57.2.
17 сентября 2025 г., 00:38
Примечания:
Ну что, завершаем эпизод с делами Клинков за закрытыми дверьми и потому с редким повествованием именно о Еве, пока она ждала заживления своего пальчика.
Предупреждение о метках такое же: главная гадость — "упоминание наркотиков", "насилие", "жестокость", "пытки" и немного (или много, не знаю) сумасшествия в конце.
Плейлист к главе: https://t.me/ffsofarosenrot/2065
8 февраля 855 год.
Позднее торжество, проходящее в центральной части города Маунт Клэйв, медленно подходило к концу. Уставшие девушки разбрелись по залу, стараясь незаметно прибрать причёски и поправить надоедливые маски, сползающие по лицу. Музыканты на сцене уже не так энергично отдавались звучанию, наигрывая в унисон лёгкую музыку, подходящую недолгой паузе перед последним танцем. В закрытых комнатах особняка догорали страсти некоторых из гостей. Они пытались улизнуть обратно в толпы, будто их и не покидали. А слуги глядели вслед, затем, тяжело вздыхая, проходили в опустевшие комнаты, чтобы прибрать оставленный погром. Одна из таких пар, бесконечно в торопливой ходьбе пытающаяся поправить наряды на себе и на партнёре, последний раз огляделись, пропустили выходящих и вновь вошли в главный зал.
Они хотели быть незаметными. Кому они нужны? Определённо, никому.
Но один взгляд, где-то из ближайшего уголка зала на долю задержался на них. Точнее, на их отражении в стекле окон. В нём же бликами плясал весь зал. Мужчина, искавший и нашедший уединение в зоне выхода к узкому балкону, идеально сливался оттенком своего дорогого костюма с тенью. Он давно повернулся к залу спиной, лицом — к приоткрытой дверце, из-за которой в помещение поступал свежий воздух. И он не был сдержан в количестве выпитого за этот вечер, потому и вялый взгляд выдавал меру его опьянения.
Он не хотел быть здесь. Даже опоздал, явившись к середине торжества. И отправиться домой он тоже не стремился.
Супруга оставила его почти сразу, в тот самый момент, когда он быстро осушил бокал, который ему в руки не с первой попытки смог всунуть близкий друг. Жене стоило только неодобрительно посмотреть украдкой в сторону своего мужа, как у него уже лопалось терпение, взгляд кричал не начинать сцену.
— Винсент, дорогой… — хихикая, но шипя от стиснутой челюсти, настаивала супруга, даже не проговаривая полностью замечание, ведь он всё понимал.
В беседе с мужчинами Винсент не раз замечал следящий женский взор. Они поругались через полчаса. Так, что за весь вечер супруга поблизости больше не оказалась. Он видел её где-то среди людей, чтобы только утвердиться, что не улизнула в объятия любовника, и не подарит публичный позор хотя бы в этот вечер. Точно не в ближайший час-два.
Винсент не собирался подходить к жене и в это мгновение, даже и не думал о ней. Но в отражении на стекле толпа стала редеть, и потому он без труда смог заметить зону с диванами, где среди всех он быстро увидел её благодаря пёстрой маске. Сразу перед тем, как услышал её громкий смех. Он ознаменовал одно: сама жена до автомобиля уже не добредёт. А потому мужчина наконец решился повернуться к залу передом. Но только ради поисков собственного телохранителя, хотя предполагал, что тот так и не вернулся, и где-то в этот же момент до сих пор не высунул руку из-под чьей-то юбки. Возможно, уже второй или третий раз за этот вечер.
Потеряв ещё десять минут для поиска и ожидания, продумывая выговор телохранителю при встрече, Винсент устал стоять. К нему уже перестали подходить. Как официанты, так и знакомые. Едва ли улыбнувшись вслед другому бизнесмену, что прошёл мимо под руку с юной девушкой, что годилась ему во дочери, он наконец сделал шаг от окон.
Лавируя среди компаний, Винсент быстро добрёл до зоны отдыха, которая до сих пор, среди всех остальных, осталась в немалом объёме. И в большинстве своём состояла из женщин и их детей, которым некуда было деться. Те, что были слишком малы, уже зевали и сонно оглядывались. Старшие, хоть и устало прикрывали глаза, моргая, но всё равно, — будто им впервые было дозволено оказаться в такой интересной компании, — слушали разговоры взрослых. Интриги, сплетни, которые уже не стеснялись обсуждать их матери. Дети откровенно «грели уши» и пользовались тем, что их не отправляли следить за капризными младшими, которые уже ничего не хотели, кроме мягкой подушки, а потому не отрывались от пышных юбок матерей. Женщины же продолжали громко смеяться и прыгали с темы на тему, будто часов ранее им не хватило, и на редкие тихие вопросы детей о том, когда они наконец поедут домой, лишь злобно шикали и вновь погружались в разговор.
Мужчины в этой компании тоже были. Один из них — младший брат Винсента, которому и принадлежал бал-маскарад. Арчибальд Бенишу. Он стоял рядом со своей женой и мельком глянул на брата, что наконец перестал сливаться с предметами мебели и, думал он, по собственному желанию присоединился к другим гостям. Другие трое мужчин расположились за диваном, слушая своих жён, и тихо между собой поражаясь их навыку раздуть нелепицу в главную сплетню в их обществе.
Для Винсента, только подошедшего к этой зоне, большинство из присутствующих были знакомыми даже с масками на лицах. И потому он не переставал сжимать вспотевшие кулаки, когда супруга потеряла всякий стыд. Она вела себя слишком ярко, громко и энергично. Муж ранее постоянно напоминал о приличиях, но выпитое количество вина сделало её ещё более забывчивой. Или же ей было плевать на осуждение в глазах мужа. В противовес беспросветному пьянству, которым страдал её муж. Боролся, но никогда не достигал достаточно уровня стойкости, чтобы отказать протянутому алкоголю из рук приятеля, что было пару часов назад. Она устала за ним следить. А потому позволила самостоятельно упасть в эту яму.
Он стоял недалеко, прямой, гордой статуей. И глянув на него, она бы искренне удивилась, что за прошедшее время и предполагаемое количество выпитого, он крепко стоял на ногах. Она бы фыркнула, глупо пошутила, а мужчина в ответ едва ли взглядом её коснулся, но сильно злясь, потому что ему было не смешно.
Он хотел забыться. Хотя бы на один вечер. Но безумная тревога будто отрезвляла, не давала алкоголю взять его тело.
Мужчина, пока его жена даже предположить о его состоянии не могла, стоял совсем близко и погибал от бравшей верх паранойи. Потому что очень много скрывал за последнее время. Хотя, в начале им совершённого, он места себе не знал из-за прилива энергии от одной мысли, что успех наконец-то где-то не за горами.
Но время шло, он знал, на что шёл и что ему грозило. Слышал о том, что происходило в других городах, и чувствовал, что круг суживался с каждым днём. Настолько, что уже касался границ Маунт Клэйв, и Винсент не мог не чувствовать чужое дыхание на своём затылке, как и всем телом — скрытое наблюдение.
Он ждал. Очень долго ждал. Сам не понимал, как время шло, но ничего не происходило.
И теперь ему от собственного ожидания становилось неспокойно. Будто над ним издевались тишиной, бездействием.
День за днём, в ожидании, когда к нему явятся на порог, он думал и искал подтверждения наступлению в каждом шорохе. Казалось, он стал внимательнее, как никогда. Для всех он старался не отличаться от себя прежнего. Телохранитель, единственный введённый в курс дела, задавался вопросом, как его босс был настолько уверенным, ведь последнее дело было слишком опасным. Но мужчина его вечно уверял, что всё будет отлично, хотя с каждым днём тишины всё меньше в это верил. Даже немного жалел о содеянном, но обратного пути не было, а ошибку его уже не исправить.
Обстановка была похожа на затишье. Перед точно надвигающейся бурей. Иначе быть не могло.
Потому и от того самоуверенного мужчины не осталось и следа. Всё чаще Винсент начинал оглядываться, как только покидал дом, и постоянно теперь вызывал на смены своего телохранителя, ни разу за почти что два года он ещё не использовал свои умения по назначению. Теперь же его босс ждал момент за каждым углом, за который побаивался заходить.
В последние два дня Винсент вообще не желал выходить из дома.
Но, ещё за несколько дней до этого, в его кабинет, поздним вечером, влетела вихрем супруга, что только вернулась непонятно откуда. Винсент предполагал, что губы её были красны не от зимней прохлады, а настроение приподнято не от щедро отданной суммы за свои новые серьги. Винсент чувствовал за ней шлейф одеколона другого мужчины. Она быстро оказалась на коленях своего мужа, не успевшего даже полностью отодвинуться от стола, и протянула конверт с приглашением на бал-маскарад, а приглашающим был его брат. Тогда он поразил в самое сердце жену, отказываясь посетить бал.
Покоя Винсент не видел весь вечер, когда жена переходила от расстройства к открытому бешенству за его отказ. Она не ожидала, ведь никогда ранее он не говорил ей «нет». Не могла поверить, что отказывался посетить праздник собственного брата, ведь не знала, что отношения их за последний год мало были похожи на семейные.
И теперь, — Винсент не стерпел давление супруги, всё же согласился приехать, но к середине бала, — она бы не заметила, насколько её мужу было неуютно стоять так близко с братом. В его ещё более отрешённом поведении никто бы не нашёл истинную причину.
Потому что Винсент предал собственного брата ещё месяц назад.
Он очень плохо умел сдерживаться, играть роль невинного, незнающего. Но Арчи был слишком увлечён своей женой, праздником, что играло на руку его старшему брату.
Ища момент, когда появится пауза, чтобы обратиться к супруге и намекнуть, что им стоит покинуть бал, Винсент глубоко вдохнул, скрестив руки на груди и мельком слушал разговоры за зоной отдыха.
Он стоял так очень долго, до момента, пока тема не ушла к обсуждению жизни детей, их роли, наследства. Винсент не терпел всё, что касалось детей. Не планировал, зная, что бесплоден. И если жена принесёт неожиданную новость, то их брак треснет, ведь ребёнок точно не от него. Возможно, это будет открытым признанием собственной ненависти к супруге, которую не выбирал, — судьба старшего сына всё решила за него. И хоть в чём-то Винсент хотел бы на неё повлиять: намеренно не делился собственным диагнозом с женой, чтобы при объявлении беременности застать врасплох и молниеносно подать на развод. Освободиться, а последствия его не волновали.
Ему так сильно не понравилось, что брат даже поддержал поднятую тему, веселился, и показывал полную заинтересованность в жизни его гостей. Расспрашивал и делился собственными планами. Винсент нашёл в поведении брата и причину, почему в пригласительном на бал был пункт, что можно было приводить и детей, хоть ранее никогда не видел, чтобы на маскарады приходили всей семьёй.
Старшие же дети сидели смирно, привыкшие. И именно их достигло обсуждение.
Одна из матерей подхватила возможность похвастаться своей дочерью, пока та смущённо опустила голову. Девочку уже вовсю представляли обществу, готовились сосватать. Винсент знал, что её судьба, как и его когда-то, уже предрешена. Стоит ей достичь совершеннолетия, как он сам получит приглашение на свадьбу.
Винсент сочувствовал ей.
В тот же момент его глаза дёрнулись к силуэту брата поблизости. Только этого хватило Винсенту, чтобы вновь преисполниться ненавистью, потому что младшие, по образу жизни их общества, всегда получали свободу, пока на плечи старших падали обязательства за благополучие всей семьи.
Винсент думал бы об этом долго. Если бы за диванами обсуждение не достигло других двух юных гостей. Среди всех мужчина особо на них засмотрелся, ибо два парня отличились, сняв свои маски от усталости их носить.
Сердце Винсента тревожно кольнуло от первого впечатления — узнаваемости. Винсенту что-то показалось в них знакомым. Он сам не понимал, что. Непроизвольно Винсент стал вслушиваться в беседу за диванами, которая касалась именно этих двух подростков, — как предположил об их возрасте мужчина.
Женщины, желавшие выдать своих дочерей как можно скорее в жёны, к ним нескрыто приглядывались и расспрашивали.
— А вы братья-близнецы? — не постеснялась одна из них.
— Нет, — покачал головой парень, пока его брат тихо хмыкнул и закатил глаза, будто часто такие вопросы слышал. — Но у нас совсем небольшая разница. Десять… Или одиннадцать месяцев, да?
— Одиннадцать, да, — подсказал другой и продолжил: — Мы не близнецы, но понимаю причину Вашего вопроса, — мы очень похожи. Маркус младше меня, но среди всех в нашей семье даже средним не приходится. Есть ещё два младших брата, тоже с маленькой разницей, меньше года. И ещё один совсем маленький, едва научился ходить. Их здесь нет, к сожалению. По понятным причинам, остались с матерью дома.
— Вот это да! — не сдержалась супруга Винсента, отлипнув спиной от дивана. — Ваша мать — героиня! Пятеро детей, всё мальчики! — Другие женщины удивлённо охнули и зашептались. — Родила двух старших красавцев погодками, как и младших, так ещё и решилась на пятого. Наверное, она просто без ума от вашего отца! — Винсент поморщился, как только его жена звонко рассмеялась от собственных слов. — Простите за мою нескромность, но мы знаем её?
Старший из братьев-подростков, с неполной улыбкой опустив задумчивый взгляд, крутил у своих коленей маску с мордой чёрного волка, которую носил ранее весь вечер.
— Я так не думаю… Она не любит шумные компании. Да и отец с годами их редко посещает. Возможно, только ради того, чтобы показать мир, как и нас — обществу.
— Ваши родители, уверена, чересчур красивы, раз у них настолько очаровательные сыновья получились! — решила озвучить замеченное другая гостья, ткнув локтем свою дочь.
Оба парня синхронно и слишком похоже наклонили головы в знак благодарности за комплимент.
Винсент, чувствуя, как вдоль позвоночника пробежался холодок, уже без всяких стеснений долго стал разглядывать братьев, чтобы понять, что же для него показалось так знакомо.
Старший из братьев, до сих пор не назвавший своё имя, обладал тёмными, почти чёрными, длинными волосами, которые были собраны в высокий хвост, но всё равно длиной оказались ниже плеч. Такого же цвета были и у его младшего, названного Маркусом, но намного короче, что только прикрывали его лоб и коротко пострижены у висков. Оба брата в чертах лица, как многие замечали, были слишком похожи. Бледным цветом кожи, даже глазами, что сияли одинаковым светло-голубым оттенком, с едва ли заметным проблеском жёлтого, ближе к зрачку. Потому и казался их взгляд будто волчьим, хищным, когда каждый в зоне отдыха встречался с ними своим изучающим взором.
Два брата не хотели показаться отталкивающими, потому и открыли лица, зная, насколько грозно выглядели, как контрастировали их глаза с масками волков. И из-за этого вполне открыто отвечали на вопросы, ибо никто их не знал, как и они — всех поблизости.
— Маркус и?.. — поддержал разговор Арчибальд, указав кивком на двух подростков.
— Вульф, — представился старший. — Маркус и Вульф — наши имена.
— Хм, необычно.
— Да, — переглянулись братья, — родители придерживались темы происхождения, откуда мы родом, выбирая имена. Хватило их запала только в самом начале — на нас двоих.
Толпа вокруг одновременно рассмеялась. Но среди всех другой мужчина решил озвучить и своё замечание:
— Вы ранее сказали, что другие братья остались с матерью. Могу ли я предположить, что, в таком случае, вы здесь с отцом? Кто он?
Глаза Вульфа поднялись и проскользили по толпе, окружившей зону и диваны. И, когда Винсент ощутил собственное неровное дыхание и дрожь в коленях, ему стало ещё хуже, ведь глаза парня на долю остановились на нём. Он простоял так, ни шелохнувшись, будто под прицелом, но как взгляд Вульфа достиг его, остановился на долгую секунду, так и ушёл дальше.
Винсент совершил роковую ошибку.
Не послушал голос собственного предчувствия, кричавшего ему бежать, и решил остаться на месте, лишь бы не выдавать себя. Не поддаваться, рассчитывая, что сглупит, если так поступит, и его тревога — лишь проделки уже измученного разума от бессонницы и знания, что его вот-вот может настигнуть. Не здесь же. Быть не может. Это просто бал. Никто за ним сюда не сунется.
— И правда, — едва успев проглотить напиток и поспешив поддержать вопрос, заговорил другой гость, — кто ваш отец?
Подтверждением небезосновательных опасений Винсента стали слова старшего из братьев. Вульф прокашлялся и ответил коротко, зная, что этого будет достаточно:
— Лиам Бейкер.
Ужас пробрал Винсента с головы до пят, а сковывающий страх от озвученного имени и фамилии был соразмерен удару в голову.
Его уши заложило, а давно пустой бокал почти выпал из задрожавших рук.
Винсент даже боялся оборачиваться, оглядеть зал. Остолбенел, наконец поняв, почему подростки были ему так знакомы. В них он видел одного из тех, кого знал очень хорошо, кто мог за ним явиться вот-вот. А теперь получил подтверждение, — да только поздно, — что именно это и происходит. Не настолько уж глуп, чтобы не понять и не вспомнить примеры из далёкого прошлого. Теперь и он сам стал их частью.
В звоне в ушах, от резко поднявшегося давления, он нашёл силы, чтобы медленно отступать к месту, где сидела его супруга, и слышать дальше, что говорили у диванов:
— Лиам Бейкер, один из списка главных гостей — ваш отец?! — Как по струнке вытянулась компания мужчин, оглядываясь в разные стороны. — Нам очень хотелось с ним познакомиться поближе! Где же он? За весь вечер не видать!..
— Дорогая, — поправляя воротник своей рубашки, торопливо нагнулся Винсент к уху сидящей перед ним жены, — нам пора… Мы уходим.
— Что?! — ахнула она, поднимая голову. — Нет! Ты обещал, что приедем к середине и поэтому останемся до конца!
В мужчине не было сил пререкаться:
— Сейчас же.
