53. Казнить нельзя помиловать
30 октября 2022 г., 23:49
Примечания:
Трек для главы: Unfair - The Neighbourhood
***
Декабрь 840 года. Дом этой семьи располагался в дальней мира, в почти забытой деревне «Эйр», что хранила в себе самый главный секрет Главы «Клинков». Но не сберегла. Этого не должно было произойти. Себастьян и предположить не мог, — засыпал и просыпался каждый день, беспокоясь о сохранности самого ценного в своей жизни, — что одна из самых непримечательных ночей заберёт покой из его семьи. А первая пуля заберёт его жизнь, деля не только судьбу «Клинка» на «до» и «после». Себастьян погиб на своём заднем дворе, перед этим почти утонув в находящем его сознание сне. Не услышал шагов за спиной, не мог догадаться, что в его дом ворвались. Быть такого не могло — дом охранялся, окружён его подчинёнными. Да только он не знал, почитывая газету десятью минутами ранее, что в соседнем доме его людей бесшумно задушили, а после направились и в главный дом Главы. Его ошибкой было держать семью в секрете и не обложить её достаточным количеством охраны. Не рассказал другим, близким подчинённым. Они бы спасли. Но Глава думал, что уже достаточно. Что он сделал всё, что мог. Что опыт других подчинённых его не затронет. Себастьян просчитался. Пуля, угодившая ему в затылок и оборвавшая жизнь второго Главы в истории «Клинка», разбудила каждого в доме. Прогремела на всю округу. Началась казнь и не закончилась на этом, как за выстрелом в доме проснулись дети, жена. Их глаза открылись позже, чем конечности подхватили ворвавшиеся мужчины, уже не пытающиеся сделать своё дело бесшумно. Его жену звали Лин. Её схватили второй, ибо первым оказался самый младший сын Шон, лежащий в люльке при входе в спальню. Его аккуратно подняли, материнское сердце забилось быстрее, будто по чутью. Глаза её открылись, видя перед собой нависающего мужчину, тут же зажавшего ей рот близлежащей тканью. Она не успела среагировать, вытянуть револьвер из-под кровати, что следовало держать рядом жене такого человека, как Себастьян. Она не хотела думать о возможности нападения, но всегда готовилась. Но не успела. Сердце матери рвало на части, когда она услышала крики своих детей в других, соседних комнатах. Они плакали, и были за ней вытянуты в коридор, а потом — на первый этаж. Два мальчика, близнецы барахтались в руках мужчин, кусались, отбивались. Они молили о помощи, пытаясь докричаться до родителей. Их вывели на улицу, уронили на холодную, сырую траву. В тех краях снег выпадал редко. Там сыновья всё же увидели своих родителей. Сначала отца, что бездыханным телом почти упал с лежака в своём любимом уголке заднего двора. Темнота ночи не дала мальчишкам увидеть, как кровь их папы из пулевого ранения медленно растекалась по, будто мёртвой по осени, траве. Их папа по безобразному лежал, наполовину свисая с лежака, не двигался. Дети осознали, и тогда их крики должны были разбудить всех в деревне, чего не произошло. Никто к ним не придёт на помощь в ту ночь. До рассвета, когда всё закончится. Их крики попытались заглушить — раздражало. Получилось это на секунду, как детские, перепуганные глаза нашли и мамочку, в дальней части двора забитую. На её тело, голову, руки обрушились десятки ударов ног трёх мужчин, что стояли над ней, издевались, пока четвёртый присел перед ней на корточки, задавая вопросы. — Об… — не могла она выговорить от ударов, — обратитесь к другим Главам, к Груберу… Я не знаю… Не знаю! Мальчишки закричали сильнее, Лин увидела, как их вывели во двор, и теперь только молила: — Нет! Нет трогайте! Пожалуйста! Я всё скажу! Я всё вам дам, оставьте их! На её просьбы из дома вывели и дочку. Самую старшую Брианну, закончившую этим летом школу. Их с Себастьяном первенца двое мужчин почти перекидывали из рук в руки, как мячик одного из её братьев. Пока ноги спотыкались, но она так и не упала