезам. Его веки ныли от каждодневных слёз.       Ева не успела написать ему ещё письма. Ривай даже не догадывался, что и это письмо она написала в ночь перед их последним отправлением в Стохес. После которого он её и потерял.              

***

      17 января 855 года.              Прошёл месяц. Месяц, по ощущениям длиною в бесконечность, за который Ривай не принимал, злился, торговался с судьбой, умолял и медленно ступал к принятию.       Ривай не хотел оставаться один. Без Евы.       Он никогда не умолял. Но за этот месяц молился каждую секунду. В своих мыслях, держа в руках любую её вещь в их комнате, и рыдал, умоляя весь мир, чтобы он не поступал так с ним.       Ривай никогда столько слёз не проливал. Но за этот месяц множество раз засыпал на том же полу после того, как слёз не оставалось, как и сил, а Ева так и не возвращалась. Он оставался совсем один, запираясь в комнате, где всё еще осталось на своих местах, словно она вернётся.       Ривай умолял, надеялся, что всё это окажется шуткой. Что вот-вот она зайдёт в их комнату, с порога жалуясь на жизнь солдата, к которой никогда не была готова. Как раньше. Что мир ей не мил, что она голодна и вспотела. И что ей очень хочется чая, поиграть на укулеле, почитать книгу и лечь спать в объятиях Ривая.       А теперь Ривая оглушала тишина. Оглушала так, что невозможно было жить.       По штабу слонялось бледное привидение, что не обязывалось ни перед кем отчитываться, являться на службу и продолжать жить, будто у Ривая было на это желание.       Он закурил. Ту пачку, что в один из дней оставил Кенни у него в комнате. Кенни был единственным, кто со смерти Евы входил в их комнату.       И дело было не в том, чтобы в тлеющей сигарете забыться и самоуничтожаться. Крепкий табак в больших и глубоких затяжках быстро вызывал слабость в конечностях, почти душил. Так было легче потерять сознание, учитывая, что Ривай почти не ел, хоть и Ханджи каждый день оставляла поднос у его двери, прося вернуться к ним или хотя бы поесть.       На третьей сигарете приходила головная боль, а за ней — сонливость, после которой Ривай покидал реальность, где больше не было Евы, и уходил в сон, где она всегда встречала его за этот месяц.              