Но супруга настолько обозлилась, что обернулась и почти оттолкнула его одной рукой, как ей позволяло сделать положение сидя.
— Оставь меня! Я никуда не пойду!
Винсент выпрямился, думал уже поспешить, чтобы спастись.
Как вдруг:
— Кстати, — поднял руку Маркус, засияв с братом одинаковой, для одного Винсента — зловещей улыбкой, — вот же отец!..
Направление руки парня указало прямо на Винсента, что он снова замер. Многие обернулись, ещё сильнее пугая. Ибо он понимал, что указывал парень не на него… а Винсенту за спину.
Винсент обернулся так, что шея хрустнула. Почти задрожав и теряя самообладание.
Но никого он не увидел. Только последний танец, в котором кружил зал. Обилие цветов нарядов гостей, как они проскальзывали мимо. Неузнаваемые, безликие.
Маски животных, птиц, мифических существ или едва прикрывающие глаза одурачивали Винсента, что встал с ужасом в лице и в каждом мимо мелькающем человеке искал его. Своего плача, что всё-таки пришёл за ним.
Винсент не стал ждать. Заместо оцепенения его взяла паника. Потому он стал спасаться.
Расталкивая людей вокруг, он громко пыхтел и бранился, вечно оглядываясь. Он вообще не хотел осматриваться, но стал искать своего потерянного телохранителя, обещая ему строгое наказание, что он так и не оказался за большую часть вечера рядом. Когда так был необходим, ведь Винсент оказался в опасности. Буквально на грани жизни и смерти.
Мужчина бежал, как позволяла толпа, которую всеми со всеми имеющимися силами приходилось расталкивать. Словно плыть против течения.
Винсент уже не мог не оглядываться, чувствуя, зная, что за ним тень, не принадлежащая ему. Он чувствовал, как она кружила поблизости и нагоняла.
— Прочь с дороги! — кричал мужчина, оттолкнув официанта, что тот выронил поднос, а напитки со звоном разбитого стекла растеклись лужей по паркету.
Столкновение заставило Винсента замедлиться, обернуться, поскользнувшись.
— Ви-и-инсе-ент…
Найдя опору в ком-то поблизости, он вертел головой, лишь бы найти последнее необходимое ему подтверждение, что побег его был бессмыслен.
Но, зацепившись за кого-то в толпе вокруг, он нашёл, что вынудило почти что завопить мольбу о прощении.
Среди нескончаемого количества масок и силуэтов он смог выцепить знак. Он буквально сам ворвался во внимание. Как проскользнувший мимо кадр. Золотой квадрат, с изогнутой буквой, сияющий красными камнями. Едва ли заметный, как украшение, но служащий для Винсента, как осуществление его главного страха за последнюю неделю.
Он почти достиг спасения, — высокие распахнутые двери уже были видны впереди. Винсент смог достичь их, но не было времени улыбнуться собственной победе. Он выбежал навстречу свежему воздуху и пространству, где не было такого количества людей.
Как вдруг на его плечо упала чужая рука.
Со вскриком Винсент обернулся, видя перед собой брата и одного из сотрудников.
— Винсент? — обеспокоенно оглядел Арчи брата. — Что с тобой? Почему так резко ушёл? Неужели не останешься на последний танец и завершающий салют?
— Нечего делать. Уже конец. Не стану ждать.
— Твоя супруга осталась в зале и…
Не желая задерживаться, с отдышкой от спешки, Винсент едва смог выговорить вопрос о своём телохранителе и его местоположении:
— Где Пауль?
Арчи нахмурился.
— Понятия не имею.
Взгляд младшего брата поднялся на сотрудника, и тот, сжав губы, предположил:
— Последний раз о нём я слышал от парней из охраны. Говорили, что он с девушкой шёл в сторону запасного выхода и…
— Сукин сын!..
Винсент понял, где был его телохранитель, и рванул с места, уносясь по коридору.
Арчи глядел в спину брата странным взглядом, как тот уже скрылся. Винсент вновь почти бежал и был уверен, где искать помощи, ведь сам наказал телохранителю оставить машину прямо за зданием, а не увозить на парковку. Для быстрого доступа.
Достиг выхода напуганный мужчина быстро, пробегая по служебным коридорам, заставляя взвизгнуть работниц, которых встречал и отталкивал в стены.
Он сбегал и не стыдился, что оставил жену, казалось бы, на растерзание, пока сам планировал покинуть город, скрыться. Однако Винсент знал, что те, кто объявил на него охоту и отправили главного хищника, придерживались строгой политики в отношении причинения вреда невинным женщинам. Даже если бы было не так, оставленная жена — последнее, о чём Винсент думал.
Облечение дало ему наконец вдохнуть, ибо в глазах уже темнело от недостатка кислорода в бегстве, — выныривая из шумного, освещённого здания в темноту подворотни, он увидел движение в единственной машине; что телохранитель выполнил приказ.
Винсент даже не думал побрезговать, понимая, что местом для уединения с дамой его давно обнаглевший телохранитель выбрал их автомобиль.
— Пауль! Пауль! — кричал Винсент, уже слабо держа бег до машины, ведь она была так близко — его спасение. — Пауль, чёрт возьми, натягивай штаны и заводи автомобиль! Заводи этот блядский автомобиль!
Тогда Винсент затормозил, нахмурившись и тяжело дыша.
Он увидел, как тени внутри авто задвигались, и всё вдруг замерло.
— Пауль?..
Автомобиль качнуло, послышался скрип с другой стороны, невидимой для Винсента. Тени нескольких пар ног вытянулись под автомобилем и неровно двинулись вдоль.
Девушка.
Винсент увидел, как девушка держалась за расслабленные, так и не стянутые лямки на её платье, маски на лице не было, а тушь разводами от слёз стекала по щекам.
А затем Винсент увидел своего телохранителя, и как удушающая, крепкая хватка обвивающих рук сковала его шею, что сам Пауль пытался, но не мог вырваться. Высокая, широкая тень, что была крупнее самого телохранителя, последняя выплыла из тени.
Винсент дёрнулся на шаг назад, увидев напавшего на его телохранителя человека.
— Вука…
— Привет, Винсент, — хмыкнул Мартин.
Ком встал поперёк горла, Винсент, пытаясь его продавить, посмотрел на ссутулившуюся девушку. Мартин проследовал и своим взором, куда обратил внимание мужчина.
— Ступай…
Одновременно с приказом незнакомка утратила всю свою напускную тревогу. Вместо напуганной эмоция мгновенно преобразилась в облегчённую от завершения представления. Она вздёрнула подбородок и растянулась в улыбке, шагая ближе и мимо Винсента, который понял, насколько лёгким способом смогли обезвредить его телохранителя.
Осознавший подставу Пауль едва ли смог дернуться ей вслед.
— Ах ты… сука!..
Мартин сжал его в шее ещё крепче, что тот захрипел и стал безуспешно вырываться, чтобы хотя бы вдохнуть.
— Что тебе нуж…
Громкий всхлип от приложенной мгновенно силы перебил Винсента.
В тот же момент, как он осознал, раздался и хруст.
Отныне бездыханное тело в качестве наказания было высвобождено из раскрывшихся рук Мартина Вука, — телохранитель с безобразно свёрнутой шеей упал к ногам своего босса.
Винсент отпрянул, дрожа во всём теле, мечась глазами по его телу у своих ног. Крик застрял в горле в тот же момент, как он услышал, как кто-то к ним присоединился.
— Винси-и-и…
Мужчина резко от обращения обернулся и увидел его.
Нагнавший палач пропустил даму в здание, а сам, потушив недокуренную сигарету о стену, ступил под свет настенного фонаря.
— Лиам…
Волчья маска была отброшена в близстоящую урну следом за сигаретой. Мужчина расслабил воротник с бордовым, как и весь его костюм, галстуком. И медленно стал приближаться.
— Почему убегал, Винси? Я увидел тебя, хотел для начала хотя бы поздороваться, поговорить по-человечески, а ты сбежал, что пятки сверкали. Почему? Не желал меня увидеть, спустя столько лет с последней встречи? Или, ещё существующая в моих воспоминаниях, гостеприимность тебя всё-таки покинула?
Наступление заставило напуганного мужчину сделать шаг за спину, вдавившись спиной в автомобиль.
— Я не…
— Оставь это, — цыкнув, произнёс Лиам, продолжая наступать. — Тебе известен процесс и причины для суда Первых Головорезов, так к чему оправдания начинать?
— Суд?! — Винсент почти врос спиной в металл и, ужаснувшись, вытянулся в лице. — За что?!
— За что? Разве тебе не принадлежит что-то, что стоило и мне рассказать? Или не ты сам не совершил то, из-за чего я, на самом деле, крайне разочарован, потому что знакомы мы очень давно? А я не люблю терять друзей. Друзья нам важны, мы их очень ценим и оберегаем. Мы же были друзьями? Разве нет?
Винсент только попытался вновь заговорить, но суровый взгляд и последующий удар в зону рёбер согнул его пополам. Мужчина взвыл одновременно с тем, как Лиам схватил его за воротник и снова ударил спиной о металл автомобиля. Все страхи уже давно отразились в выражении лица и речи Винсента. Мужчина дрожал и скулил, зная силу и влияние Головореза перед ним, что несравнимо было с влиянием его собственной фамилии в городе.
— Это серьёзное обвинение! Я не понимаю, за что! Давай поговорим!..
— Так почему не пожелал этого раньше? Слишком много времени прошло, а оно нам сейчас крайне важно. Сам в курсе, не так ли? — Удушение сковало горло Винсента, что тот не мог вдохнуть. А свирепый взгляд и шёпот обвинения от Первого Головореза прожигали насквозь. — Мой тебе совет, Винси, хотя он так и не понадобится: когда что-то гложет, не ищи спасающего облегчения в беседах с любовницей после воодушевляющего соития. Она продаст тебя без промедлений за гарантию безопасности и неприкосновенности… Знаешь, даже неинтересно стало, когда в череде происходящего, и раззадоривая себя охотой на таких, как ты, я понял, что путь до тебя оказался такой короткий. Ты меня разочаровал, Винси.
Внимание мужчин привлекло движение в двери в здание, из которой вышли три человека. Сыновья Лиама без интереса, скорее, уже для ближайшего завершения вечера, вышли и встали в стороне, прилипнув спинами к стене. И Винсент на них почти не смотрел, как выпал из расслабившейся хватки, роняющей его на землю. Ошарашенный его взгляд был прикован к своему брату.
Арчибальд последним вышел из здания, оглядев происходящее. Задержался взором на мёртвом телохранителе и ступил ближе. Отсутствие удивления, бездействие всё сказало за него.
— Ты, — прошипел Винсент, кашляя и прощупывая собственное горло. — Т-ты… чёртов предатель!
Ответ младшего брата был столь же краток, как и его реакция на происходящее, и не менее объясняющей причины:
— Это ты, Винсент, предатель…
Мартин вторгся в пространство напротив, не дав двум братьям заговорить о большем.
— Арчибальд, я велел тебе остаться в зале. Это была единственная просьба! Последний танец закачивается, все ринутся в сад для салюта. Раз уж не проконтролировал соблюдение плана, тогда проследи, чтобы после никто сюда не забрёл.
— Да… — заскрежетал челюстью мужчина, обогнув печальным взглядом брата, лежащего на сыром асфальте. И перед тем, как вновь вернуться в здание, тихо проговорил: — Прошу прощения, хотел удостовериться, что всё проходит, как оговорено. Уведомьте меня, как закончите…
Как только дверь с хлопком и скрежетом ключей в замочной скважине закрылась, а Винсент, замирая, наблюдал за этим, Лиам присел перед ним, хмыкнув.
— Я объясню, Винсент. Ты не жилец… — мужчина наклонился, коснувшись шёпотом уха Винсента. — И предстанешь перед судом Первых Головорезов за нарушение трёх пунктов омерты: сговор, употребление, наркоторговля и вмешательство в присоединение города к Клинку. Но ты можешь…
Резко приблизившийся Мартин оказался в уголке зрения Лиама, молча приостанавливая речь своего названного старшего брата. Он оглянулся, замечая, что вновь им решили помешать.
Среди всех ранее мелькающих автомобилей и карет в узком проезде в подворотню, один автомобиль не промчался мимо. Замедлившись и погасив фары, он затормозил, не проезжая в узких въезд. Из одновременно открывшихся дверей вышли мужчины. Их узнали мгновенно, стоило показаться под единственным фонарём на пути.
— Уинстон? Оливер? — Удивился Мартин, проходя ближе и видя, как Покорённые Европы остались в тени, исключая вероятность быть замеченными лишними глазами из редких окон. Мартин и Лиам знали, что этому не произойти, но подзывать их ближе не стали, предполагая, что те прибыли ненадолго.
— Смотрю, вы весело проводите время… — Сцепил руки за спиной Уинстон.
— Очень. — Поднялся из сидячего положения Первый Головорез. — Какими судьбами?
Ответил ему Оливер:
— Послание. Из Сердца.
Стряхивая несуществующую пыль с рукавов, Лиам фыркнул, наклонив голову и нахмурившись.
— Я не понимаю. Письма уже не в моде или вы, новое поколение, за голубиную взялись, да птичка заплутала?
Покорённые Европы переглянулись, едва улыбнувшись.
— Это важно, и Европа посчитала, что послание Главы и напоминание от неё самой необходимо передать из уст в уста. — Оливер сдержанным в озвученном для чужих ушей не старался быть. По уже имеющимся предположениям Покорённого, лежавший перед ним в луже и рыдающий, Винсент информацию унесёт с собой на тот свет, даже услышав то, что не следовало.
— Европа напоминает Вам, — продолжил Уинстон, — что прошла неделя с объявления нарушения мирного договора с Ястребами, и как вы, Головорезы, покинули город для выполнения своей миссии. Потому она просит вас при первой возможности явиться в Сердце для Совета. Глава хотел бы узнать ваше мнение, собранную информацию вне Кайласа и поделиться, что было обнаружено им в пределах главного города.
— При личной встрече, не иначе…
Я пожалею
Я утону
Ненавижу
Ненавижу
Ненавижу
Гори в аду, Грант, за испытание, которое вновь заставляешь пережить. Как же жестоко. Почему он просто не может оставить меня в покое?
— Держи. — Моя рука без секунды промедлений обхватила топор, ноющие мышцы из-за тренировок отозвались спазмом от веса. — И покажи мне и всем остальным, на что способна.
Грант сделал шаг за спину, не сводя с меня глаз; в тот же момент схватили Киллиана и поволокли в сторону. Тогда остались мы одни.
Преданный своим другом парень, рыдающий и хватающийся за голову. Он не переставал умолять, не переставал выть и оглядываться в поисках помощи.
И я, что нависала над ним, точь смерть с косой. Палач и последний человек, которого он увидит перед смертью. Без единого сомнения, полная желания причинить страдания. Самой себе. И настолько же полная сочувствия ему.
Прости меня
Пожалуйста, прости меня
Он тоже повторял это слово. С каждым моим шагом вперёд по окровавленному снегу он только и шептал: «Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста». Стал уползать, продолжал рыдать и умолять. Толпа вокруг шумела сомнениями, в ожидании моих действий.
Топор бил меня по ногам, повиснув в расслабленно повисшей руке.
— Пожалуйста, я прошу, не надо… Я бы всё сказал, но ничего не знаю. Я клянусь… Я клянусь!
Слова не имели для меня ни доли смысла. Я всего лишь палач, которому поручили казнить его. И этим самым доказать свою преданность, — уверена, дело было не в демонстрации возможностей. Не сдались они Гранту. Он только проверял меня. Давно планировал это, поэтому и взял на дело.
Рука заныла так, что я поморщилась, но смогла её напрячь, поднимая вверх. Точно так же, как когда-то в блеске закатного, кровавого цвета солнца возносил топор к небу убийца Майкла.
«Он испытывал то же самое? Муки совести, сомнения, жалость?».
Нет. Потому что Майкла убили. Те же люди, что стояли вокруг.
Те же, кем стала и я.
Прости меня
Размах руки сопровождался единственным звуком, который я не подавила — стон. Из меня не вырвалось ничего, кроме грёбанного стона. В тот же момент, как топор в моей руке рассёк воздух и, с последним вскриком парня, пробил его шею. Мои ноги были испачканы брызгами крови. Топорище застряло, и мне пришлось приложить силу, чтобы вытащить его.
Парень больше не кричал. В его широко распахнутых глазах, обращённых мне, угасала жизнь, а меня оглушил вздох толпы, как чего-то цельного. Одним голосом все вокруг ахнули. А затем кричали, поддерживая или ужасаясь.
Почти завалившись назад, я вырвала топор. И вновь, без секунду на сомнения, ударила.
Ещё.
И ещё.
Никто не испытывал ни капли жалости к Майклу, когда я кричала остановиться, умоляла так сильно, чтобы его не трогали.
«Майкл тоже был бы очень сильно разочарован, Ева».
Но это не имело смысла теперь. Потому что я уже тонула.
Как Ривай и предупреждал.
Хватит.
В лицо мне брызнула кровь. Не моя. Не Майкла. Не Ривая или Марии.
А потому мне стало плевать.
Я замахнулась вновь, но прикосновение и приложенная сила в чужом обхвате топора выше ладоней отбросила на шаг назад. Мои руки до сих пор не отпустили вознесённый над головой топор.
— Хватит, я сказал. — Грант глядел на меня строгим взглядом. И тут же, придя в себя, я отпустила орудие. — Ты в поряд…
— В полном, — я перебила, не успел Грант договорить. Вытерла лицо рукавом и шмыгнула носом. — От меня ещё что-то требуется?
Грант покачал головой.
— Нет.
— Отлично.
И я зашагала. Куда-то вперёд. Мимо толпы и людей. Сквозь опадающий снег и леденящий ветер. Вдоль домов, навстречу темноте.
Руки были мокрыми. Казалось, что ноги тоже.
«Ты уже утопленник, Ева. Они всегда такие. Мокрые и неживые. Утопленники ничего не чувствуют. И ты тоже больше не должна».