на колени. Затем Лин увидела Европу. Совсем маленькую, трёхлетнюю. Как же она кричала, боялась. Мальчики стали сильнее вырываться, биться. У одного получилось, и другой пришёл ему на помощь, вонзившись зубами в руку мужчины, хватающего его брата. Старший всего на пару часов брат не смог, а младшего ударом в спину повалили обратно. Они лишь хотели помочь маме, сестричкам. Хотели спасти, если этого не сделал их грозный, сильный отец, что погиб в их семье первым в ту ночь. — Не трогайте вы детей, нелюди! Умоляю! Лин не услышали. Брианна упала с лестницы, ломая ребро от удара о землю, на неё уронили маленькую Европу. Следующий выстрел близился, и нашёл свою цель в лице старшего ребёнка, но был уготовлен для младшей дочери Себастьяна. Перед смертью Брианна успела перевернуться, обхватить сестрёнку обеими руками, накрыть своим боком. В одиннадцать часов вечера двенадцать минут, спустя семь минут после смерти Себастьяна погибла его любимая дочка Брианна от пули, пронзившей её горло. Она пыталась, но не спасла сестрёнку, и через десять секунд за ней погибла маленькая Европа от выстрела в голову. Мальчишки остолбенели. Ещё совсем неокрепшие умы не были готовы к такой расправе над их любимыми сёстрами. Казалось, это лишь сон. Дурной, очень плохой кошмар. Из их горла даже не вырвался стон, крик. Только глаза смотрели, запечатлели, как обмякли тела их сестёр. Как кожу, пижамы заливала кровь. Пачкала чёрные от отца волосы Брианны. И шелковистые светлые от матери волосы Европы. Близнецы не верили и не понимали за что. Ещё один ребёнок на руках мужчины, совсем крохотный был на том же дворе. Новорождённый Шон плакал, не видя, тоже не осознавая. Мальчики не слышали, что отвечала на вопросы криком их измученная мать, только увидевшая, как погибли её дочери. Она кричала от собственного бессилия. От ужаса. Мальчики снова задёргались в попытке высвободиться. Но трое мужчин придавили их ногами. Один из братьев прижался лбом к земле и громко завопил от горя. Кричал один и тот же вопрос «За что?». Мать умирала вслед за дочками, от ударов, вся в крови. В своей же крови. Мужчина подошёл к ней, плюнул и взял за шкирку. — Смотри… любуйся. Это твоё наказание. Я перебью их всех. Потом тебя. Очередной удар сломал ей челюсть, перекрывал путь для кислорода кровью. Лин задыхалась и не могла больше говорить, но пыталась прокричать хоть что-то… Выходил только мучительный стон и кашель, пока она наблюдала, как мужчина пошёл к её сыновьям, сразу спрашивая: — Кто из вас Грант? К сожалению, один из них понял раньше, для чего мужчина спрашивал. Другой уже до этого понимал, что с ними будет вслед за сёстрами и не собирался лгать, если это спасёт брата. Прокричали ответ они одновременно: — Я Грант! — Я! Их рты не успели закрыться, как мальчишки обернулись друг на друга в ужасе. Мужчина изучал их своим недовольным взглядом, ища различия и жалея, что их лица уже были побиты из-за недавнего сопротивления. Он откуда-то знал, что один из них должен выглядеть хуже, болезненно от врождённого заболевания. — Я Грант! — закричал один из них надрывным от слёз голосом. — Он врёт! Бин врёт! Это я Грант! Я! Мужчина всё же ткнул пальцем, делая выбор самостоятельно. Не поверив ему. — Тогда Грантом будешь ты. Схватил не того, поволок в сторону. И тот, что оказался Бином в его хватке не сопротивлялся. А честность Гранта не спасла ситуацию. — Выживи, — последнее, что сказал Бин своему брату, когда его посадили на колени и подняли голову. — Он Бианер!.. Не!.. Через четыре минуты после смерти Европы погиб Бианер Оссейн от такого же выстрела в голову. Тогда и стены дома, стёкла, земля должны были содрогнуться от крика Гранта. Он кричал так сильно, оглушающе, забился головой о землю, когда его уже не стали держать. Его только бросили на землю, парень закашлялся от земли, попавшей ему в рот, от силы собственного крика, боли. Мужчина отошёл в сторону, где лежала Лин, пытаясь сквозь боль поднять сломанную руку, дотянуться до своего ребёнка. Мужчина придавил её руку, сломав трением ступни о землю ещё один палец. — Малыша забираем, пацана киньте в подвал и сожгите это место к чертям собачьим. Мелкий слабак сам задохнётся…***