***

      Ещё один сон встретил Ривая лучами солнца, заливающими пол сквозь тонкие и светлые шторы. Просторная гостиная с привычным для того времени интерьером.       Ривай ждал, так было всегда. Он появлялся за пару минут до Евы и тратил это время на то, чтобы оглядеться.       Это была небольшая комната, гостиная, соединённая с обеденной зоной и аркой в кухню, где напевал женский голос.       Не Ева…       Ривай бы присел, но не стал, пройдя стол перед собой насквозь. При желании он мог проигнорировать, принять предмет за пустышку. А мог бы им воспользоваться, только ничего бы это не изменило. Его бы никто не заметил.       Он медленно прошёл к кухне, обойдя стол у окон, у которых появился. Женский голос становился ближе, пока он не увидел женщину тридцати лет, помешивающую содержимое кастрюли.       Ривай примкнул к дереву арки, выжидал.       И долго не пришлось.       Дверь хлопнула в коридоре, выход к которому был с другой стены. А за хлопком сразу же послышался детский голос:       — Мама, я дома!       Женщина не торопилась. Торопился Ривай.       Он прошёл через кухню, выходя в коридор, и заметил, как низкая русая макушка пропала за дверью рядом. Зашумела вода, Ривай вошёл.       Маленькая девочка десяти лет намывала руки с мылом, вымыла их большим количеством воды и вытерла мягким полотенцем.       Ривай рассматривал её, узнавая в ней ещё совсем маленькую его любимую. С теми же зелёными глазами, русыми, достаточно длинными волосами, доходящими до поясницы. С тем же живым взглядом. Маленькая Ева оглядывала своё отражение на наличие грязи на лице. Поправила форму.       Ривай подошёл ближе с неукротимым желанием коснуться её. Потрепать эти жидкие волосы, собранные в колоски. Поговорить с ней и услышать что-нибудь в ответ.       Его рука потянулась к ней, но Ева отпрянула от своего отражения, уходя к двери из ванной и проходя Ривая насквозь. Напоминая, что это всего лишь видение, а он здесь — гость.       Мама встретила Еву прямо за дверью, указывая на портфель, лежащий рядом с входной дверью.       — Чего бросила? Сразу на место унести не судьба?       — Я хотела помыть руки. — Подняла свои распахнутые ладони Ева, показывая матери.       — Помыла? А теперь быстро чтобы унесла свой портфель, переоделась и села за стол. — Женщина уже отступала обратно в кухню. — Побыстрее, и дневник принеси.       Мама не дала времени на ответ и вошла в кухню. Ривай наблюдал, как от обиды скривилось лицо девочки. Он бы с удовольствием её утешил, но девочке это и не нужно было.       Она высунула язык, показывая его вслед матери. Подняла кулак, замахнувшись и ударив им воздух. Ривай хмыкнул от лицезрения знакомого характера и проводил Еву взглядом по лестнице.       Через пару минут он уже сидел за столом, скрестив руки на груди и дождавшись возвращения Евы. Она шла до стола с улыбкой, в домашней одежде. Но улыбка сразу же пропала, как её глаза заметили стакан с недопитым вином у тарелки матери.       Ривай заметил, как Ева проглотила ком волнения. Уложила дневник со стороны матери, сухо поцеловав её в щёку и сев за свой стул напротив в круглом столе.       В этот день Ева не принесла ни единой причины, чтобы мать отчитала её, находя для себя возможность сорваться. Но Ривай знал, что произошло бы в другом случае.       Он никогда не говорил Еве, что знает намного больше, видел. Считал неуместным и лишь пару раз заговорил о семье Евы, и она отвечала ему честно. Только её частых смех меж слов указывал, что душевые раны не зажили. А Ривай не намеревался быть тем, кто их расковыряет. В его планах было их залечить или хотя бы помочь оставить где-то в прошлом, как Ева негласно и делала.       За столом дочь с матерью так и не обмолвились ни словечком. Ох, если бы Ева могла почувствовать, с какой тоской и скорбью, не мигая, глядел на неё этот не имеющий облика призрак. Кем она ему станет, что они переживут.       Как он будет её любить, вечно.       Ривай так хотел её коснуться, но не мог.       И так было каждый раз. Каждую ночь, когда он отдавался снам, где видел самые весёлые и не очень дни её жизни. Её испытания.       Каждый раз Ривай просыпался, давясь слезами и сжимая в руках ожерелье — причину, по которой он задержался в городе в тот день. Починенный сюрприз. Его мужчина должен был на закате вручить Еве, принимая десятки радостных благодарных поцелуев.       — Его починили! Ты это сделал! — хотел услышать Ривай в ту ночь.       Но в итоге рыдал у отделения морга, не веря, что Евы больше нет.       — Ты того не стоил, — прошипел Ривай, отходя от сна и швыряя подарок в ящик.       В первую неделю Ривай терпеть не мог эти сны, они мучали его. В следующую неделю он уже молил, чтобы в них он и умер, так и не возвращаясь в реальность.       А спустя месяц сны стали его зависимостью, утешением. Но не лекарством.       Ева во снах была жива, в его жизни — уже нет, а потому Ривай не хотел просыпаться. В реальности его ничего не ждало. Никто от него ничего не требовал. Он не интересовался расследованием, веря, что оно не сдвинулось с места.       Выбирался из штаба он только ради того, чтобы снова посетить её могилу в молчании. И чтобы отменить покупку мебели и выставить дом на продажу.       Риваю было плевать, что происходит в мире. В нём нет Евы. Плевать на службу. В ней тоже больше нет Евы. Плевать на ситуацию с Марией. О ней и о ребёнке Майкла Ривай думал только ради Евы, а без неё это больше не имело смысла. Когда-нибудь Мария родит, а за этим и смерть Евы раскроется. Эта проблема не коснётся Ривая, ведь нужно для начала дожить.       А Ривай до сих пор не планировал дожить до весны.