Кончики пальцев кололо, словно с них стекала вода. Я подняла руки, оглядывая и видя… что на них не было чистого места. Кровавые, что с рукава капало, пропитывая чистый снег на земле, которого достигла, уходя. Пачкая и его.
Я всегда так делала: приходила и всё пачкала.
— Нет… — Попытки стереть кровь были пустыми. Такими же, какой я себя чувствовала. — Нет… нет… нет…
Ева!
— Нет… Нет…
Я продолжала тереть. Сгребла снег, чтобы очистить руки, зарывалась в него по кисти. И вынимала такие же бордовые руки. Как и вся моя одежда.
Всё было бордовое.
Ева!
— Нет… нет… нет… Я не могу… — Ноги запутались друг о друга, пока я безуспешно пыталась стереть кровь. — Не могу… Не могу…
На лице что-то застыло, и я непроизвольно почесала щёку, нос, чувствуя ещё больше сырости. Только очищенная ладонь вновь стала красной. Моё лицо тоже было в крови.
Всё в крови.
Я в крови.
— Ева!
Я вздрогнула. Передо мной стоял напуганный Трой, схвативший за плечи развернувший к себе. Пар из его рта окатил меня теплом, глаза шокировано изучали с головы до пят и обратно.
— Куда ты?! Зачем ушла?
— Что?..
— Я звал тебя, бежал за тобой! — Снова тряхнул меня Трой, как вдруг замер. Его шея дрогнула, а брови печально свелись на переносице. — Боже… Прости меня…
— Трой… Не на…
Мужчина напротив тут же прижал меня к себе, стискивая, что я не могла вдохнуть.
— Я знаю… — Мужские, крепкие и очень тёплые руки ощупывали меня, Очень тёплые, Теплее меня. Чище меня. И пачкались об меня. — Ты вся замёрзла, чёрт возьми… Зачем ушла?
— Трой, я…
— Я знаю, что ты видела. Знаю, что приходилось чувствовать. Боже, Ева, прости меня. Я не думал, что всё так окажется…
— Трой, я у…
Он отстранился, вновь оглядывая меня и касаясь щеки, что-то усердно стирая.
Не что-то.
Кровь.
— Ничего. Это ничего. — Трой постарался заразить меня своей успокаивающей улыбкой. Как раньше. Когда всё было хорошо. — Я уберу.
— Тро, я уб…
— Не переживай. Я понимаю. Понимаю. Убивать тяжело. Слишком тяжело.
— Нет. — Я вырвала руку из его ладоней, пытающихся хоть чуточку согреть. — Нет, Трой. Я убивала. И убью.
Трой, замерший напротив, смотрел на меня с полным непониманием.
Я кивнула. Ещё раз. Ещё и ещё.
— Я убью. Я убью… Гранта.
— Чт…
— Да, Трой. Я убью его. — В его лице отразился ужас. Он замер, не моргнув. — Я убью его. Клянусь. Я сделаю это. Как мы и договаривались, перетерплю. Я выберусь, я не буду частью всего этого, не смогу. Но он меня так просто не отпустит, — ты сам сказал. Я не прощу, он поплатится, он не выживет. Но я всё сделаю ради свободы, настанет день — и я убью его…
***
10 февраля 855 год. Женская рука медленно прошлась по расписанной стене, на которой не нашлось бы свободного места. Наследие, знания, история были частью обрисованной от руки карты. Европа берегла её, несколько лет назад реставрировала и использовала чаще, чем кто-либо другой. Детальная карта всей Марлии занимала стену от пола до потолка. Повёрнутая так, что южная часть начиналась от одного угла, а холмы северной черты касались другого. Границы регионов тянулись тёмным цветом и изогнутыми линиями, специально вышитые гербы были прилеплены к названиям городов, как и флажки, указывающие на уровень обстановки. Огибая пальцем область Кайласа, Европа так и не сняла красный флажок — не имеет смысла трогать, по её же предположениям, ещё ближайшую неделю. Наблюдать, как большая часть ближайших городов пестрили жёлтым цветом, ей было неприятно, тревожно. Рука ушла дальше, перебирая пальцами и касаясь одним тонкой линии реки, к другому городу, с которого неизвестно, когда уберут такой же красный знак. Барбадес. Один из тройцы городов-основателей. Родина большинства старожил Клинка. Название было вырисовано чёрным, но Европа, поддавшаяся воспоминаниям и воображению, будто видела, как буквы кровоточили, отражая боль, оставшуюся в тех землях. Как много крови товарищей было пролито, а дороги усеяны гильзами. Дольше пары секунд Европа не хотела вспоминать те годы и, испуская едва уловимый, горький вздох, прошла дальше. Касаясь пометок, названий городов и тонко проведённых линий, Европа остановилась у одного из соседних. Маунт Клэйв, находящийся между Кайласом и Барбадесом. Девушка потянула за ручку встроенного, выдвижного ящика. Он выкатился вперёд, обнажая рассортированные папки. Европа вытянула одну из них и стала раскрывать, медленно оборачиваясь и толкнув ящик, что податливый механизм затянул его обратно в стену. В этот же момент в противоположной части комнаты с грохотом открылись двери. — До-о-обрый вече-е-р! В комнату ввалился Ли Эванс. С усталой походкой, горькой ухмылкой и потрёпанным видом он миновал двери, сразу оглядывая присутствующих. Рубашка на нём была неправильно застёгнута в нижних пуговицах, а сверху они были нетронуты, оголяя чернильные рисунки до самой шеи. Из нагрудного кармана что-то висело, а помятый пиджак валялся за углом в коридоре, где Ли его выронил от усталости и даже не заметил. — Добрый, — сидя в кресле, недалеко от карты, отозвался Грант, не отвлекаясь от записей в книге. Не заправленная перьевая ручка оставляла царапины, незаметные рельефные выемки под пропечатанными строками. — О боже… — Европа оглядела вошедшего с явным недовольством. — Этот вечер тебя помотал… Мартин сидел на одном из диванов в середине комнаты и поднял взгляд, отлипая от шахматной доски на журнальном столе. Эдриан сгибался напротив, и даже не отвлёкся, продумывая ход своих фигур на доске. Ли вялой походкой прошёл мимо и опрокинулся через подлокотник дивана, падая спиной на свободное место. — Он поимел меня, Европа. — Ли приподнялся и, закинув руки за голову, оглядел шахматную партию за столом. — А вы тут, что? Мозги себе лишний раз плавите? Нынешних проблем мало? — Занимаем голову на полчаса чем-то отвлечённым, — отозвался Эдриан, двинув свою фигуру на доске и, в ожидании хода соперника, тоже упал на спинку дивана. Оглядел Ли и насупился, удивительно добро хмыкнув. — Похож на ту самую половую тряпку богом забытого бара на отшибе. И пахнешь так же. Отсюда чую. На критику своего внешнего вида Ли отреагировал лишь смешком и таким же несерьёзным тоном. — Мыться тогда не буду сегодня, лишь бы тебя отпугивать. И, вообще-то, я работал, а не отдыхал, хоть и мой вид говорит об обратном. Даже с учётом того, как меня, главного гонца, мотает по стране и даже за её границы, я всё равно чаще тебя хотя бы на свет выхожу. Эдриан поднял недобрый взгляд, но Ли он никогда не пугал. В ответ только со всем имеющимся злорадством поиграл бровями и не сдержал улыбки. — К чему это? — С напряжением в челюсти спросил Эдриан. — Ну-у… У тебя же, по новостям с осени, должно было стать вдвое больше свободно времени. Но ты как пропадал, тихоня-одиночка, так и пропадаешь. Эдриан только открыл рот, но раньше заговорил Мартин: — Дело говорит, кстати. — Я думал ты его лучший друг, а не мой! — Ли почти подпрыгнул от удивления, что Мартин с ним с ним согласился, а это редкость. — Иногда из твоего рта вылетают правильные замечания. А ты… — Мартин поднял пешку и, прежде чем сделать ход, ткнул ею в сторону Эдриана. — Ты и правда по-прежнему нелюдимый. Что-что, а именно в этом я тебя не понимаю: сколько избегал высоких званий и любой ответственности, потом резко, несколько лет назад, отозвался и взял пост Капо Оштена, а в сентябре его поспешно покинул. А толку? Всё так же не видим тебя. Или Бобби помогать ездишь? — Не езжу я никуда… — на долгом, тяжёлом выдохе ответил Эдриан, опуская взгляд в шахматную доску. — Без меня справляется. Достаточно редких писем, в которых немного советуется. — И как? Он готов вообще был? — Не останавливался Ли, продолжая скалиться. — По силам-то ему городом управлять вместо тебя теперь? Это было резкое решение с твоей стороны, а у него жена вроде как беременна. Это большой стресс для малыша Бобби. По швам скоро лопнет от такого количества забот. Ты его бросил! Не стыдно? — Сказал же… справляется, — уже почти что шипел сквозь стиснутую челюсть Эдриан, вновь сверля в Ли дыры. А тот заёрзал на месте червём, почти получив желаемое и подставляя Эдриана поднятой темой, затрагивающей его дела и прошлое. Лезть всем вокруг под кожу, зная больные точки, вытягивая в разговор и лакомиться успехом в полученных эмоциях от людей — любимое занятие Ли, пока всё вокруг не понимали, как его до сих пор не убили. Как раз перечитав содержимое папки, Европа бросила её на стол, рядом с шахматной доской, чем привлекла внимание мужчин. Но взгляд её обратился только к Эдриану, как и слова: — Ну, конечно. Ты всегда так делаешь. Что-то решаешь и ставишь перед фактом, а окружающие должны кивать и подстраиваться… Справляться. Эгоист чёртов… Девушка как быстро подошла к столу, так и развернулась, прервав зрительный контакт с Эдрианом и вернувшись к доске. Эдриан же отвечать не стал, вернувшись к партии шахмат. — У-уф, — Ли зашептал в пределах узкого пространства диванов, и вытянулся в лице, оглядев сидящих рядом. — Она до сих пор, после осени, в тебя стрелы мечет, да?.. — Ли. — Теперь Мартин не терпел редко изменившуюся, хоть и непонятную ему самому обстановку. — Оставь это, камикадзе. — Не поднимая взгляд из книги, громко заговорил Грант и перевернул лист. Из всех он был самым терпимым к Ли, ведь тот был ему другом с юношества, а потому и не высказал ничего за провокацию. Не имело смысла — Ли неисправим. Потому Грант лишь оборвал поднятую тему более важной и требующей подробности. — Как успехи в барах? — Двое порченных, — досадно прицыкнул Ли в ответ. Теперь Грант всё же посмотрел на него поверх книги. — Ничего толкового. Поэтому отвёз их на чистку к Генри, а не к нам. — Чёрт… — Европа печально опустила голову от услышанного. — Точно ничего нет? — Ничего. Абсолютные пустышки. Никакой иной связи, кроме тех первых из Тесака. От бара, с которого всё началось, ситуация уже сдвинулась, и Клинки искали и находили торговцев, открыв несколько других заведений намеренно. Однако, в любом случае, время было самым дорогим ресурсом, не считая жертвы среди людей, и каждая вылазка обязана быть полезной. Мартин, в повисшей тишине от провала миссии Ли, сделав ход на доске, решил сменить тему. — Так вот почему ты выглядишь, как олицетворение алкоголизма в смеси с нищетой. Весь твой вид кричит о том, как отрывался, а не работал. — Я работал и слился с людом на всё сто! — возмутился Ли. — Он там как свой, стараться не обязательно, — добавил Эдриан. — Вы меня ненавидите, и даже не скрываете этого… Ли не договорил, запрокидывая голову, как почувствовал чужое прикосновение в зоне на груди, где был карман, ставший более лёгким. — Это ещё что такое? — С брезгливостью Эдриан присел обратно и держал на вытянутом пальце смятый кусок ткани и кружева. — Не знаю… — Не поднимал голову Ли. Мартин отвлёкся от шахмат, став разглядывать вытянутое над столом. — Что… — Это… Оливер, что до этого молча стоял рядом с Европой, громко подавился, понимая, что было в кармане, а теперь — на пальце Эдриана. И ухватился за спинку дивана, сгибаясь от нахлынувшего смеха. — Господи, как вы забавно выглядите со стороны! Глаза выпучили!.. — хохотал молодой парень. — Это всего лишь женские трусики! Вам ли не знать, как они выглядят. — Женские трусики?! — отпрянул Мартин. — Это?!.. Да тут очки нечем вытереть! — Точно! — Ли уже потянул обе руки, чтобы, осознав, забрать отставленное ему. — А ну отда… Но Эдриан, мгновенно со сказанным, уже запульнул жалко похожим на нижнее бельё куском ткани обратно в Ли. А сам пожелал вымыть руки, что и отправился сделать. Ещё сильнее расхохотавшись от того, как Эдриан вышел за порог, вытягивая собственные руки, Оливер почти завалился на пол. С довольным выражением лица Ли оглядел «сувенир» и покрутил его на пальце. Европа отвлеклась и выгнула бровь в наблюдении за происходящим. Грант же остался безучастным, всё своё внимание приковывая к книге в руках. — Да ладно вам! Это своеобразный пригласительный, не пугайтесь! Я был занят делом, пришлось сегодня отказать. Вот же грязная сучка Милли! — Это оружие массового поражения! — Ретировался Мартин с дивана. — Чёрт возьми, убери это нахрен отсюда! Он отступил одновременно с тем, как Ли встал и пошёл к выходу. — Ладно-ладно! Приведу себя в порядок — и вернусь… — Прошёл Ли в двери. — Бу! В проёме появился Эдриан и тут же сделал шаг в сторону, как от проказы, недовольно буркнув: — Идиот… Камикадзе, смеясь и крутя на пальце подарок девушки из бара, пошёл на поиски собственных апартаментов и пиджака. Мужчины вернулись к столу, и забыв ход игры, согласились начать заново. Но двери не успели закрыться, как на пороге оказался Изуро Китч. Он не задерживался, преодолев пространство до диванов и уже находя сидящего в кресле Гранта. По пути, в эти несколько секунд, он не задумывался о преградах, и потому едва толкнул журнальный стол, где справа стояла шахматная доска. Фигуры от толчка скользнули по лаковому покрытию, некоторые упали за край. — Эй! — рявкнул Мартин, взмахнув руками. Эдриан, сидящий напротив, промолчал, едва метнул взгляд в спину Изуро и стал поправлять фигуры, расставляя на места. — Ослеп? Аккуратней нельзя было? Изуро обернулся, поправляя очки на переносице. — Прошу прощения… Спешку вошедшего Грант заметил сразу и опустил книгу. — С возвращением, Изуро. Что-то случилось? — Решил сразу дать знать о том, что не успели перехватить. — Газеты упали на край стола, вблизи от папки. — Ознакомься, пожалуйста. Грант медленно поднял стопку, пока Изуро снял пальто, стал разматывать шарф на шее и вытер очки, запотевшие от резкой смены температуры. — Что? — не отвлекался от игры Мартин, но озвучил предположение: — Снова жмурики? — Снова? — Присев, непонимающе спросил Изуро. — Неужели сюда уже дошёл новостной поток? — Нет. Это я знаю. Сам недавно вернулся. Грант же молчал. И искал недолго то, что хотел ему показать Изуро. Глаза пробежались по новости, мужчина тихо хмыкнул, приподняв брови. И отбросил первую газету. — Найден труп в границах города Вилюй. Обожжённый, что живого места нет. На месте оставлен топор, а из области сердца торчали опустошённые шприцы, с остатками наркотических веществ. Личность до сих пор не установлена. Шприцы отправлены на экспертизу. Берясь за пешку, Эдриан спросил: — Кто из твоих братьев? — Обожжённый, — повторил деталь из озвученного Мартин, так же двигая вперёд свою вторую белую пешку. — Пламя и всё, что с ним связано — почерк Лиама. К тому моменту Грант ознакомился со второй газетой. Но озвучил описанное в новости сам Изуро, когда и эта газета была отброшена на стол: — На железнодорожной линии города Бештау найден труп. Кто-то связал его и ещё живого бросил под приближающийся поезд. Намеренно это сделали в слепой зоне, — машинисты заметили человека на путях слишком поздно. На оставшихся частях тела найдены множественные гематомы, не досчитали одно ухо, во рту следы недавно вырванных зубов, и на путях их не нашли. Значит, что их лишили раньше. Личность установлена, как и вид наркотика, который нашли в его крови. Героин. — Андре? — предположила Европа. Мартин покачал головой. — Андре не любит так заморачиваться: пытать, мучить, а потом ещё и везти до железной дороги. А Коди… Вот в нём достаточно жестокости, чтобы так поступить. — Ни одного имени. Уже хорошо, — заметила Европа, облегчённо выдохнув. Грант с остальными ознакомляться не стал и поднял взор к Изуро, сцепившему пальцы в замок. — И?.. — Три выпуска не успели остановить. — Опустил голову Изуро. — Но остальное урегулировали. И я уверен, что за время, которое потратил на дорогу, оставшиеся тиражи уничтожили. Инна займётся деталями, и после выйдут или опровержения, или дополнения именно с необходимыми нам деталями. — Инна осталась с Верой? — Да. Завтра я вновь поеду к ним, чтобы полностью быть уверенным… — Всё в порядке, — постарался успокоить Грант неосведомлённого в последних событиях Изуро. — И, к тому же, встреча с Первыми Головорезами уже назначена. Они прибудут через пару дней. И там же я обсужу с представителями прошлого поколения, как из этой ситуации выбраться. Поверь, всё выйдет удачно. — Изуро, — обратилась Европа, подойдя ближе, за спину Гранту. — Мы полчаса назад обсудили информацию, которую привёз Мартин, и что было изложено в письме от Лиама Бейкера. Как раз хотели повторить всё цельно, подытожив. — Выудив маленькое фото, вложенное поверх листов в папке, девушка вернулась к карте на стене. — Тебе тоже надо узнать, что не дошло к вам с Инной в отъезде. Европа подняла канцелярскую кнопку, протянутую Оливером, вонзила её в край фото и закрепила на территории вытянутого, узкого города Маунт Клэйв. Ближайший и до сих пор не присоединённый к их объединению. Пока что. К моменту, как она развернулась, для Изуро из рук Гранта было уже протянуто письмо. — Зачитай вслух. Кивнув и поправляя очки на переносице, мужчина заинтересованно раскрыл конверт, выудив лист бумаги, и стал читать: — Лиам. Мне очень жаль, что обратиться и побеспокоить тебя приходится именно так. Но, среди всех имеющихся возможностей, посчитал, что понять меня сможешь именно ты. Я пишу не о себе, однако прошу о помощи. И раскаиваюсь не о своём грехе. — Раскаиваюсь не о своём грехе, — повторил