30 декабря 854 года. Марлия. Кайлас. Отель «Клинок». Гости назовут это место отелем, а я слышала только Сердце-Сердце-Сердце. Прошло три неполных дня, как я здесь оказалась. Понимание обстоятельств обрушило на меня безумную тревогу от неизбежности. Одиночество, как один из самых главных страхов человека. Путь был словно закольцован, к концу я уже думала, что это издевательство моего разума. Трясло, головокружение проехало со мной весь путь, и его я помнила только обрывками. Всё началось с того, что по возвращении с кладбища меня накормил Трой. Ублюдок. В еду что-то подмешали, как тревожному зверьку в путь-дорогу. Чтобы не шумела. А потом всё было в тумане. Лишь обрывками видела окружение, небо, землю, людей. Слышала шум, тишину, и гул незнакомого мира. Мы ехали долго… было так холодно… А потом я увидела Марли. Не так я себе представляла встречу с этим миром, далёким. Соседняя страна должна была меня встретить в других обстоятельствах, может из-за командировки с разведкорпусом, как ездил Ривай. Но не так. Я осталась одна, с каждым часом удаляясь от места, что недавно назвала домом. Привыкла к нему, став солдатом и еле выдерживая нагрузку службы, приняла новую жизнь. Путь закончился задней парковкой отеля, как я поняла по разговорам других. Меня из кареты выволок Грант, хватая за шею. Тогда была ещё глубокая ночь, а здание почти мне было не видать из-за толпы одинаковых для меня людей. Все, как один. Бордовые. Грант согнул меня, пока делал вид, словно сумку вместо моей шеи держал в руках. Так и казалось! Как трофей. Здоровался со всеми вокруг, тащил меня вперёд, свободной рукой пожимая другие протянутые в знак приветствия. Ступеньки подъёма к заднему входу в здание быстро мелькали перед глазами, я почти не успевала перебирать ногами. — Эй! — рявкнул Грант, выпрямив меня. — Иди нормально. Ноги подводят? Увернулся от моего удара с головы. Сжал в ответ на шее сильнее. Кусок дерьма… Наши взгляды столкнулись в шуме вокруг. Я принципиально не оглядывалась, не смотрела на всех окружающих. Пошли они все к чёрту. Грант стал толкать меня вперёд, но я сопротивлялась до последнего. Вывернула голову так, чтобы снова глянуть ему в лицо. — Я убью тебя… В ответ он сначала затрясся от смеха, дёрнул меня вперёд, приговаривая: — Да-да, всё. Пизди поменьше, куколка… Мы с тобой потом поговорим. Со всем безразличием он довёл меня до двери. Приказал трём охранникам взять меня и унести внутрь, пока сам стал спускаться обратно вниз к остальным. Яркое, тёмное убранство этого места сверкало вокруг, за высокими мужчинами, окружившими меня и ведущими по лабиринтам отеля. А позади остались приветствия, радостные голоса. — Добро пожаловать домой! — кричали отовсюду, встречали вернувшихся «Клинков». От этого мне стало до ужаса страшно. Слыша это всё, я окончательно осознала, что вряд ли выберусь отсюда. Даже если выживу.***
Пятиэтажное здание, полное суетой самого обычного рабочего дня. Но для меня нулевой и минус-первый этажи стали личной, хоть и временной темницей. Вдали от дома, по другую сторону моря. В чужих владениях. Если гости, посещающие отель и подумать не могли, что в себе хранили подвальные помещения, то я уже ознакомилась и увидела изнутри обитель «Клинков». Мне так казалось, по крайней мере… Просыпаясь в очередной раз, а точнее, будучи пробуждённой чьим-то визитом, мне не нравилось видеть перед собой незнакомцев. Их было слишком много за последнее время. И каждый глядел с тем же странным вздором, что я обращала к ним в ответ. Но каждый из них кричал одно и то