снова появившийся в дверях Ли, проходя к диванам. — Кто, блять, так пишет? — Ли, — шикнула Европа, ткнув ему на свободное место. — Сядь и не перебивай. Изуро, прокашлявшись, продолжил: — Мы оба помним времена, когда Маунт Клэйв был частью Клинка, а управлением города занимался мой отец. Я часто предаюсь воспоминаниям тех лет, и частью их является ваше братство. Вы были частыми гостями нашего города, как и уважаемый мною Себастьян Оссейн. До сих пор помню роковой день, принёсший в наш дом новость о его смерти. Отец был убит горем, а я чувствовал, как близок закат той незабываемой эпохи. Даже перед смертью отец вспоминал об ошибке, что город покинул объединение после ухода незаменимого Себастьяна. Так ему казалось правильно, и именно с этой болью об утраченном от собственного решения он сделал последний вдох. Тогда и я понял, что мы с братом должны исправить положение. Я стремился к этому очень долго. И сам Грантем Оссейн может подтвердить, насколько я был решителен. — Где-то в углу внимания Изуро зевнул Ли, Эдриан сразу же ткнул его локтем, прося сохранить тишину. — Однако, одно глупое решение моего брата может испортить всё. Он уже совершил непоправимое, а я, узнав это, не могу оставить в тайне от вас, ведь восстановление Маунт Клэйв в объединении Клинка уже почти завершено. Винсента подставили, — не понимал, что творит. Я не желаю брату судьбы, что он сам выбрал. И, с уже совершённым им, тем более не желаю ему смерти. Я прошу о благоразумии, которое вам присуще. Я прощу о понимании, которое сам от вас получал не раз. Лиам, раздумывая, к кому обратиться, я без сомнений выбрал тебя, зная твою благосклонность и надеясь, что как в былые времена могу рассчитывать на неё. Я всё объясню, и готов сотрудничать, подтвердив свои чистые намерения в присоединении к Клинку. Я прошу о встрече, чтобы лично обсудить, как поступить с ошибкой моего брата. Как можно скорее. С глубочайшем уважением, Арчибальд Бенишу. Изуро медленно отложил письмо, увидев папку, которую Европа ранее специально положила на общий стол. Тогда она и заговорила: — Начнём… Два дня назад Первыми Головорезами был пойман Винсент Бенишу, подозреваемый в соучастии с Ястребами… Утвердившись, что кнопка крепко, но и несильно, чтобы не оставить след, вонзилась в мягкое дерево, Европа обернулась лицом к помещению и присутствующим. — Как выяснилось при личной встрече Лиама и Арчибальда, Винсент получил предложение со стороны Ястребов, в которое входило тайное хранение наркотиков в имеющихся у него складах, взамен на долю. От него ничего более не требовалось: дать стены, несколько подчинённых для пополнения рядов и держать рот на замке, сохраняя тайну их связи. И получать еженедельно пачку денег, оставленную в почтовом ящике его дома. Этим он и занимался, пока… — Он не просто принял предложение, отдав имеющиеся ресурсы, Европа… — Перед тем, как сделать ход на шахматной доске, Эдриан перебил девушку. — Винсент осознанно дал коридор Ястребам к границам Кайласа. Через Маунт Клэйв — соседний город. Вот важная для нашей стороны деталь. — Да, согласна, Эдриан, спасибо… Кивнув, мужчина вернулся к игре, наконец сделав ход: чёрный конь преодолел несколько клеток и столкнул белого слона. — Я только ему путь освободил и на волю выпустил… — прошипел Мартин, обратив глаза на друга, на что тот ответил едва приподнявшимся уголком губ. — Тише… — Вновь толкнул очки на переносице Изуро. Тяжёлый вздох на повисшей паузе коснулся слуха Главы. Краем глаза, пока перед собой держал книгу и помечал что-то между строк, он увидел, как Европа медленно прошла ему за спину. Перьевая ручка меж пальцев Гранта оторвалась от бумаги и тут же исчезла, что он ожидал, а затем увидел, как Европа прошла дальше и собрала волосы, закрепив их на макушке этой же ручкой. — Маунт Клэйв, — задумчиво произнесла девушка, — город, которым ещё при Себастьяне руководил отец Винсента и Арчибальда. В те годы Маунт Клэйв входил в состав имеющихся у нас городов, но после смерти Себастьяна и в угасании Клинка, город покинул объединение. За прошедшие пятнадцать лет к сотрудничеству они так и не вернулись. Почему?.. — Потому что обнаглели, — отозвался Мартин, продумывая ход и нервно натирая колючий подбородок. — Ничего из себя этот город не представлял. Разворованный, бедный и состоящий только из двух слоев населения: бедняги и богачи. Среднего не дано. Один из лидеров что-то пытался, да сил не хватало. Им и был отец Винсента. И всё совсем не так чувственно с его стороны было, как описал сопливый Арчи. Если в воспоминаниях из детства покопаюсь, вспомню морду его отца. Себастьяну он пятки готов был пооблизывать, а Себастьян любил пресмыкающихся. Как раз к периоду, когда мы уже теряли Себастьяна такого, каким знали раньше, он слишком много тратился на ближайшие города. Давал окружающей малышне защиту крупного города, накрывая своим крылом. И что в итоге? Бенишу сбежал, как крыса — с тонущего корабля. Присвоив всё, что финансировал старший братик Кайлас. Враньё. Ни о чём Бенишу не жалел. Нервным движением Мартин переставил ладью на безопасную клетку, только что осознав положение ближайших фигур Эдриана. Понимая, что следующий ход мог лишить его такой сильной части для возможности нападения. — Бежишь? — хмыкнул Эдриан, изогнув одну бровь. — Не умничай — ходи давай! Состарюсь здесь, пока разродишься! Шахматными часами мужчины решили не пользоваться, но Мартин уже пожалел о своём решении, изначально подумав, что это на руку только ему. Он всегда оказывался тем, кто продумывал ходы быстро, но недальновидно, а Эдриан, наоборот, не любил торопиться. Европа прошла мимо, бросив мимолётный взгляд на доску и находя пару шагов, с которыми Эдриан не спешил. — Да. На территории Маунт Клэйв остались предприятия, которые когда-то были профинансированы Клинком. Но, все мы помним, что особо за ними не рвались. До октября прошлого года, пока к нам не заявился сам Арчибальд Бенишу. Младший брат. — Я помню его, точно! — заговорил Ли. — Как много он болтал, вспоминая историю и как чуть ли не хныкал, говоря об ошибке отца и признавая, что это именно ошибки. И что он хотел бы их исправить. — А вот Винсент ничего исправлять не хотел. — Кивнула Европа. — С нами он дел не имел и не рвался это изменить. Враждебно к нам он, не вспомню, чтобы относился. Но, как сказал Арчибальд Лиаму, идею своего младшего брата он не поддерживал. — Он не только пьяница, но и наркоман, — прямолинейно выразился Мартин. — От привычки не собирался отказываться, потому и не хотел, чтобы город, в котором он живёт, стал территорией Клинков. Знал, что не оказаться ему незавербованным, и тогда жить придётся по нашим правилам. Мужчины за шахматной доской обменялись пешками друг за другом, никак не выходя из равного счёта, а поле боя всё больше редело. — Да, но… Арчибальд действовал самостоятельно, вольно, так как наследство своего отца получил он, как младший брат. Винсент же избегал ответственности и жил обособленно от дел брата. Но… он не знал, что Арчибальд прошедшей осенью заявил о желании присоединиться к Клинку. И, тем более, отказ он не получил. Взгляды Гранта и Европы встретились. Девушка ступила в зону у окна, что отделялась от другой части невысоким подиумом. Вмещала в себе два шкафа, стоящих друг напротив друга, пропускала к окну, а в середине стоял шахматный стол, за которым никто практически не играл, предпочитая зону с диванами. — Присоединение рассматривалось в течении нескольких месяцев. Мы посещали Маунт Клэйв, обсуждали обстановку, влияющие факторы и будущее. По правилам, как с нашей стороны оглашаются условия, так и со стороны города: что они бы хотели получить от этого союза и какой подарок от Главы желают к официальному оглашению о присоединении нового города к Клинку. Маунт Клэйв к началу зимы уже выполнил условия со своей стороны, а мы ожидали наступления весны, чтобы официально объявить о союзе. Неофициально Маунт Клэйв уже стал частью Клинка, из-за этого «неофициального» статуса Арчибальд пока не решался и своим людям о скорых изменениях рассказать. Чтобы не разрушить, в чём точно пока не уверен. Как вдруг… — Не узнавший вовремя о переменах, Винсент уже нарушал правила, — заговорил Эдриан, хмурясь и сомневаясь в любом своём движении на шахматной доске. — Так как к тому моменту, будучи клиентом Ястребов, ещё и стал с ними сотрудничать, а последствием этого стал лёгкий доступ Ястребов к Кайласу. Винсент поздно, но узнал, что весь город уже был частью Клинка, а он — заочно, но всё же отныне человек из наших рядов. Собирая пазл мутной картины, он стал задаваться вопросами о том, что происходит, так как интуиция ему наверняка подавала сигналы. А поняв, сам потребовал от Ястребов объяснений, почему они пришли к нему, так как ранее этого не сделал: пришли, предложили «простое» сотрудничество, и такие же лёгкие деньги ему затмили глаза. Бизнес его был убыточным, жена — балластом и чёрной дырой для денег. Дела шли плохо, потому он тогда вопросы не задавал, сдал всё имеющее у себя «в аренду». Но потом Винсент осознал положение, в котором оказался, но было поздно сознаваться, поэтому он продолжал молчать, рассчитывая на лучший исход. Что проблема рассосётся сама по себе. Как минимум, это то, что удалось выяснить из его чистосердечных признаний, которыми поделились Первые Головорезы. — Понятно, — с тяжёлым выдохом произнёс Изуро. Эдриан сделал ход последним конём и тут же был атаковал Мартином, который долго ожидал, когда друг вытащит ближе на поле эту фигуру. Мартин был готов наступить снова, намеренно не глядя на другую фигуру, что ждала своего хода из угла. Но Эдриан отступил, не дав ему перевеса в счёте. Следующим ходом сытая ладья Мартина была спрятана обратно под безопасный бочок короля. — Ты просчитался. — Наигранно сочувственно поджал губы Мартин. Эдриан же взялся за ферзя, которому Мартин, не продумав последствия своего отступления, дал прямую дорогу для нападения. Совсем позабыл о нём, больше думая о своих нападениях и держа в фокусе только свои фигуры. — Один шаг назад, ради двух — вперёд. Конь Мартина вылетел с поля, и теперь мужчине пришлось думать, так как под возможный удар встало очень много фигур, потеряв защищающую близкую к ним клетку. Мартин тревожно насупился, недовольный, грудной хрип протянулся в паузе подробного рассказа Европы. Поймав момент тишины, она думала продолжить, но метнула взгляд на письмо от Лиама Бейкера, лежащее рядом с Грантом. Они получили его вместе с возвращением Мартина в Кайлас, что послужило причиной для совещания поздним вечером, почти что ночью. Письмо одного из Первых Головорезов зачитывал Грант, делал он это обрывисто, что-то оставляя не озвученным, потому Европа уточнила: — Удалось узнать, кто именно пришёл за сотрудничеством к Винсенту? Кто предложил? Грант покачал головой, не поднимая глаз и снова что-то прописывая к книге уже другой ручкой. — Нет… Представители прошлого поколения назначили суд Винсента на завтра. Или они уже выяснили, и эта информация уже на пути к нам, или будут заниматься поисками дальше. Но Винсент — ключевая фигура, которая может дать нам наводку. — Именно. — Европа устало запрокинула голову, сжимая кулаки. — Нам важно, чёрт возьми, узнать, кто именно стоит за хранением наркотиков в Маунт Клэйв. Кто ими пользуется, кто провозил их к нам в город и передавал торговцам. Одни из них были людьми Винсента, и потому не носили меток! Мы вовремя предприняли меры, и потому в Кайласе сейчас затишье. Кто знает… Может быть, они успели выехать, пока мы не обнаружили и стали выискивать по каждому уголку города. Но за пределами Кайласа — хаос! И Маунт Клэйв — подтверждение, что действуют они продуманно. Они заявились к своему покупателю! К человеку, который никогда бы не был на нашей стороне по своей воле, и откуда-то они это знали. Но Винсент, поздно осознавший и потому напуганный, сунул голову в песок! Хотел выйти сухим из воды, пока… Пока о содеянном им не узнал Арчибальд. — Арчибальд, да. — Задумался Изуро. — Это же он стал просить о помощи у Лиама. Почему у него? — Хороший вопрос, — заговорил Мартин. — Среди всех моих братьев, Лиама он посчитал самым милосердным. Не знаю, почему. Я бы не стал. Возможно, ложные представления из прошлого или то, что мне не знать из жизни и сделанного братьями до того, как я им на головы упал. Как минимум, Лиам и Арчи хорошо знакомы с периода, когда Маунт Клэйв был в составе Клинка. И вот, Лиам отозвался на письмо. Тогда Арчи рассказал о тупости своего брата, что выяснил это сам, и Винсент не был в курсе, что брат его раскрыл. Арчибальд, блять, сдал своего брата! Говорил, что тот по незнанию ошибся; что он сам не сказал ему, как город уже стал частью Клинка; он сам увидел, что на складе лежит и кому принадлежит. Арчибальд настаивал: его старший брат, знай он обо всём заранее, никогда бы не помог Ястребам. Но незнание не освобождает от ответственности, и по душу Винсента Лиам всё же пришёл. И я, потому что приехал по просьбе брата помочь подтереть следы и побыть «на стрёме». — Как всё прошло, кстати? — спросил Ли. — Удачно, даже если план под конец пришлось изменить. Волчата следили за женой Винсента, я — за телохранителем, а сам Лиам — за Винсентом. Собирались выловить его на салюте, стандартно проходящем в конце. Тогда бы все разбрелись, и его пропажу не заметили. А тут он увидел волчат в толпе. Они не виноваты: попали в ловушку — другие гости стали расспрашивать их, раз раньше никогда не видели, так ещё и Винсент был поблизости и, услышав, стал догадываться. Они перебросили внимание на Лиама по его отмашке, и Лиам поймал Винси в подворотне, где я уже обезвредил телохранителя. Винсент гадёныш, похоже, ждал за собой слежку, и машину там специально оставил, как и телохранителя теперь везде таскал. Когда мы закончили, нашли нас Покорённые. Сейчас Винсент в Рашморе под наблюдением Андре. Сначала молчал, обиделся, что брат полез, хотя он его не просил. Но парочка переломанных костей сделали его более разговорчивым. Винсент раскаялся этим утром, за час до того, как я сел на поезд в Кайлас, держа в руках письмо Лиама. Итоги суда над Винси они расскажут на встрече с Грантом. Мартин и Эдриан ещё несколько ходов водили свои фигуры по полю, не атакуя, а продумывая защиту. И каждым шагом одного из них рушили планы соперника о постановке фигур. — Ебанные крестики-нолики задумал?! — рявкнул Мартин, забавляя Эдриана. — Я тут полосу к победе рисую, один шажок, чтобы уставшие сжиматься булки расслабить! Хотя бы, блять, одну! А ты мне крест ставишь на пути! — Когда последний раз победа тебе давалась легко? Не теряй сноровку… Европа расслабила пучок и зарылась пятернёй в волосах, массируя кожу головы. — Нам нужно, чтобы Первые Головорезы смогли выпытать из Винсента имена тех, кого он передал Ястребам в ряды. Винсент пропал из Маунт Клэйв, Ястребы уже смогли это узнать наверняка, потому глупо считать, что новобранцы от Винса, отданные в мулы, не будут не прятать лица. Они — путь к тем, кто именно из Ястребов заявился к нам. Мы будем искать именно их, и им ничего не останется, кроме как сдаться, потому что, в конце концов, планы Ястребов закончатся или отступлением, или проигрышем, так как мы вот-вот открыто начнём наступать им на пятки. А им путь или ко дну с Ястребами, или обратно в свой город, но там им делать нечего, так как Винсент ждёт суда, а получить он может только одно из двух: или быструю смерть, или мучительную. Живым он к концу недели точно не окажется. — Одно забыла, — заговорил Эдриан, повернув голову в сторону девушки. — Арчибальд ещё не получил исполнение своего желания при вхождении города в Клинок. И воспользовавшись этим, изменил своё требование: вместо финансирования их больницы и оплаты подкупной полиции на год вперёд, он потребовал единственное — помилование своего брата, Винсента. И если мы, а точнее… — Взгляд Эдриана обернулся к Главе, сидящему в стороне. Грант поднял глаза с книги и встретил ими многоговорящий взор Эдриана. — И если мы, а точнее Глава примет изменение, то Винсент будет помилован. И вернётся в Маунт Клэйв. Узнав об этом и получив путь к отступлению, его люди в Ястребах будут менее сговорчивы. — Но Маунт Клэйв станет нашим городом, и можем потребовать с них повиновения, чтобы они выдали нам всё, что знают! — Это время, Европа, — парировал Эдриан, расставив локти на свои колени. — Время, пока решится судьба Винсента; пока информация дойдёт его людям в рядах Ястребов; пока они решатся. Это всё время, а у нас его нет… Мы сидим все здесь, можем отдышаться только потому, что пришло письмо от Лиама, и нам необходимо было обговорить переданную информацию, а вместо нас город взяли в работу наёмники Тьмы. Иначе ни я, ни Мартин, ни Ли, ни Грант, Изуро и ты тоже не были бы здесь. Мы бы сновали по городу, в поисках подробностей, следов. Как делали всю последнюю неделю. Сейчас мы взяли паузу, потому что нам нужны Первые Головорезы для решающего совещания — последнего обсуждения и координирования последующих действий. Только при том, что они смогут ещё рассказать, уже совершив суд над Винсентом, мы можем думать. Сейчас ты запуталась, и путаешь себя