же. То же самое, что я слышала в первый день. Добро пожаловать… Вновь я проснулась в тёмной комнате, едва ли похожей на номера отеля. Однако очень похоже на тюремную камеру. Кто ещё, мать вашу?! Увидела перед собой девушку. Уже не удивителен бордовый цвет её юбки до колена, пиджака. Не Европа, и лучше пусть она ко мне заходит, иначе я выцарапаю ей глаза. Прошло три дня с приезда в это чёртово место и ни Грант, ни Европа ко мне не заходили. По звукам, голосам, я поняла, что здесь все праздновали. Слышала музыку, от которой становилось ещё хуже. Они надо мной просто издеваются… Девушка передо мной расплывалась. А как зрение прояснилось, я узнала её. Видела в первый день начала личного кошмара на незнакомом континенте. Слышала её голос среди других, когда мы подъехали, входили в отель. За ней стоял знакомый высокий мужчина. Приложила все свои силы, чтобы вспомнить его имя. Точно… Мартин Вука. — Привет, — присела та передо мной на стул, что подвинул для неё Мартин, оставшись стоять рядом. Слабость парализовала до кончиков пальцев ног. Огромных усилий стоило хотя бы поднять голову с подушки, оторвать спину с излишне мягкого матраса. Бордовый цвет резал глаз, напоминая открывающимся глазам, где я была. Не дома. И всё это не было сном. Свесив ноги с кровати, я глядела на незнакомку. Хватило сил только кивнуть. Не знала, что со мной происходило. Вроде бы, больше не накачивали через еду. Меня вообще не трогали, но мне было очень плохо, и самочувствие не улучшалось. Последние два дня я только и делала, что спала, а отвлекалась от сна, когда меня кто-то навещал. Устала слышать приветствия каждого, кто заходил, не хотела запоминать имена. Уже успела оценить, запомнить, даже предполагать со скрипом двери, с каким видом зайдёт очередной Клинок. Кто-то заходил с дружелюбно-мерзким выражением лица, а кто-то с не скрытым безразличием. Но оба варианта заходили ко мне, оставляли еду, проверяли мою скудно обставленную комнатушку с одной кроватью и пустой тумбочкой рядом. И уходили, запирая дверь. — Выглядишь дерьмово. Девушка, точно. Передо мной сидела девушка. Я, сидя в сгорбленном положении и сдерживая ещё одну волну головокружения, подняла на неё глаза исподлобья, — полностью поднять голову не было сил. — Представься, хрен пойми кто, — поелозила во рту вялым, полусухим языком. Даже сама поначалу не поняла, что я сказала. — Аккуратнее. — Тут же среагировал на мой тон Мартин, приблизившись и перекрыв своей огромной тушей в два метра ростом единственную лампочку и её свет с потолка. Спасибо, так намного лучше. А-то глаза режет. — Мартин, отойти. — Со скрипом стула повернулась на него девушка. Опять эти диалоги глазами. Я их терпеть не могла уже. Все они так делали. Мартин в итоге отступил, до последнего не отводя глаз от девушки передо мной. Она ещё пару секунд глядела на него, а после повернулась ко мне. — Эмма, — назвалась она наконец-то. — Ясно… Дверь снова заскрипела, за ней повторил мой голос с шипением, как у змеи. Уши резало ужасно. Пришлось поднять голову, чтобы понять, для чего Мартин это сделал. Но всё и без того ясно — новые лица пришли меня кормить. В комнату Мартин Вука завёз тележку с закрытым подносом. Довёз до меня, оставив рядом с Эммой. И встал за девушкой столбом, снова пронзая меня своим угрожающим взором. И ты пошёл к чёрту. — Пора есть. — Эмма сняла металлическую крышку с подноса с тарелкой полной еды. Мясо, овощи, гарнир, соус. От запаха мне стало только тошно. Эмма выжидающе сидела передо мной. Все они так делали, когда приходили: становились в углу и ждали, пока я доем или велю им пойти на хуй. — Не могу. — Опустилась моя голова, покачавшись из стороны в сторону. Руки упали к краям кровати с двух сторон. Лишь бы удержаться, а не завалиться вперёд, прямо лицом в тарелку на тележке. — Ты не ела ни утром, ни в обед. Ешь, говорю. — Не могу… Отстаньте уже от меня. Эмма цыкнула, скрипнув стулом. Я уже бы не увернулась, если бы она хотела меня ударить за неповиновение. Только зажмурилась, ожидая удар. Но она это не сделала. Моя голова приподнялась, замечая, что она лишь поёрзала, подняв одну ногу на другую. И как только я это сделала, она, как я поняла, оглядела моё лицо. Я не гляделась в зеркало очень давно. На голове наверняка колтуны, лицо вялое, может сине-зелёное. Не знаю… Глаза Эммы побегали по моему лицу ещё немного, затем она чуть поддалась вперёд, но её движение остановила упавшая ей на плечо мужская ладонь. Эмма медленно подняла голову на Мартина. — Без этого… Девушка фыркнула, изогнув брови. — Может, выйдешь тогда отсюда? Я не просила тебя идти со мной! — Да что ты? По-моему это я шёл кормить её. — Нет, Грант приказал Вука накормить её. Кто именно он не называл. Пока они стали спорить, я метнула глаза в сторону руки Эммы на её колене. На безымянном красовалось одно кольцо с огромным камнем посередине. Под ним ещё одно, не такое вычурное, но по всей окружности украшенное мелкими зелёными камнями. Всё понятно. — Эй? — Перед глазами защёлкали пальцы Эммы, возвращая меня в реальность. Похоже, что они закончили спорить. — Что?.. — Ты, правда, выглядишь нехорошо. Тебе надо поесть. — Не могу, сказала же. — Пф… Ладно. Эмма не сдалась. Какое ей вообще дело до меня? Ложка (мне приносили только ложки, без вилок и ножей) оказалась в руке Эммы. Мартин за её спиной выругался, оттянув её стул назад со скрежетом ножек по бетону, но Эмма одну руку завела под сидение и дёрнула на себя, привстав. Туда-сюда. Сранные ножки стула ходили туда-сюда, издеваясь надо мной. — Хватит! Дай я ей помогу! — Нет. Не хочет — пусть не ест. — Не надо. Я не буду, — прошептала я. — Эмма. — Мартин! Тишина, повисшая в помещении, стала моим спасением. Я не стала бы есть сама, — руки еле держала на кровати. Тогда Мартин сдался, перед этим предупредив меня: — Только дёрнись… Очень хотелось спросить, а что он мне сделает. Но Эмма опередила мои мысли, спросив: — Не кусаешься? — Зачем ты это делать собралась? — спросила я в ответ. — А тебе нужен ответ? Тогда прими за женскую солидарность. Как хочешь. Пересефона говорила, что переживает за тебя. Выглядишь ты паршиво, и надо как-то это исправлять. — За-а… Я не договорила, подняв голову снова, как по зубам ударила всунутая ложка, полная еды. Я машинально закрыла рот — еда соскользнула мне на язык. Зубы зажали основание ложки, как Эмма попыталась её оттянуть. — Отдашь? Ложку хоть не жри. Я приоткрыла рот, слизав еду. Ложку Эмма высунула. — Ты не отстанешь? — Нет. Ешь. Давай. Я не прошу тебя съесть всё. Но тебе может полегчать, если ты поешь. Ты когда-нибудь болела? Простудой, например. Естественно, да, так что должна вспомнить, что обычно пропадает чувство голода. Ты не ешь, и становится хуже. А как затолкаешь в себя еду, организму легчает. Тебе здорово досталось, так что еда пойдёт на пользу, как ни крути. Я набрала много всего, что хочешь, то и дам. Салатик? Мясо? Пюре? Могу отправить амбала за моей спиной за фруктами. — Щас, ага… — отозвался Мартин над нами. — Лечу и волосы назад. — Помалкивай, милый. — Пока глядела мне в глаза, Эмма чуть нахмурилась от слов Мартина, и махнула куда-то над собой другой рукой, будто отмахиваясь от назойливой мухи. В итоге поправила свои русые волосы, которые потеребил на затылке Мартин. Как они мне надоели… — Салат. — Кивнула я на горку чего-то зелёного, красного, оранжевого на огромной тарелке. За три минуты, не спеша, Эмма накормила меня с ложки, иногда напоминая часто жевать. Всё это происходило в полной тишине, мы не разговаривали, да и зачем это нужно. Ещё чего?.. Как ложка упала в тарелку, рука Мартина тут же телепортировалась с плеча Эммы в пространство чуть ниже, подавая ей ладонь. Эмма приняла её, уложив свою поверх, поднялась со стула, а Мартин