ещё больше, думая только о вероятностях в теме переданных людей Винсента в мулы. Эдриан не думал, поставил наугад пешку вперёд. — Прямо в пасть. Пешка покинула поле в ладони Мартина от наступления его последней пешки. В этом и была его ошибка. Эдриан сделал ход ладьёй в место позади и близко к королю Мартина. Оно освободилось сразу после того, как Мартин погнался за пешкой, увидев возможность для атаки. — Шах. — Какого… — Мартин мгновенно нагнулся, изучая поле, фигуры, и как вообще сходил Эдриан. — Как она тут оказалась?! — Из раза в раз, — прицыкнул Эдриан, улыбнувшись, — из года в год, с того самого момента, как мы познакомились в далёком детстве, я постоянно напоминал о твоей слабой стороне. Особенно в бою. Ты — неуправляемый танк, который мчится вперёд, как только видит впереди жертву. Ринулся на неё с безумием во взгляде. И не заметил, — Эдриан обвёл пальцем постановку собственных оставшихся фигур на доске, — как я тебя ход за ходом окружал, пока ты в это время стремился найти возможность сровнять счёт фигур. А при появившейся наконец возможности нападения на мой отвлекающий манёвр, ты оставил свою спину неприкрытой. Так часто оказывается и в жизни, и в этой своеобразной тренировке стратегического мышления. Мартин тяжело вздохнул и взялся спасать короля, уводя его в сторону от траектории нападения ладьёй. А затем объяснился: — Одним шахом игра не заканчивается. И с одним королём на поле, ещё в далёком детстве, Андре меня научил выходить победителем. — Конечно. — Кивнул Эдриан, изучая ходы. — К слову: заметил, что ты много возможностей пропустил. — Забыл всё, — согласился Мартин, — давно шахматы не трогал. Эти только ты трогаешь, Грант и Китчи. В детстве тоже редко ими интересовался, если только не заставал, как Вера с Андре играли. Иногда взгляд мог прилипнуть. Но чаще я зачитывался книгами… Но-о-о-чи напролёт, что потом днём жить нормально от недосыпа не мог, и зрение испортил. Ли же почему-то преисполнился интересом к оговоренному ранее и прервал беседу двух друзей за шахматной партией. — Как ты поступишь с Маунт Клэйв? Вопрос адресовался Гранту. Он замер в тот же момент, когда хотел перелистнуть страницу книги. — А что я должен сделать, по-твоему? — Ты веришь в успех присоединения, а им и вне Клинка доверия нет. Нужно пересмотреть их вхождение к нам! Это не косяк кого-то низкого по званию. Винсент — брат будущего Капо, Арчи-бубенца или как его там. Он донёс на собственного брата, но это не делает его крайним. Его брат порченный! Наркоман, который даже ухом не повёл, когда к нему пришли с предложением хранить наркоту. Он что, карту не знает, память отшибло, что у них через границу города, — та-дам, ёпта! — мы! Ку-ку! Сердце, Кайлас! Винсент в курсе, что мы в жизни бы не потерпели целый склад наркоты в соседнем городе, в десяти минутах езды к границе Кайласа. Мы сейчас серьёзно будем верить, что он просто не подумал, дурачок?! — А ты бы что предложил? — спросил самого Ли Изуро, скрестив руки на груди. — Хотя по тону я уже могу предположить, что решение твоё крайне радикальное. — Да нет, что ты! А у нас тут так, Изуро, пока тебя не было, в детские салочки играли. «Догони меня, кирпич», блять! Ты — вода! Ну, что сидишь? Иди догонять порченных по улицам, как кошка мышей из нор лапкой так — эть! — за хвост вытягивай. Я этим, держу в курсе, уже неделю занимаюсь и руки из дерьма не вынимаю. — Ли, — Изуро устал следить за активной жестикуляцией мужчины на против и слабо потёр лоб. — Я понимаю, к чему ты клонишь. Но мы не можем ещё больше нынешнего разбрасываться жизнями. В чём тогда наша сила, как влиятельного объединения, к которому другие города тянутся по своей воле? Арчибальд тому пример: он сам полгода назад решил войти в Клинок со всем своим городом, представляя его интересы. Так поступали и другие. И что увидят те, кто уже с нами? Что рубим с плеча и не ценим людей, кем бы они ни были? Что никто не имеет право на ошибку, мы никого не выслушаем, не постараемся помочь, хотя изначально предлагали поддержку, как часть привилегий союза с нами? Ты смерти обоих Бенишу хочешь? Но так не делается. И люди вокруг засомневаются в нашей разумности, как самой высшей части управления всем Клинком. Кем станем в глазах наших людей, когда — не «если» — подробности пойдут по нашим городам? Мы должны выслушать Арчибальда после суда над Винсентом, не отказывая в том, что уже почти завершилось: официальное присоединение Маунт Клэйв к Клинку было запланировано на весну. Мы можем только повременить до решения проблемы, но не отказывать от ошибки Винси. Обговорить новые условия, в конце концов. И Первые Головорезы могли бы поступить с ним так же, как поубивали всех, кого выловили вне Кайласа. Но всё, что мне приходится тебе объяснять, поняли и Первые Головорезы, потому Винсенту назначен суд, а не казнь на месте. Арчибальд писал Лиаму, рассчитывая на его благоразумие, а Лиам, как и любой другой среди нас — лицо Клинка. Хотя Бенишу мог вполне рассчитать, с какой скоростью слетит его голова с плеч, если он обратится с чистосердечным. Но он не страшился. Потому что знает, Ли, что мы не станем действовать сгоряча. Почему мне нужно всё это объяснять вообще? — Всё! — Махнул рукой Ли, встав с дивана. — Не занудствуй! Не надо мне причитать о поспешных действиях! Винси отдал своих людей Ястребам! Это предательство! — Он не знал, что город уже в объединении Клинка! — Но он знал, что находится у нас, Клинков, чуть ли на на заднем дворе дома! — Хватит! — С грохотом пала на стол книга из рук Гранта. — Хватит, Ли. — А я-то что?! — Ли. — Хуй с вами… — Приструнённый мужчина махнул рукой, отступая в двери. — Доброй ночи! Терпите это дерьмо и мусольте во рту дальше! Только громко не причмокивайте — у меня чуткий сон! — Дурак… — Тоже пойду. — С гортанным скрежетом Изуро поднялся, оглаживая пиджак, как вдруг нащупал что-то в своём внутреннем кармане и сунул руку внутрь. — Точно. Изуро, вытягивая конверт, прошёл к Мартину, не отлипающему от шахматной доски, вырывая каждым шагом себе путь к победе. — Я как раз искал Эмму, но забыл. Думал, что найду её рядом с тобой. Спит уже, наверное? — Да конечно, — фыркнул Мартин, не поднимая головы, но сделавшись во взгляде ещё более сердитым. — В апартаментах сидит, тычет иглы в куклу Вука по моему подобию. Пятка поэтому всё чешется, не успокоится никак. — Поругались опять? — спросил Эдриан. — Ебучие Ястребы и на нашу жизнь повлиять смогли. — Вспыхнув как спичка от того, что и так из головы не выходило и нервировало, Мартин меж слов сжал край подлокотника дивана. — Ни дня без ссор. Неймётся ей, слова ни скажи — с цепи срывается! — А ты, как будто, нет? — Я просто прошу попридержать коней, поехать домой или к семье, в безопасность, а она отказывается покинуть Кайлас под предлогом объёмных работ в лагерях! Будто у нас по городу не слоняются эти ублюдки. Как специально нарывается! Я сам со всем могу разобраться, но не слушает меня. После Логана, всё, что касается Ястребов, для неё — дело личное… Ей хочется крови. — Ясно. — Протянул Изуро письмо. — Передай Эмме. От Веры. Мартин забрал конверт и сунул в карман. — Ну, если выживу, успею увернуться от каблука, который пульнёт в голову, как только дверь открою, то попробую. Кресло, где сидел Глава, опустело, а тень его упала на стол и проскользнула в сторону окна и шкафов. Прямо за спину Европы, что глядела вдаль тревожным взглядом. — Ты рассеяна, потому что обессилена. — Голос был тихим, едва касался уха, к которому Грант нагнулся, оставляя ладонь на боку девушки. — Не рвись вперёд и не мучай себя догадками. Они не имеют смысла сейчас. Отправляйся спать… — Не могу… Грант посмотрел в окно, но вглядывался не в виды города, а в бледное отражение на заледеневшем стекле. И даже так мог разглядеть, насколько многоговорящим был вид Европы: в глазах не увидеть сил и блеска, усталость скопилась в тёмном оттенке под веками, волосы остались в беспорядке от того, как часто Европа зарывалась в них пальцами и не задумывалась поправить, как делала всегда, берегла их здоровый, ухоженный вид. Она облизнула сухие, искусанные губы и почувствовала обращённый на неё через отражение взор. — Это как читать книгу, когда глаза слипаются, — снова тихо заговорил Грант, опуская щёку на затылок Европы. — Приходится в три раза больше тратить сил, чтобы просто сфокусироваться и обдумать написанное. Лучшее решение в таком случае — принять, что на сегодня достаточно. И отправиться спать, чтобы на следующий день спокойно вновь взяться за дело. — Я не об этом, Грант. Всё понимаю, и сама хочу, но уснуть сразу не выходит который день. — Тогда чем я могу помочь? Европа долго смотрела в глаза в отражении, но после лишь вяло улыбнулась. Грант в ответ кивнул и примкнул недолгим касанием губ к затылку. — Ступай. — Подтолкнул он в сторону. — Я приду…***
15 февраля 855 год. Широкий подоконник с видами на главную улицу и вход в отель — уже признанное мною же, любимое место, где я могла ускорить время и разбавить скуку. Даже без этой цели, всё равно тянулась к нему, игнорируя другие предметы мебели, куда можно было присесть. Или же за таким поведением стало обычное желание побыть где-то в невидимой части. Как изнутри, прячась в зоне, где меня не заметят сразу, как войдут. Так и снаружи, наблюдать за прохожими, которые шли по своим делам и не знали, что где-то сверху за ними следил мой оценивающий взор. — Ты прямо как разведчик, — послышался голос Персефоны со стороны коридора в зал, — что-то вечно там рассматриваешь… Как маленький любознательный ребёнок. Скрип тележки протянулся в середину помещения вместе с шагами, до момента, пока туфли Персефоны не утонули подошвой в пушистом ковре. С металлическим звоном клош для горячего был отставлен в сторону, а на журнальный стол поочерёдно Перси стала расставлять блюда. Я чувствовала на себе взгляд, пока подруга ожидала отклика на её слова. Я медленно пересела, выпуская одну ногу из-под себя. Вторую, с заживающим пальцем, ещё давно свесила с края, ближе к балконной двери, и в ответ на первое движение спустя время она неприятно заколола. — Когда-то я им была… — Любознательным ребёнком? — Перси наблюдала, как я стала спускаться, подбирая подушки. — Всё мы когда-то были. — Разведчиком, — поправила я, ступая на ковёр и встречаясь глазами с подругой. — Когда-то я была разведчиком. Их частью хотя бы, пока, в самом начале, меня не прибрала в исследовательский отряд Ханджи. Но я была разведчиком. На воле. Персефона мгновенно изменилась в лице и первая опустила глаза. Я не хотела ранить, напоминать. Но и промолчать не могла, ведь это был простой факт из моей жизни. Прошлой жизни, до вербовки. — Прости… — тихо проговорила подруга, сцепив руки перед собой и начав неловко заламывать пальцы. — Я не хотела… Не хотела напоминать, сделать больно… Я… — Знаю, Перси. — Я уже оказалась напротив и смогла выдавить из себя улыбку, чтобы избавить нас от этого. — Ты принесла обед. Аппетитно выглядит! — Да! — Тут же воодушевилась Перси и, поддаваясь сменившейся теме, стала показывать принесённое. — Смотри, я взяла карамельный тортик нам на десерт, салат ты не захотела, а из горячего: тыквенный суп, и, глянь, на второе — запечённые рёбрышки, представляешь! — Запечённые рёбрышки?! Ого! — подыграла я восторгу подруги. — Вот это да-а! Смеясь, Персефона вместе со мной стала садиться, я взялась за приборы и накрыла салфеткой колени. Есть за диванами, с низким столиком перед собой, было неудобно, но я уже уставала сидеть в спальне, а в общую столовую Семьи отказывалась идти. — Ну, Ева! Между прочим, когда подают в нашем ресторане рёбрышки, урвать их — настоящее везение! Около десяти лет назад, когда ресторан обновлялся, а мы крепко обосновались новым поколением в Сердце, Эмма упрашивала добавить рёбрышки в меню. У этого блюда целая история! — А что в этом сложного? — Рецепт! Именно по её привезённому рецепту рёбрышки — любимое блюдо Эммы. Шефу пришлось долго трудиться, чтобы угодить во вкусе, даже если он полностью придерживался перечня ингредиентов и деталей приготовления. Ему пришлось сменить и дрова для печи из-за аромата, пропитывающего блюдо! Прокоптить её, новенькую, ароматом на протяжении нескольких дней. А знаешь, откуда родом вообще этот рецепт? Из одной забегаловки, по дороге в сторону деревни, откуда родом Эмма. Она обожает именно их рёбрышки! — Приостанавливая свой рассказ, Перси мило вздохнула. — Мартин мне рассказывал, что, когда только завоёвывал сердце Эммы, он спросил, что сделать, чтобы она пошла с ним погулять. На свидание. А Эмма, чтобы он отвязался, решила дать ему непосильную, как ей казалось, задачу: привезти её любимые рёбрышки. Эмма тогда жила в Барбадесе и тосковала по родным землям. Она думала, что Мартин наконец отстанет, потому что в те годы отвергала его до последнего. Но спустя три дня, выуживая информацию у подруги Эммы о тех самых ребрышках и где их продают, он заявился в бар, где работала Эмма, с этими самыми рёбрышками! Они даже были ещё тёплыми! Эмма сначала не поверила, что это правда они. Но, попробовав, она не могла не признать, что это точно её любимые рёбра. И вот, посмотри, они стоят перед нами. Какие аппетитные: сок течёт, какая корочка, лук, специи, чеснок, а запах какой! Описание не было преувеличенным. Перед собой на подносе я правда видела очень аппетитные рёбрышки, вокруг которых лежала нарезка из овощей, сметанный и томатный соусы в разных пиалах, а всю комнату поглотил запах пряностей и мяса. Даже с ложкой супа во рту, у меня скопилась слюна из-за вида сочного блюда на второе перед глазами. — Теперь рёбрышки подают раз в две недели, учитывая сезон и поставки, и их не выловить, — продолжала Перси меж глотками супа. — Эмма постоянно сгребает большую часть, что успеют приготовить первым. Когда в отеле есть гости, они не могут отказаться от них. Так ещё и остальные в Семье их тоже выбирают, и вообще невозможно поймать! Сейчас отель закрыт, многое из меню недоступно, потому что поставки большинства продуктов приостановили, но рёбрышки… Рёбрышки отменять запрещено. Я, кстати, когда спускалась за едой, конечно встретила там Эмму с Мартином. Они уже сгребали их в общую столовую еду. И я попросила оставить нам рёбра, — тебя приобщить к нашей кухне. Персефона, рассказывая свою долгую историю до деталей, сияла ярче летнего солнца из моих воспоминаний. И дело было не столько в рёбрах, сколько в их связи с теми, кто был так дорог Перси. Я не могла не заразиться её улыбкой. И только задавалась вопросом, почему Персефона такая до слёз милая, и что бы я делала без неё в этом тяжёлом периоде жизни. Даже если этой зимой моя жизнь была разрушена, и Перси была частью механизмов, что привели к этому, я всё равно… ценила её. Наверное, даже сильнее, чем в те времена редких встреч на Парадизе, когда наше общение не надломило произошедшее в декабре, — Перси не хотела этого. Все остальные — может быть. Но не она. Я верила Персефоне. И, спустя столько времени, помощи, раскаяния, попыток даже в мелочах сделать мне лучше, я не имела право её в чём-то винить. Она этого не заслужила. — Хорошо. — Я кивнула, и подруга ещё шире заулыбалась. — Я обязательно попробую и расскажу своё мнение. — Отлично. Я передам Эмме. Ей тоже важно знать, понравится ли тебе наше «традиционное» блюдо. — Неужели? Прям так? — Конечно! Ты же часть нас. Я говорила, и это правда. Тебя… тебя принимают. Новеньких всегда стараются поддержать. Абсолютно все. К тому же… — Персефона нерешительно пожала плечами, будто уже заведомо предполагала, что я могу не поверить во всём, что касалось мнений других обо мне. Мы это уже проходили. — К тому же Эмма сочувствует тебе. Мы обсуждали и… Ей очень жаль. Во всём, что тебе пришлось пережить. По-женски, по-человечески. Спрашивает при каждой встрече о твоём самочувствии, после потери… После больницы. Эмма хорошая. Она добрая, иногда строгая, но сострадательная. Во многом, я, какая есть — её воспитание. — Трой говорил, что Мартин — твой лучший друг. И упоминал про его вклад в воспитании тебя, пока Троя, как я поняла, не было рядом. Эмма — жена Мартина, и… — Да, они вместе обо мне заботились. — Я увидела, как взгляд Персефоны притупился, отражая, как она отдалась воспоминаниям. То же самое подтверждала её улыбка, что теперь не была такой широкой, но стала ещё теплее. — Когда Трой был занят, они были рядом. Всегда. Мартин и Эмма занимают отдельное место в моём сердце, хотя сложно среди всей Семьи кого-то выделить. Но они… они мне были родителями, потому что своих я потеряла слишком рано. А я стала для них ребёнком, ведь своего у них не получается завести… Ой! — Персефона тут же вытянулась в лице и замахала руками, как бы отгоняя из пространства сказанное. Но его обратно не запихаешь, и потому подруга только раскраснелась и поморщилась. — Я вообще не должна была говорить такое, — это их личное. Блин!.. Прости, но ты ничего не слышала. Я не стала добавлять этой беседе грустных красок, и решила только подчеркнуть хорошее. — Рада слышать, как ты трепетно о них говоришь. Выражение лица и тон говорят за тебя. Не могу не поддаваться, когда так заметно счастлива. Во