откатил тележку. Они стали отходить к двери, как я заговорила: — Где… Трой?.. Пара обернулась на меня, переглянулись. — Он думает, что ты не хочешь его видеть. О, да Трой блещет умом… Я не хотела его видеть. Тошно от него. Но с ним хоть как-то было спокойнее среди их всех. Клинков. И он обещал мне что-то рассказать, чего не мог сделать на Парадизе. Но я только ответила: «Ладно», — и махнула рукой, позволяя им уйти и понять, что больше мне ничего не нужно. Дверь в коридор всё это время была приоткрыта. Я знала, что там полно охраны, но никто и звука не издал. До этого момента. Пока я не услышала голос Гранта и приближающиеся шаги. Так он оказался в проёме, почти столкнувшись с Вука. — О, вы уже закончили. Отлично. Пока Грант, похоже пришедший только с улицы, снимал с себя чёрное длинное пальто, и стал стягивать поочерёдно кожаные перчатки, сунув в карманы верхней одежды, Эмма и Мартин тихо что-то ему говорили. Его взгляд нашёл мой, направленный на них, один уголок губ дёрнулся к немного красным от холода на улице щекам. Но он слушал их, чуть хмурясь, и не говоря ни слова. Будто они отчитывались. Понятно было, что разговаривали они обо мне, и почти этого не скрывали, кроме пониженного почти до шепота тона. Один раз я услышала от Эммы «Ей нужен врач», но потом это всё превратилось в шушуканье. В итоге Грант махнул рукой, заканчивая разговор, состоящий только из реплик Вука и его ленивого кивания подбородком. — Пока, Ева. — Махнула рукой Эмма и ушла вместе с Мартином. Грант полностью заполнил проём, заливающий мою тёмную комнату светом. Его тень почти дотягивалась до моих ног. Я подтянула свисающие ноги под кровать, подальше от его тени. — Чего тебе? — Я обещал, что мы поговорим…***
Он выгнал всех. С коридора, с этажа. Завёл меня, проигнорировав просьбы идти медленнее, в помещение, похожее на пыточную. Со стендом разного оружия: пилы, ножи, несколько топоров, кусачек… Усадил на стул, пристегивая руки к подлокотникам кожаными ремнями. — А по-другому ты разговаривать не умеешь? Я следила за тем, как он отошёл к шкафчику у кирпичной стены, не ответив мне. Бутылку со стаканом отставил на столик рядом, где стоял и стул. Закатил рукава чёрной рубашки, поправил бордовый жилет. — Или ты, если я буду сопротивляться, станешь из девушки выбивать ответы силой? Грант не сдержался, посмеялся, пошагав к стулу, перед этим посмотрев на меня. — Меня за идиота держать вздумала? Ты солдат, в первую очередь. И ничего слабого, девчачьего в тебе я не увидел с нашей первой встречи… Сел, наклонился, оставив локти на коленях. — И, знаешь, очень интересно поглядеть вживую на солдата Парадиза. Как ты отбивалась, до последнего, противостояла моим людям. Это… интересно… — И что? Что тебе нуж… — Кто ты такая? — перебил он меня, устремив свои голубые глаза к моим. — Ева Уокер, да? Пиздёж. Откуда ты, нахуй, взялась? — Европа сказала, что вы всё уже обо мне зна… — Правду теперь говори. Мне не нужны лживые версии. — Какую? Я Ева Уок… — Пиздёж. — Я Ева Уокер! — Откуда ты, блять, взялась на Парадизе? — Приехала с другими эльдийцами в восемьсот сорок третьем году. Июнь. — Выдавала я ему ту же теорию, что давно придумана Эрвином. А что мне ему ещё ответить? — Что тебе надо, Грант? Просто скажи точно, что ты хочешь от меня. — У меня к тебе такие же вопросы. — Чего? Я его не узнавала. Лицо старого друга было передо мной, но каждое его слово, интонация, действия, отношение ко мне были чужими. Передо мной сидел чужой человек, незнакомец с лицом Гранта. Грозный и требующий того, что я не понимала. — Кто ты такой, Грант? — Ну, неужели… — Встал он, выдыхая. Ушёл в сторону, приговаривая: — Ты меня не узнаёшь, да? Дело в том, что я тебя тоже не знаю, но какого-то хуя твоё лицо мне знакомо. Ты же узнала меня, когда увидела, да? Там, в лесу. Я увидел тот ужас на твоём лице. Ты вовсе не ожидала меня увидеть. Совсем не ждала… Скажи мне, мы знакомы? — Нет… Удар ладони по металлическому столу заставил меня вздрогнуть. — Что тебя не устраи… Грант обернулся ко мне, раздувая ноздри от гнева. — Ева, скажи, мы знакомы? — Нет…***
Кровь. Повсюду я ощущала её. Моя вперемешку с кровью Гранта из разбитых костяшек. Он выбивал из меня правду, требовал её, почти срывающимся голосом. Голосом отчаяния, что почти вызывал во мне радость. Он сорвался, выпытывал из меня ответы, которые я ему дала, и с которыми он сам был не согласен. Извергал на меня поток ругательств, обвинений, вместо которых я слышала только звон, и будто отдаляющийся неразборчивый голос Гранта. Но одно я запомнила. Грант не хотел верить, что я не знала ответы на вопросы о снах. Не для этого он проделал такой путь. Он снова и снова повторял, что ему жизненно необходимы ответы. Что это очень важно. И он не готов был принимать, что единственный человек, которого он нашёл спустя столько времени, не мог дать решение его проблем. Столько было отдано сил, пережиты провалы в планах. Отданы людские жизни... И с его стороны, и с моей. И о каждой он жалел. Будто выл эти слова, выговаривая мне на протяжении всей пытки. Кричал, почему я просто не могу сдаться и сказать правду. И мне было радостно от того, как он переживал свой провал. Всё же он отпустил меня, падая на стул, перед этим разбив мне нос, губы, оглушив ударами по голове и в живот. Мне и до этого было плохо, но теперь я всеми силами держалась за сознание, наблюдая, как Грант переживал поражение. Как разбил бутылку о стену. Разбил костяшки рук, снова и снова ударяя по тёмному кирпичу. Глаза мне заливало кровью из раны за линией роста волос, но я отчётливо видела, как к нам забежали Европа, Трой, Персефона. А Грант рухнул на пол, глядя на свои покрытые кровью пальцы. Европа села перед ним, беря за руки, накрывая раны своими ладонями. Она что-то шептала ему, пока Палмеры окружили меня, отстёгивая. Грант это заметил, хотел ринуться ко мне, желая продолжить, но Европа оттянула его, говоря: — Хватит… Хватит с неё… Тогда он только поднялся с помощью подруги. Глядел на меня, как и я на него отёкшими глазами. — Трой?.. — Я здесь… — Я сказала правду… Я не знаю… Не знаю… Я не знаю… Клянусь… Европа увела Гранта к раковине, стала промывать его и свои руки. Как только моё ноющее тело было поднято со стула вверх, мне стало ещё хуже. Очень больно. И сил держаться за сознание у меня уже не было. Руки опускались с плеч Троя, глаза закрывались, когда я услышала: — Что это за кровь? — охнула Персефона. Наверное, это была она. — Она вся в крови… — ответил Грант незаинтересованно. — Нет! Вот! На сидушке. Посмотрите на стул! — Может месячные? — предположил Грант. — Я везу её в больницу, — последними были слова Троя.***
Сознание приходило тяжело, в руке — игла с капельницей. Это уже не смешно. Я не соглашалась на день сурка. Послеоперационная сорочка не спасала меня от прохлады помещения. Мыльно проглядывался женский силуэт в стороне, в углу — мужской. — Ева, привет, — мило улыбаясь, произнесла Персефона и накрыла своей рукой мою. — Э-э-э… где я? — прошептала я, накрывая лоб рукой. — В больнице. В женском отделении, — сказал Трой, сидя на стуле и нервно дёргая ногой. — Чт…что? — пискнул мой голос, как я попыталась приподняться. — Тебе надо поесть… — сказала Персефона и взяла с тумбочки тарелку с кашей. — Я тебя покормлю, можно? Да вы издеваетесь… Я еле кивнула и чуть приподнялась выше по согнутой постели. Персефона очень странно улыбалась, только в этой улыбке была грусть, вина. Я видела, как бы она ни пыталась скрыть. Её руки дрожали, от чего иногда каша падала с ложки. Персефона виновато улыбалась и черпала ещё. Когда половина была съедена, я приподняла ладонь, показывая, что сыта. — Спасибо. Она только кивнула. — Теперь объяснитесь. Живо. Что происходит? Что с лицами? Они