всём, что делает тебя такой. Забыла совсем, когда последний раз видела чужую радость, настолько светлую, чтобы меня не крючило и, наоборот, могло заразить. Не думала, что способна на такую эмпатию. Персефона наклонила голову, забавно стесняясь. — Спасибо. И… Если ты не можешь доверять другим, это нормально. Не все могут свою помощь проявлять так, чтобы ты не увидела за этим угрозу или насмехательство, — есть среди нас такие, да, знаю. Но Мартину и Эмме ты можешь верить. Зла они не причинят. — Я верю тебе, Персефона. — Я только отставила пустую тарелку, как глаза подруги после сказанного резко устремились ко мне с прищуром от удивления и облегчения. — И не могу, в таком случае, не поверить тем, кто сделал тебя такой, какая ты есть, и кому ты сама доверяешь. — Спасибо… Оставив разговоры, мы принялись есть второе. Я обглодала каждое рёбрышко до самой косточки и была готова попросить добавки. Но живот, как обычно с опозданием подал знаки мозгу, что сыт, и уже раздулся, а меня придавило к дивану. Передав своё мнение о съеденном, насколько вкусными оказались рёбрышки, я распласталась по дивану, пока Персефона ушла в уборную, а телохранители унесли тележку с посудой. Перед выходом Питт по моей просьбе открыл форточку, чтобы впустить свежий воздух, и потому я с каждой минутой слышала, как на улице неожиданно нарастал шум. Надолго меня не хватило. Всё же я решилась встать, и, прихрамывая, преодолела пространство от дивана к полюбившемуся подоконнику. В глаза сразу же бросилось, насколько отличалась дорога и подъездная часть ко входу в отель от того, что я видела последние две недели. Именно снаружи. Внутри же можно было услышать очень много каждый день. Чем ниже по этажам, тем сильнее. Коридоры для гостей были тёмными, безлюдными, если не считать сотрудниц, что взяли от перерыва в посетителях всё и устроили генеральную уборку, вылизывая каждый угол. А в подвале словно открылся портал в ад. Я до сих пор не могла унять тревогу от того, что видела, когда решила сунуть свой нос, подслушивала. Но тяга к пониманию обители, где приходилось находиться, тянула снова и снова. Самой идти за информацией не пришлось — Перси приходила каждый вечер и, пока готовилась ко сну, рассказывала, что произошло за день в Клинке. Казалось, что все высшие Клинки, — Семья, как их называла Перси, — теперь больше времени проводили в подвале, если возвращались, каждый день отдавая чему-то снаружи, до самого заката пропадая. И обсуждали итоги расследования по происходящему в городе, если не на самом верхнем этаже, то внизу. Частью этого были пытки тех, кого всё тащили и тащили с каждым днём туда. Выловили. По словам Перси в подвал привезли и тех бедолаг, что уже отравили наркотиками. Ими было забито одно из помещений, вопли их оказались громче пленённых, кого пытали в других комнатах, а люди в белых халатах от отравленных отходили только ради того, чтобы подняться к заднему входу в здание и принять очередную поставку лекарств. В Сердце на прочистку доставили только тех, кто мог что-то рассказать о торговцах, ворвавшихся в город, а других, не имеющих информации, держали в неизвестных мне местах Клинков. Беглый рассказ Перси перед тем, как мы ложились спать, мне, совершенно оторванной от ситуации, сложно было собирать в цельную картину, но всё же подруга старалась пояснять более развёрнуто, если видела замешательство в моём лице. Вечерние обсуждения стали неким ритуалом для нас двоих. И, честно говоря, не хватало Троя. Удивительно мне самой, что, когда он — мой хвостик-наставник — находился рядом, было спокойнее. Но Трой до сих пор не вернулся, хотя, как сказала Перси, его уже запросили обратно в Кайлас. По этим же рассказам Персефоны, по городу продолжала сновать масштабная чистка, поиски. Из редко входящих в отель были только или сами Клинки, или партнёры, что шли к Главе, чтобы помочь, доложить всё, что знают. Они делали это по собственной воле, как часть города и объединения. И уходили, обещая снова вернуться, если только что-то ещё услышат. Спустя полчаса после таких встреч, из отеля будто роем пчёл вылетали подчинённые и члены Семьи. И с пустыми руками не возвращались, вновь или поднимаясь в комнату для совещаний, или спускаясь вниз. Лишь несколько ночей проходили в тишине, как мимолётная передышка. Вновь обращаясь к видам из окна, я стала наблюдать, как собралось неожиданно много солдат Клинка, их голоса я слышала даже с высоты своего этажа. Дорогу преграждали кареты с двух дальних поворотов, как я могла увидеть, заглядывая как можно дальше со своего положения. И не меньше занимало площадку перед и по бокам дороги. Я испуганно дёрнулась, когда на крышах соседних домов увидела движение, чего не ожидала. Прищурилась, чтобы лучше увидеть. За балюстрадами скрытно одним рядом прошмыгивали мужчины и остановились друг от друга на одинаковом расстоянии. Я увидела винтовки, как снайперы синхронно нагнулись и стали подготавливать оружия, оглядывали через прицелы весь отель: каждый из них — свою зону. Я сделала шаг назад, так и не присев на подоконник. На всякий случай. Чтобы не испытывать судьбу и вероятность подозрений. Вдруг не за того примут, хотя такого и быть не могло: на мне была рубашка привычного для всех здесь цвета, а на лацкане висела брошь. Да и я была на личных этажах Клинков, а в отель по-прежнему гостей не впускали. Или, возможно, вот-вот начнут. Я так подумала, исходя из происходящего внизу. Будто ограничения снимаются. — Ты опять там? — Вернулась Персефона, вздыхая, как только заметила меня на привычном месте. — Хотя понимаю. Этот подоконник шире, чем в спальне. Взобраться можно. — Там что-то происходит… Подруга замолчала и быстро прошла ко мне, после чего мы вместе стали разглядывать происходящее и то, что могли вообще увидеть, исходя из положения окон и видимой части входа. — Я сначала подумала, что открыли отель или собираются это сделать, но… Снайперы? Я указала на соседний дом. — Нет. Отель ещё неделю не откроется. — В замешательстве Персефона нахмурилась и долго глядела на солдат, что маячили под окнами и пропадали в невидимой для нас зоне входа при подъёме по лестнице. Как вдруг подруга ахнула, накрывая следом рот парой пальцев. — Что? Кто-то нападает? Бойня? — Нет. Конечно, нет. Но я поняла, что происходит. Пойдём! Персефона схватила меня за кисть руки и ринулась с места. — Сеф! Аккуратно! Прихрамывая, я приостановила забывшуюся подругу. — Ой, прости! Я не хотела! Не больно? — Нет, всё нормально. Нога уже не болит. Я о том, что не могу так быстро лететь за тобой. Телохранители тут же были призваны на помощь, и благодаря им и грузовому лифту, мы быстро смогли спуститься на первый этаж, где нас сразу же поглотил гул. Первый этаж стал у́же от количества солдат, что заполняли даже коридор, а ещё больше их было в фойе. Двери были распахнуты, толпа отступила, оставляя широкую линию от входа до лестницы, и потому теснились тонкой линией у стены и в каждом углу. — Перс… — Подожди, — тихо говорила подруга, утягивая нас вдвоём поближе, в первые ряды. Но я этого не хотела. Уже кожей чувствуя количество чужих взглядов на себе, я прокляла тот миг, когда рассказала Персефоне об увиденном под окнами. Но теперь мне оставалось покорно идти дальше, держа рот закрытым, и остаться наблюдателем того, что сама не понимала. Мы встали ближе к пустующей стойке регистрации, Персефона держала меня за руку и не перестала кому-то приветственно кивать в толпе безликих для меня людей. Они стояли как напротив, так и входили, становясь частью присутствующих, чего-то с нами ожидающих. Кто-то совсем тихо переговаривался, пока остальные стояли смирно и оглядывали зал или смотрели в открытые двери. Я поступила так же, устав изучать толпу, и поворачивая голову на вход. В открытых дверях пару раз прошли знакомые мне люди и остановились за колоннами ближе к лестнице. Но за этот миг я смогла признать в них семейство Китчей, Мартина с его женой. Вдоль позвоночника прошлись неприятные мурашки, так как среди них я увидела и тех, кого до сих пор видела в своих кошмарах, отражающих тот ужасный вечер, когда я неволей стала свидетелем чужой казни. Эдриан прошёл мимо, поправляя на себе бордовый жилет, а рядом с ним прошмыгнул тот Ли Эванс, выдыхая сигаретный дым. Чтобы они тоже не заметили меня, как вновь появятся в проходе, — а это, ожидаемо, дело времени, — я хотела сделать шаг назад, как столкнулась с кем-то и тихо извинилась. Мне пришлось стоять на прежнем месте. На видном месте. — Начинается… — вновь прошептала Персефона, когда послышался шум подъехавшей кареты и цокот лошадиных копыт по брусчатке. — Что начинается, Сеф? — я уже требовала и не скрывала этого в своём шёпоте. Но подруга быстро вытянулась в спине и, не мигая, глядела в зону открытых дверей. Как сделали и все. — Это они… — Кто? — Первые Головорезы. Одновременно со словами подруги в край моего зрения ворвались два силуэта, что оказались у подножия лестницы в противоположной стороне от входа. Грант стоял ближе, сцепив руки за спиной, пока Европа осталась в шаге за его плечом и с ярким благоговением глядела в открытые двери. Я предположила из известного мне, что за вторым плечом было место Троя. Мои глаза пересохли от того, как неотрывно наблюдала за происходящим вокруг, и потому долго моргнула. А как раскрыла глаза, по толпе вокруг прошёлся недолгий шум, и все встали в одинаково вытянутые положения. Как единый организм, будто и дышали все тихо и синхронно, желая не шевелить этим пространство вокруг. Тогда же за дверьми послышались шаги, и через секунду их преодолели незнакомцы. Но только для меня они таковыми были, пока все с глубоким уважением повернули головы, замерли. Двери миновали три силуэта. Один из них шёл впереди, высокий, широкий, облачённый в чёрное пальто почти до пола, на лицо бросала тень шляпы, а на лацкане я увидела брошь, которая не была похожа на мою, но детально я разглядеть не успела. — Ева, — услышала я обращение поблизости, но продолжала наблюдать. Мортимер. Мой ментор шёл среди этой троицы. Он не отличился одеждой, идя во всём чёрном. А за локоть его держала невысокая женщина, чьи светлые волосы опадали на мех расстёгнутой пышной шубы. Каблуки её сапог звонко стучали по полу и могли даже загипнотизировать в этой тишине. Но в тот же момент, когда вошедшие достигли места напротив и проходили мимо, меня почти ущипнули за руку. — Ева! — снова шикнула на меня Персефона. — Поклон! — А?.. Я не успела среагировать. Рука подруги сильно толкнула меня в спину, что я наклонилась вперёд, и только тогда, задержавшись в положении от шока, увидела, что и весь зал замер в поклоне вошедшим. Инна и Изуро Китч замыкали строй и остались на расстоянии. Как только заметила, что, названные Персефоной, Первые Головорезы, прошли, и солдаты, оставшиеся позади них, стали возвращаться в исходное положение, я сделала то же самое. — Прости, — тут же зашептала Персефона рядом. — Но это было желательно. — Я ничего не понимаю… К тому моменту Головорезы уже дошли до основания лестницы и были поприветствованы Грантом с Европой, поднимаясь наверх. Как только они пропали из видимости, уходя выше по этажам, Инна и Изуро остались у подножия лестницы, толпа зашевелилась, и мы с Персефоной одновременно выдохнули. А после и засмеялись с этого. — Что это было? Устало я начала разминать ноги, оглядываясь и видя, как солдаты вокруг не стали уходить безвозвратно, а будто взяли передышку и разбредались по компаниям. Кто-то договорился выйти покурить, другие разошлись по углам или столпились у диванов в зоне отдыха. — Своеобразное выражение уважения представителям прошлого поколения. Я совсем забыла, что сегодня назначили решающее совещание. — Вошли только эти представители. И только с Грантом и Европой поднялись наверх. На совещании же присутствуют и члены Семьи. Но и ты, и Китчи, и другие, кто там снаружи, остались здесь. — Это другое совещание. Его назначили личным. Только Глава, доверенные, из которых пока есть только Европа, и Первые Головорезы. Их давно ждали. С момента, как пришла та новость о вторжении наркоторговцев, и Головорезы отправились в другие города за поиском информации и необходимых действий за пределами Кайласа. Прямо сейчас начнут решать, как пройдёт грядущая неделя. Именно в неё мы станем открыто бороться, но перед этим необходимо обсуждение Главы и Первых Головорезов. Всё, что нам известно. Не верится, — Персефона напряжённо ссутулилась, — сегодня будет принято окончательное решение. Когда Грант выслушает Первых, обсудит, нам дадут узнать, что позволено. Пока даже я предположить что-то не могу. Пойдём, ты, наверное, устала после этого всего. Я хотела поприветствовать, увидеть их. Наверное, даже проводить не успею — уже ехать по делам надо, а без меня вряд ли захочешь стоять здесь одна и провожать их, не зная лично. Всё-таки это приветствие — самостоятельное решение, а не обязательство. Я бы поспорила о самостоятельном решении, ведь Персефона не дала мне выбора и повела за собой, заставила даже поклониться, но решила не озвучивать. Персефона взяла меня под руку, на повороте в коридор в сторону лифтов нас встретили Питт и Ульрих и пошли за нами. — Лично из них я знаю только Мортимера. Он тоже представитель прошлого поколения, как я поняла. Ну, судя из его возраста и положения в Клинке. — Да. Остальные Первые Головорезы — его братья. Я рада была видеть их всех две недели назад, и вот они снова вышли из тени. Жаль, что с решением нынешней ситуации, они снова пропадут. Они редко посещают нас, проживая наконец спокойную жизнь, которую заслужили. — Ты с ними хорошо знакома? — Да, очень хорошо. В детстве даже гостила в их особняке часто. — Двери лифта перед нами открылись. Мы вошли, и когда палец Питта коснулся кнопки, и механизмы загудели, закрывая двери и унося нас вверх, Персефона продолжила: — Перед тобой прошли Коди, Мортимер и Вера. Члены прошлого поколения, Первые Головорезы. Не хватало ещё Лиама и Андре, но они, как я поняла, заняты. Четвёртый этаж был достигнут, и с каждым шагом всё меньше мне хотелось дойти до наших апартаментов, потому что ранее Персефона упомянула, что ей нужно уехать по делам. Тогда и мне придётся остаться одной, что я, удивительно, перестала любить, хотя до этого рвалась побыть в одиночестве. Всё же общение мне было необходимо, и, получив это, мне не хотелось назад. В тишину, вместо бесед с подругой, где заговорят мои собственные мысли. И всегда это было похоже на пытку, где на меня набрасывались воспоминания о жизни, которой меня лишили. Как избиение и ожидание последнего удара, который закончит мучительное издевательство. Путь от точки здравия к смерти. И мне хотелось, если покой меня покинул, то уже добраться до завершения. Отдаться последнему, нежели терпеть этот путь, ломающий меня. Именно на это было похоже моё одиночество и насколько оглушающими были воспоминания об утраченном. Боль, беспросветная. Похоже, что Персефона заметила перемены в эмоциях на моём лице, и затормозила. — Постараюсь недолго. Мне нужно явиться в ресторан и помочь. Но я на всех порах, как только появится возможность, помчусь обратно к тебе. Я махнула рукой. — Да ничего. — Ты загрустила. — Мне нравится проводить время вместе. — Тебе и скучно тоже, наверное. — Я дочитала книгу, которая лежала у тебя в комнате. — Соглашаясь, я наклонила голову и пожала плечами. — Так что и скуку, да, нечем разбавить. Персефона задумалась, и спустя недолгие пару секунд просияла. — Я могу дать ещё книги. У меня есть! Точнее, они стоят в шкафу в одной из комнат отдыха. Пошли, я как раз найду и дам тебе. Мы миновали дверь в апартаменты и ушли к дальней лестнице, через которую, по словам Перси, было ближе к той самой комнате, нежели возвращаться обратно к лифту. Питт и Ульрих снова оказали мне помощь, и через пару дверей окружили одну непримечательную. Персефона прокрутила ручку и толкнула дверь, впуская меня вперёд. — Проходи. Сделав несколько шагов внутрь и чуть прищурившись, когда подруга обошла меня, дёрнув выключатель настенного бра, я остолбенела. И не от того, что комната могла, но не оказалась отличительной в интерьере или расстановке мебели. Прямо на противоположной стене я увидела громадную карту. От угла до угла. — Это… — А? — Персефона остановилась, идя к шкафам в стороне у окна и шахматного стола. Проследила за направлением моего взгляда и махнула рукой. — А, ты про стену. Да, это карта Марлии с отмеченными городами, входящими в Клинок или нет. Ты можешь поизучать её, пока я ищу. Будет полезно, хотя без должных знаний мало что можно понять. Дело времени. Я стала медленно огибать столик между двух диванов, стоящих друг напротив друга, и осталась в паре шагов от стены с картой, ухватившись за спинку близстоящего кресла. На первый взгляд можно было сравнить со шкафом, встроенным в стену, ибо я увидела, как точно на обозначениях границ городов были вырезаны ящики. Едва заметные, но очертания вблизи можно было увидеть. Намеренно сделанные маленькими, круглые ручки были похожи на точки-обозначения положения города, и за них можно было потянуть, чтобы вытянуть ящик, в границы которого входило название города. Но, стоило мне рассмотреть внимательнее, даже на разрисованный шкаф казалось мало похоже, так как это была именно стена, обшитая деревом и разрисованная. И, будто только в тот момент, когда карта была изображена, стали продумывать положение ящиков, чтобы точно вырезать полость в нужных местах. Карта пестрила разными обозначениями, тянулись редкие, тончайшие, красные нитки от некоторых городов к другим. Я обратила внимание на город Барбадес, и как флажок красного цвета накренился под собственным весом, будучи несильно вонзённым в дерево. Вокруг Кайласа все города были с жёлтыми флажками, а ещё дальше — зелёные, что отражало стабильную там обстановку, вдали от эпицентра нынешней проблемы. — Флажки, — тихо проговорила я, поправляя обозначение на Барбадесе. — Красные, жёлтые, зелёные. Это нынешние уровни обстановки так отметили? Я повернула голову, видя, как недалеко Персефона искала книгу в шкафу и встретилась со мной взглядом. — Да. Обычно этой картой сейчас занимается Европа. Я прошла в сторону, замечая ещё один отличительный флаг. Единственный в своём цвете. — Тарвель, — прочитала я название на севере. — У него чёрны флаг. Не жёлтый, не зелёный и не красный. Один-единственный с чёрным. Почему? Перси замерла, не взявшись за книгу, к которой стремилась рука. — Город, который покинул содружество Клинка, но больше никогда не войдёт. Ни при каких условиях. — Причина? — Предательство руководящих лиц. — С горечью, совсем тихо, что я едва могла расслышать, пояснила Перси. — Непростительное и ужасное. Я не стала просить подробностей, понимая, что тема для подруги неприятная. Хотя любопытство копошилось внутри. — А это что? — Мой палец в пример указан на несколько других обозначений, вышитых на небольших тканях и закреплённых у названий городов. — Гербы? Такие маленькие, но детально прошитые. — Верно. У каждого города свой герб есть. Инна любит вышивать, и сделала такие гербы-миниатюры для нашей карты. Вообще, всё, что ты видишь в разных деталях — коллективный труд. Но изначально эту карту спроектировал и создал Андре Мауро. — Андре… Ты упоминала это имя в разговоре о Первых Головорезах. Персефона довольно угукнула, не отрываясь от поисков книги. — Раньше это был его личный кабинет. Со временем мы переделали эту комнату в зону отдыха. Но от Андре всё равно что-то осталось: эта карта, шкафы с книгами, где стоят общие, наши любимые произведения, и чтобы все могли пользоваться, и шахматный стол. Но его редко трогают и утаскивают доску на журнальный стол к диванам. Взгляд подруги метнулся к настенным часам, Персефона пропыхтела и расставила руки по бокам. — Не можешь найти? — Я оказалась рядом, понимая, что книга так и не найдена, а время шло. — Не-а. Нигде нет в этом шкафу. — А как называется? Может, давай я здесь перепроверю, а ты второй шкаф возьмёшь на себя? Соглашаясь, Персефона отступила. — Называется «Возвращенец». Зелёная такая, небольшая книга. Там название уже стёрлось, поэтому может быть тяжело найти. Я принялась рассматривать корешки на полках, ища нужную книгу по цвету и по потёртым, но видневшимся названиям. И озвучила первое свое наблюдение: — Смотрю, никто правильной расстановки по буквам не придерживается… — Никто, — отозвалась за моей спиной подруга, — как занесут между делом, пихнут меж других, так и остаётся. Изуро ругался, но потом отчаялся. Больше мы с подругой не болтали, отдаваясь поискам. Я бегала глазами снизу-вверх, пока не достигла верхних полок, где были разные серии книг. На корешках указывался том, и по объёму каждая серия была не меньше трилогии. Последняя серия была гепталогией. Но, что я не могла не заметить, ни в одной стопке не было вторых томов. — Персефона, — подозвала я подругу, и она сразу приблизилась. — Нашла? — Нет, посмотри. — Я указала на длинную полку. — Разные циклы книг. Но ни в одной нет вторых частей. Первая, и вот — сразу третья. — Это книги Гранта. Но… — Перси задумчиво вздохнула, сделав паузу. — Но, может быть кто-то взял почитать. — Сразу все вторые части? В каждом цикле? Их тут шесть. — Мартин любит сразу несколькими книжками зачитываться, а не одну, а потом — другую. Но, соглашусь, это правда странно. Как быстро найденное ворвалось в моё внимание, так и скоро я это отбросила, ведь объяснение мы так и не смогли найти, а Перси торопилась. Я махнула рукой, оставляя непонятную расстановку и отсутствие одинаково обозначенных книг. Торопясь, искала нужную книгу, и честно себе признавалась, что не хотела её находить. Мне даже так нравилось проводить время с Перси: спина к спине, молча. Я была не одна, а рядом находилась милая, открытая подруга. Как только она покинет меня, даже с найденной книгой мне станет тоскливо. Чувствуя себя капризным ребёнком, я отвлеклась и заприметила одну подходящую под описание подруги книгу и вытянула её. Название стёрто, уголки погнулись, а бумага была пожелтевшая, с приятным запахом окисления от времени. Мне нужно было название, чтобы подтвердить находку или искать дальше, потому я стала открывать. Титульного листа я даже не достигла — вниманием завладела подпись от руки в уголке на корочке книги. «Яну. Для первого знакомства с фэнтезийными мирами. С днём рождения, сынок». — Интересуешься детскими сказками? Мужской знакомый голос донёсся одновременно с чужими шагами. Я несильно испугалась, так как присутствие кого-то третьего услышала раньше, но почувствовала себя застигнутой врасплох за чем-то странным, личным. Наверное, это чувство появилось от обнаруженного — чужой подарок, хоть и стоял он среди общих книг. Эдриан ступил на невысокий подиум, где стояли мы с Персефоной спинами друг к другу. — Здравствуй, Эдриан. — Улыбнулась Перси, продолжая поиски. — Здравствуй, Персефона. — Глянул в её сторону Эдриан и вернул взор ко мне, не оставляя возможности проигнорировать им замеченное. — Добрый день, Ева. — Добрый. — Я поспешила объясниться, ведь вопрос об увиденном ещё горел во взгляде присоединившегося к нам мужчины. — Мы… Мы ищем одну книгу… — «Возвращенец», — перебила подруга, разочаровано взмахнув руками и подходя ко нам. — Но не можем найти. Книга из моей руки исчезла и была всунута Эдрианом наугад в свободное место на полке. — Не она, — произнёс он, вернув руки в карманы брюк. — Её здесь нет. Вчера был у Вука. Она лежала у них в зале. В куче других. — Вот же Мартин! — Персефона почти топнула от злости. — Он постоянно забирает книги, а потом не приносит их на место! У него, кажется, уже половина всей библиотеки там стоит! — Они пока в отеле, так что можешь наведаться и… — Нет, мне уже пора… — Разочарованно вздыхая, Персефона спустилась в главную часть комнаты. — Ева, прости. В таком случае, вечером сразу к ним заскочу и принесу тебе… — Ничего страшного! — Я сразу попыталась успокоить расстроенную подругу и, прихрамывая, дошла к ней, касаясь предплечий. — Всё хорошо. Не переживай. Я найду себе развлечение в ожидании. А потом можно вместе почитать. Будем делиться мнениями. — Развлечение искать не придётся. — Эдриан, медленно ступая с подиума, подошёл к нам и кивнул в сторону двери. — Я здесь, потому что тебя ищет Карл, и не может найти. У тебя назначено посещение «Авроры». — Но… — Мы с Перси переглянулись. — Но ментором назначен Мортимер, а он сейчас на совещании. Или оно уже закончилось? — Нет, но встреча, в любом случае, состоится. Без Мортимера. Его сын наделён полномочиями заменять отца, в случае чего. И, учитывая обстановку и занятость, возможно, именно он её проведёт. — Эдриан, открыто намекая поторопиться, указал наклоном подбородка в сторону дверей. — Всё, без дополнительных вопросов. Тебя очень долго искали, не заставляй Карла ждать ещё дольше… — Хорошо. Я и не думала задерживать! — Удивляясь, я подняла обе руки в отступающем жесте и вместе с Персефоной пошла к двери. — Просто спросила… Эдриан только кивнул, остался стоять на месте, глядя нам в спины и напоследок добавив, будто мы не знали: — Карл ждёт у заднего выхода — главный вход перекрыт. Телохранители помогут. Дверь за нами закрылась, мы с Персефоной заглянули в апартаменты, чтобы взять верхнюю одежду. Я удивилась, когда подруга, что недавно спешила, теперь не торопилась вместе со мной, чтобы выйти в задний двор и помчать по делам. Она медленно на моих глазах присела на край дивана, и сделала видимость занятой, копаясь в сумочке. — Перси?.. Мы идём? Под моим долгим наблюдением подруга продолжала что-то искать. — Я… Да, секунду… Сейчас… Ты можешь идти, не жди меня. Но после, устав и понимая, что я не отстану и уже что-то заподозрила, ссутулилась на тяжёлом выдохе, отставляя сумку. — Я не хочу видеться с Карлом. — Печально призналась она. — Он там, ждёт тебя на заднем дворе, и мне тоже придётся выезжать оттуда. Тогда мы встретимся, и… — Перси, он обидел тебя? — Я тут же прошла в подруге, забеспокоившись. Но она мгновенно вытянулась в лице и стала размахивать руками. — Что? Нет-нет! Карл хороший, правда! Но… Я стесняюсь. — Он… Ну… Нравится тебе? — неловко морщась, чтобы и подобрать причины поведения подруги, и не смутить её, я тихо проговорила своё предположение. И, похоже, попала в яблочко, — Персефона стала прятать лицо в наклоне головы, но улыбка её выдавала, как и краснеющие с каждой секундой щёки. — Карл очень милый, Ева. Очень добрый, творческий, чуткий и приятный парень. Настоящий джентльмен. Мы знакомы с детства, и… Я плохо умею врать, и так же несильна в сокрытии собственных чувств. — Тогда не прячь их. — Я не могу. Боюсь, что не имеет смысла. — Ты боишься отказа, а не отсутствия смысла. — Возможно, это было слишком прямолинейно, но мне хотелось, чтобы такая чудесная и светлая девушка, Персефона, не мучилась в собственной лжи и поисках других причин. — Ты имеешь право на собственные чувства. А хорошие парни, коим ты назвала Карла, знают, как правильно обращаться с откровениями в их сторону, и как столь же правильно на них отвечать. В абсолютно любом случае. — У нас общая компания, есть взгляды других. И даже если что-то получится, я не знаю, как это преподносить окружающим. А если ничего не получится, тогда нам придётся быть в одном окружении, встречаться по воле случая за общим столом. Я не могу даже думать о том, насколько это будет неловко. Поэтому не хочу рисковать. — Давно нравится? — Персефона едва кивнула. — Я тебе не советчик. Но не давай волнению воли, — лучше судьбе. И будь собой. Не прячься от него, иначе после почувствуешь сожаление об утерянном времени в начале вашей истории. Сейчас я бы отдала всё, чтобы вернуться в прошлое и исправить такую же ошибку…***
Поднос с ароматным чаем был оставлен напротив. Сотрудница «Авроры» отступила, оставляя нас с Карлом наедине, закрыв за собой двери. С тихо выраженной благодарностью вслед, поднимая чашку, я продолжила оглядывать кабинет Карла, пока он суетился в открытых дверях в соседнее помещение, готовился к грядущей лекции о Клинке. Солнце пробивалось свозь тюль и не запахнутые шторы, блик от маленького зеркала с полок играл на ближайшей стене. К ней же и был прикован мой взор, но хотелось мне крутить головой и зацепиться за каждую деталь. В вытянутом, узком кабинете Карла царил творческий хаос. Шкаф был забит художественными принадлежностями, разными ценностями и бумагами. На полу виднелись бледные пятна от краски, которую полностью так и не смогли стереть. Стол вмещал несколько бумаг с эскизами человеческих частей тела: глаза, носы, уши и кисти рук в разных положениях. Полноценные портреты занимали стену. Незавершённые, не стоящие того по идее автора, были оставлены стопкой холстов у стены. Мольберт расположился ближе к окну, держал на себе портрет незнакомой мне девушки. Изображение было незавершённым, но Карл уже детально нарисовал глаза, что глядели мне в душу, пронзали сердце с той переданной печалью, которую точно смог изобразить автор. Сожаление, боль словно от утраты. Казалось девушка глядела точно на меня, как отражение в зеркале. Мне стало жутко, потому, проталкивая ком в горле, отвернулась. В тот же момент из дверей напротив торопливо вышел Карл. — Прошу прощения, что заставил ждать. Кара уже принесла чай? Вопрос был, скорее, риторическим. Чтобы было, что сказать, ведь Карл уже увидел в моих руках чашку, которую я так не поднесла ко рту. — Ничего страшного. Да, вот… — Ещё не пробовали? Парень прошёл мимо, к своему столу, подхватывая вторую чашку. — Нет. Горячий был. Решила подождать. На самом деле, я позабыла о напитке в руках, отдавая больше внимания любопытному изучению кабинета, — так лучше и без бесед о личном можно узнать о характере человека. Только в этот момент, со сказанным, я поднесла чашку губам, делая недолгий глоток. Мои брови свелись на переносице, пока я попыталась понять вкус. — Как Вам? — нетерпеливо спросил Карл, как только я опустила напиток, и заметил смену эмоции на лице. — М-м! Необычно. Это… Облепиха и?.. — Мне не поддавалось разгадать микс, кроме основного вкуса, потому оставила это на парня. — Да, — просиял Карл после глотка вслед за мной. — Облепиха, корица и апельсин. Мой любимый чай. — Интересно. Я, конечно, слышала о таком сочетании, но самой как-то не удавалось попробовать. Не люблю эксперименты. Если мне понравилось что-то одно, я буду пить его до конца жизни. Но этот чай мне понравился. — Я рад. Карл дал мне насладиться чаем, прежде чем начать лекцию. А я не могла вытерпеть тишину, считая её неловкой, и тихо проговорила: — Мы можем перейти на «ты»? — Да. — Тут же одобрительно закивал он, опускаясь на спинку кресла. — Конечно. — Объяснюсь: по моим предположениям у нас несильная разница в возрасте. Как мне сказала Персефона, вы ровесники. И мне немного странно… Но если так диктуют приличия в Клинке, я… Уорд тут же покачал головой, не убрав свою доброжелательную, вежливую улыбку. — Как удобно, Ева. Правил никаких нет. Я только за. — Хорошо, спасибо. — Не оставляя теме места для развития, я наклоном головы указала на портреты на стене. — У тебя отлично получается. Давно увлекаешься? — Спасибо. — Карл стал разглядывать стены вместе со мной. — Изначально, я больше отдавался скульптурам из глины. Но, спустя время, нашёл себя в красках и холстах. Живопись меня интересует больше в портретах, нежели в пейзажах или других стилях. — Всё, что связано с человеком? — Да… — Теперь же тему сменил Карл, словно стеснялся обсуждать своё творчество: — А ты, Ева? Есть какое-то хобби? Я долго не думала, вспомнив единственное, что могла так назвать, чему много отдавала времени и оставила слишком давно, в прошлой жизни. — Танцы, — тихо произнесли мои губы, с той же неуверенностью, что была во мне, стоило подумать о забытом хобби. Взгляд Карла на миллисекунду опустился вниз, но достигая моей ноги из-за преграды в виде стола, но открыто намекая именно на неё. — Думаю, не стоит спрашивать, удаётся ли его поддерживать в нынешних переменах. — Не в этом дело. — Недолгая пауза для моей решимости замерла между нами, Карл заинтересованно наклонил голову, но как только наши взгляды встретились, поддерживающе улыбнулся. Естественно, мне пришлось подбирать слова, говоря о прошлом: — Я давно не занималась танцами. Настолько, что кажется, будто это было в прошлой жизни. Последние годы я отдавала, что закалить своё тело, обрести силы и навыки боя. Мне только это удалось, но, сам знаешь, что случилось… — Нет, я… — Парень передо мной придвинулся ближе, расставив руки на край стола, и нахмурился. — К сожалению, я мало слышал о твоей жизни. — Неужели? — Я готова была фыркнуть, но лишь подавила желание закатить глаза. Вроде мы только разоткровенничались, но Карл не переставал вести себя сдержанно, вежливо. Отточено галантно, что вновь стало неловко. — Правда, Ева. Мне мало известно из того, как проходила твоя жизнь до вхождения в Клинок. И не уверен, что даже мой отец знает достаточно. Только то, что нужно знать. Для наших встреч, и не более. Всё же есть правила. Интерес собственный было сложно унять. К тому же, одних заверений Палмеров было недостаточно для полного представления общего отношения ко мне. И ради собственного выживания в неизвестном обществе мне очень хотелось узнать больше о том, что говорят. Именно от другого человека. Что прячется за другими взглядами, которые вечно колют мне в спину. — Какие правила? — зацепилась я за сказанное, чтобы продолжить тему разговора в нужном мне направлении. После глотка чая Карл вновь посмотрел на меня, подняв взор из кружки. — Как минимум, неприкосновенность личной жизни. Это правило действует слишком давно и введено в противовес тем правилам, которые были при прошлом Главе и могли укрепиться в головах оставшихся подчинённых с тех времён. — Сын историка почесал висок, обдумывая объяснение. — Так скажу, что ранее Себастьян любил контролировать не только службу своих подчинённых, но и личную жизнь высших чинов. Из собственных убеждений, которые мы сейчас затрагивать не станем, — позже, если коснёмся при обсуждении темы, ради которой встретились или деталей будет требовать рассказ. Подробнее мой отец расскажет, когда будет другая встреча, где вы обсудите Себастьяна и его главенство. Но именно из-за его вовлечения ранее, в нынешнем поколении действует правило о