переглянулись. — Хватит! Хватит, блять, общаться переглядками! Персефона опустила взгляд и вздохнула. — Ев… Когда у тебя были последние месячные? Я дёрнулась вперёд, понимая тему. — Какое сегодня число? — Пятое января, — ответил Трой. — Что?! — Тише. — Персефона огладила мою руку, но я сбросила её движение на середине. — Я беременна?! Тогда Персефона всхлипнула. — Уже… нет… — Персефона, объясни, блядь, нормально! Она резко встала, убрала тарелку, отвернулась от меня и запрокинула голову. — Я… не могу… Позову врача… — Выбежала за дверь со скоростью света. Как только дверь закрылась, ко мне подошёл Трой. Взял за плечи. — Слушай сюда, объясняю быстро. Твое дело: сделать так, как я говорю, иначе погибнут все твои близкие и ты сама. Ага? Я не понимаю ничего из того, что вы обсудили и что мне рассказал Грант о ваших снах. Но теперь он планирует тебя убить. Я смогу убедить его этого не делать, если ты будешь паинькой. Верь мне. Я на твоей стороне и больше не хочу крови. Я всё тебе объясню, после посвящения. Веди себя так, чтобы все были заинтересованы, чтобы ты была жива. Никогда не пререкайся, никто на самом деле из нас не желает тебе смерти после того, что нам пришлось проделать на Парадизе. Это дорого обошлось всем. Половине даже плевать на всю ситуацию, ясно? Никто в принципе не знает точных мотивов Гранта, он только отдал приказ, идя за своей целью по собственным мотивам. Не задирайся, прошу тебя! Ладно? Просто попытайся завоевать доверие людей вокруг тебя и тогда всё будет хорошо. Ты меня услышала? Ев? Услышала? Трой потряс меня за плечи. А мне осталось только кивнуть. Зачем ты ему доверяешь Ева?! Снова поверю тебе, урод. Терять мне нечего. Больше никаких возможностей нет. — Молодец. Грант ещё будет проверять тебя. Это в любом случае. Веди себя стойко, соглашайся с тем, что он велит. Но не ведись на чужие провокации. Держись пока ближе ко мне, но и других не отталкивай. Не вини Персефону. Она ничего до последнего не знала. Не хотела тебе зла, дружила с тобой, потому что сама этого хотела. Как и я… — Ладно… Ладно… Послышались шаги, и Трой быстро отошёл обратно. Зашел врач с Персефоной. Он начал объяснять мне всё, что произошло. Обрушил на меня поток объяснений, причин. Я потеряла ребёнка. Замершая на второй неделе беременность, вызванная вколотым эфедрином. Всё это время мне было плохо, ибо организм ещё не полностью отошёл от какой-то неправильной дозировки. Развитие плода остановилось, как предположил акушер-гинеколог, ещё на Парадизе. А окончательно мой организм отверг мёртвый плод на том самом стуле. Не описать, что я чувствовала. Это не было похоже на утрату, не скрою… Я ведь не знала, не планировала. Я не знала, что во мне был когда-то живой ещё малыш. Его и малышом не назвать. Две недели. Но мне стало до боли обидно, что я узнала об этом именно при таких обстоятельствах. Окружённая незнакомцами, выкраденная из места, что я называла домом, пока Ривай до сих пор думал, что я мертва. Но я была жива. Погиб ребёнок во мне. От любимого мужчины, который даже не узнал об этом и не узнает… Даже когда выберусь, — а я обязательно это сделаю, — не расскажу ему. Какой в этом смысл? — Есть ещё одна печальная новость… — произнёс врач, отвлекая меня от мыслей. — Впредь забеременеть будет практически невозможно из-за осложнений. Вам часто нужно будет наблюдаться у гинеколога, каждые две недели. Есть осложнения, но пока результаты некоторых анализов не пришли. Мне жаль… После этих слов врач убрал капельницу и вышел, а Персефона села ко мне на кровать. Вытерла мои только упавшие на щёки слёзы. Желая того или нет, я медленно опустила лицо на её плечо. — Прости… Пожалуйста… — Заплакала она вместе со мной. Крепко обнимая меня. Нас обеих обняли ещё одни руки. Это был Трой, севший с тяжёлым вздохом рядом. Сгрёб нас обеих к себе, выдыхая в макушки: — Мне очень жаль…