неприкосновенности личной жизни. Каждый из нас имеет волю не выставлять напоказ что-либо из того, что хотел бы оставить в тишине. И никто из окружающих не смеет влезть в это запретное пространство и обсуждать даже наличие чужих тайн. У всех есть семьи, собственные проблемы, боль и прошлое. А это правило многих если не научило, то строго обязало уважать близких, коими мы являемся друг другу в нашем объединении. Если кто-то хочет что-то обнародовать, он это сделает сам. И потому остальным остаётся только надеяться и ждать, что человек когда-то этим поделится. — Немного наивно, — открыто высказалась я. — Как будто это заставит людей не сплетничать. — Конечно, нет, — тихо хмыкнув, кивнул Карл. — Но все здесь — люди взрослые. Как минимум, за излишнее любопытство можно понести наказание… При последствиях таких обсуждений. — И было такое? — Мои брови удивлённо поднялись. — Да, было. Есть среди нас те, кто получил своё наказание за обсуждение чужих тайн и прошлого. Нагло обсуждали, как ты и назвала — сплетничали. Из уст в уста — и заговорили другие. Обсуждённый человек узнал и был оскорблён. Это и должно тебе объяснить, почему я так мало знаю о прошлом твоей жизни, и все остальные, кроме, может быть, Семьи — тоже. Что мне позволено знать о тебе — только это я и имею. — И что же? — Я давила, вытягивала и не скрывала этого. И по виду, Карл вполне это принимал, потому даже бровью не повёл. Может, просто умело сохранял лицо, но внутри поражался моим напором и заинтересованностью. — Ну же, Карл, посплетничай со мной. Я не стану ябедничать. Парень передо мной сломался. Тихо рассмеявшись, чему и я поддалась для поддерживания атмосферы откровенности, Карл снова нервно потёр висок и опустил одну руку на подлокотник кресла. — Я не назову это сплетней, так как вижу, что тебе обыкновенно интересно. Всем нам хочется знать, что говорят о нас. Я знаю лишь, что твоё знакомство с нами произошло через Троя, и познакомились вы на Парадизе, куда он поехал, впуская ветви нашего влияния на остров. Я не стану лезть не в своё дело, но именно тесная связь с Троем… — Тесная связь?! — перебила я, почти подавившись чаем. — Это какая? Романтическая? — Так говорят. Что Трой забрал вас, как избранницу. — Вот ты уже и сплетничаешь, Карл, ай-яй. — Прошу, исправь меня, если это ошибка. И я открыла рот, чтобы сделать это. Но замерла, опомнившись. Это ведь выгодно. Неужели не проще мне самой станет, если люди думают, что в Клинке я именно по романтической связи с Троем? Нас что, заставят это подтверждать какими-то публичными заявлениями? Версия о романтической связи вполне объясняет моё присоединение и не требует дополнительных вопросов к жизни, чтобы вытянуть истину, прошлое наружу. Если же я сама скажу, что это не так, какова вероятность, что люди не зададутся вопросом, а почему тогда я здесь? В таком случае, я вовлекаю их глубже в свою жизнь, и надо ли мне это? Уж точно нет. Но и Карл не выглядит, как человек, что, после нашего разговора и моих откровений, пойдёт и начнёт трепаться об этом с кем-то. Совсем не вяжется его образ джентльмена со сплетником. Даже если я ошибаюсь в своём видении о нём, Карл уточнил, что так называемая Семья сама мало распространяется в правдивой части и о случившемся на Парадизе. И на руку играет описанное ранее правило о неприкосновенности личности жизни. Внутреннее чутьё подсказывало быть скрытнее и не распространяться о своей жизни. Дождаться, когда интерес ко мне, как к незнакомому лицу в кругах, остынет, и зарыться ещё глубже прежнего в свою тёмную нору, как землеройка огородная. Поступала так и ранее, на Парадизе, поэтому мне не привыкать. Чем меньше правды люди обо мне знают, тем лучше. Я так и не ответила Карлу, не став исправлять. Чёрт возьми, я сама начала разговор о себе, а он с моим молчанием виновато скривился, пока я, чувствуя себя самой подлой, подыграла, получив то, что хотела от этого диалога. — Я понял, Ева, прошу прощения. — Извиняясь, Карл вздохнул. — Давай поговорим о чём-нибудь другом. Как у тебя прошли эти две недели? Продолжаешь заводить друзей или больше времени отдаёшь тем, с кем уже познакомилась? Я кружила подушечкой пальца по краю чашки и мысленно выдохнула, потому что тоже, получив желаемое, не хотела продолжать собственную игру, и посчитала, что лучше бы нам вернуться к привычной, лёгкой беседе. — Персефона занимает всё свободное время, и я не жалуюсь. Помогает привыкать и отвлекаться. Её друзья часто приходят. Иногда мне кажется, что это Сеф их специально зовёт туда, где я нахожусь. Мы хорошо проводим время, все они дружелюбные. Кроме одной девушки. Иногда как ляпнет… Карл хмыкнул, отставляя чашку. — Могу я предположить, что имя её Норт? — Да. Норт. Мы одновременно тихо посмеялись, но после Карл недолго помолчал, что-то на вид обдумывая. — Ева… Можно, дам тебе совет? Более дружеский, так как мы перешли на «ты», коротко поговорили о чужих разговорах и двинулись к знакомым личностям. — Да, конечно. Совет мне не помешает во всём, что касается окружающих меня людей. — Моё воспитание не даёт даже открыть рот, чтобы нелестно говорить о девушке, но Норт Фирсов… — Карл изогнул брови, пытаясь в недолгой паузе подобрать слова. — Спорная личность. Будь осторожна в откровениях, если Норт находится в компании. — Сплетница? — Я прямо стала выражаться, как не мог себе позволить Карл. — Скандалистка? Змея? Стерва? — Можно и так сказать. Просто тщательнее подбирай слова. Мне самому неприятно знать о многом, что за спинами других людей говорит Норт. И особенно неприятно слышать, когда она не стыдится говорить и о Персефоне, хотя та считает её своей подругой. Если ты властна над этим, пожалуйста, позаботься и о Персефоне. И, прошу тебя: не говори ей прямо о том, что из себя представляет Норт. Это разобьёт доброе сердце Персефоны. — Взгляд парня передо мной стал печальным. — Я никогда бы не пожелал ей такой боли, но и знать, что рядом она держит не самого приятного человека, нестерпимо. Хочется заговорить об этом, предупредить, но не думаю, что имею на то право. — Хорошо. Спасибо, что предупредил. Я понимаю, что ты имеешь в виду, и постараюсь мягко повлиять на связь Персефоны и Норт. По-женски. Тоже не хочу, чтобы Персефона пострадала. — Спасибо за понимание, Ева, и… Раз уж разговор зашёл о Персефоне, не расскажешь, как у неё дела? Я искал тебя и рассчитывал найти там, где и Персефона, но вышла ко мне на встречу ты одна. В последнее время, как мне известно, она в заботах с моим дядей. — Как белка в колесе, но она в порядке. Перед этим мы искали вместе книгу. Какую-то любимую у Персефоны, но, как сказал Эдриан, нашедший нас, её приватизировал Мартин Вука. — «Возвращенец»? — Знаешь её? — Конечно. — Хмыкнул Карл, подперев подбородок кулаком. — Персефона читала её более десяти раз и мне советовала. — Прочитал? — Да, и тоже не один раз. — А чем книга так интересна? О чём, не расскажешь? — Если расскажу, разве тебе будет интересно читать? — Я люблю узнавать некоторые детали заранее. Иногда, наоборот, ещё сильнее может заинтересовать — хочется поскорее узнать, как подведёт и опишет это сам автор. Да и, чаще всего, автор сам не скрывает многое о сюжете, подробно расписывая аннотацию. Карл поднялся из кресла, обходя стол, меня. Узкий сервант находился ближе к углу и двери, именно там и остановился парень, распахнув дверцы, ища что-то на заваленных полках. — Это история о путешественнике во времени. Но не в том представлении, как ты могла подумать, — в прошлое или настоящее, — а в другие вселенные. Главного героя зовут Аксель, и метался от одного времени к другому с самого детства. Потому в его восприятии с малых лет они смешались, и разницы сначала он увидеть не мог, как и после — найти именно его вселенную, где родился. Сюжет описывает детально, как герой буквально разрывается меж временами, его мысли, терзания, путешествия, потери близких ему людей в поисках правды. Автор произведения из страны Иармеи, и в их вероисповедании есть теория о пересечении вселенных, а потому и существования исключительных — путешественников между ними. Очевидно, что построен сюжет именно на этой теории. — Карл вытянул из угла серванта одну книгу, и, оставляя её в руке, вернулся к столу, попутно продолжая рассказ: — Отец рассказывал мне, что сама теория основана на рождении Атакующего титана, до Великой Войны Титанов. Иармея — его родина. Я перебила Карла: — Но все девять титанов произошли от Имир. А она элдийка… Карл поступил так же, не дав мне договорить: — Я понимаю, о чём ты. Но нынешняя карта и территории стран не такие, какими были раньше. Великая Война Титанов едва ли задала границы стран, которые мы знаем сейчас. — Карл тяжело вздохнул, направив задумчивый взор в окно. — Ну, и миграция, следующие войны и победы в них, тоже повлияли. Потомок Прародительницы, от которого произошёл Атакующий, воевал от элдийского народа и находился именно в Иармеи на момент его рождения. Но спустя столетия, он покинул, в силу миграции, свою родину. А легенды гласят, что даром Атакующего являлось знание будущего и далёкого прошлого, за счёт связи прошлых и следующих носителей. Это легенды, — правду мы, простолюдины, не узнаем. Как минимум, на нашем континенте, ведь теперь, как известно, носитель Атакующего титана находится в Элдии. Как говорят новостные сводки. Я умолчала, что носителя этого знала лично, хоть и были мы лишь знакомыми — и не больше. И только он знает точную историю, если информация о его силе правдивая. В службе и своём звании я не имела доступа к информации, которую добывали учёные в южном лагере. Только Ханджи могла что-то узнать, но и ей отныне многое не доверяли, после череды провалов в разведкорпусе. По причине собственной неосведомлённости, я не стала спорить с Карлом об истине в истории Атакующего, ведь, — как гласит одно выражение, — правда у всех своя. К тому же я не была сыном историка, коим был Карл. А у Мортимера Уорда, жителя более развитой во всех сферах Марлии, источников уж точно было больше, нежели у меня, неграмотной в этой сфере. — Вернёмся к книге, — вновь заговорил Карл. — Именно эта теория о путешественниках между вселенными, появившаяся от силы Атакующего, вдохновила автора произведения «Возвращенец». Как и Персефона, я советую тебе с ней ознакомиться. Держи. Копия той самой книги, описанной Персефоной, была протянута ко мне поверх стола из рук Карла. Будто и не тронутая, идеально сохранившаяся, зелёного цвета, с прорисованными золотыми вензелями на обложке и красиво разрисованная на срезе. Карл увидел, как я в изумлении рассматривала её, ещё даже не взяв в руки, и объяснил: — Моих рук дело. Советую не приглядываться к изображённому на срезе, чтобы не раскрыть преждевременно детали сюжета. Внутри так же есть мои иллюстрации. — Это ты её так украсил?! — Я не смогла не выразить восхищение работой в собственном возгласе. — Отреставрировал, — поправил Карл. — Моя первая работа по реставрации книги. Отец этим занимается несколько десятилетий, и я попробовал, выбрав именно «Возвращенца». Бери же. — Что? Нет! Не надо! Мне Персефона принесёт свою, как только от Мартина заберёт. — Зная своего дядю, могу с уверенностью сказать, что понадобится три битвы, чтобы у Персефоны это вышло. Поэтому прошу, возьми. Я дрожащими руками обхватила книгу, принимая её и аккуратно укладывая на колени. — Даже касаться боязно, не то что читать. Я верну, Карл. В целости и сохранности. — Не стоит. — Нет-нет, верну. Дочитаю, похвастаюсь Персефоне, и верну. Она, как фанат истории, должна увидеть. Спасибо большое, Карл. Моя чашка давно опустела, и Карл принял это за спасение, ведь я заметила, как он покраснел. И как знак для начала того, ради чего мы снова встретились. Он обогнул вновь стол и прошёл к до сих пор открытым дверям в соседнее помещение. — Раз мы заговорили об исторических личностях, то могу сразу сказать, что и эта встреча-обсуждение будет именно о них, нежели о событиях. Мой отец в последнее время и из-за положения в Клинке занят, однако Глава одобрил две темы, которым можно тебя посвятить, и потому отец решил не тянуть со встречей. Сегодня рассказ буду вести я, но… — Втянув воздух, Карл, ища как подавить свою неуверенность, поправил волосы и глянул за двери, после чего всё же выпрямился и посмотрел на меня. — Но, честно говоря, только одну из одобренных тем я так и не смог выбрать, как поручил мне отец. Обе темы очень интересны, затрагивают ключевых личностей в Клинке. И, вдруг, я подумал, что могу дать выбор тебе, Ева. О чём бы ты хотела сегодня узнать: о личностях основателей Клинка или о Первых Головорезах? Мои брови взлетели вверх, а губы поджались от незнания, какое направление выбрать. Я стала рассуждать вслух: — В прошлый раз мы обсуждали отель. И тогда зашла речь об основателях, но Мортимер не трогал эту тему, идя по истории здания. Было бы логично не уходить далеко от здания и плавно перейти к тем, кто создал Клинок. Но сейчас, учитывая обстоятельства и всё, что происходит, и я сама вижу, было бы интересно узнать о Первых Головорезах. Их и сейчас много в окружении, в этом поколении Клинка. Но хотелось бы узнать о тех, кто их… создал? Я правильно подобрала слово? Я просто предполагаю от самого словосочетания «Первые Головорезы». Они первые, а после них есть и другие. И сегодня и видела этих Первых. — Совещание, да, — понимающе произнёс Карл. — Если ты была при приветствии, то видела их. — Была. О них много говорила Персефона. Как она сказала в самый первый день, именно они обнаружили вторжение в город, и после, когда всё закончится, снова «уйдут в тень». — Карл тихо посмеялся, а я тут же постаралась объясниться: — Так выразилась Персефона. Так что сейчас идеальный момент обсудить их. — Ты буквально озвучила все мои мысли, когда выбирал, что же нам обсуждать. И почему так и не смог сделать выбор. — Парень передо мной облегчённо выдохнул и сложил руки в замок. — В таком случае, я расскажу тебе о личностях Первых Головорезов? — Да, пожалуйста. — Если так, то зал за мной бесполезен. Нам нужно перейти в другой. Взмахом руки Карл указал в сторону выхода из кабинета, и сам, пока я вставала, закрыл помещение за собой. В привычной для «Авроры» тишине мы прошли до зала перед лестницей, где я при первом посещении ожидала Мортимера, и где сидели телохранители. Я передала им на бережное хранение книгу, и мы с Карлом ушли в другое крыло. Самые последние широкие двери — финальная точка нашего безмолвного пути. Карл уже держал ключ и без промедлений распахнул их, впуская меня в комнату. При первой встрече с ментором мне часто бросалось в глаза или густо обставленное пространство, или более пустующее, будто незавершённая обстановка. Но здесь… Комната была отдана, казалось, только для портретов, один из которых был неполным. Они висели на противоположной стене, окна освещали комнату со стен справа и слева, а входная зона было просто пустая. Ничего. Будто комнату поделили на две части. И именно во второй была заметна ухоженность и приложенная рука историка. — Сейчас мы находимся в комнате памяти о Первых Головорезах, проходи. Карл обогнул меня со спины, оставляя двери открытыми, и стал что-то подготавливать на столиках-витринах, что стояли под каждым портретом. А я, заворожённая, медленно ступила ближе. — Я не думаю, что мой рассказ сегодня будет длиннее прошлой встречи с отцом, так как всё-таки описания событий и личностей — разные в стиле повествования. Но уточню, что ты можешь не бояться перебивать меня и задавать вопросы сразу, как только они у тебя появились. Чтобы мы не ушли далеко от непонятого. И поправляй меня, если будут непоследователен. — Хорошо… Указка Карлу не требовалась, и сам парень не спешил, желая сначала прощупать почву. — Ева, расскажи, пожалуйста, что тебе на данный момент известно о звании «Головорез». — Ничего. — Я не смогла подавить неуместный смешок, скрыла его искусственным недолгим кашлем. — Когда первый раз услышала о каких-то Головорезах, хотела задать вопрос, но Трой заставил меня умолкнуть, так как был неподходящий момент. А после я не задавала вопросов… У меня не было желания их задавать. — Хорошо. Тогда я расскажу. — Карл прильнул тазом к столу рядом и скрестил руки на груди. — Проще говоря, Головорезы — это руки Главы. Люди, наделённые силой, чтобы действовать от самого Главы. Не самостоятельно, подчеркну, это важно — только по его же приказу. Это его уши, его ноги, глаза, его знания и возможности дотянуться куда-угодно и быть где-угодно, не покинув стены Сердца. Его палачи и защита. Головорезы — также определённый вид представителей, но не путай и не ставь вровень со знакомыми тебе Троем и Европой. Европа и Трой наделены силой голоса Главы. Их слово — слово Гранта. Головорезы стоят ниже в этой иерархии и не могут говорить от лица Главы. Но, исходя из описанных возможностей, так же близки к знаниям, недоступным обычному подчинённому. — Солдаты не всего Клинка, а именно Главы, можно сказать? — Верно, Ева. Очень коротко. Отлично, но… — Карл специально замолчал, как бы проводя черту между уже сказанным и что планировал озвучить. — Всё, что я сказал, больше подходит нынешним Головорезам. Головорезам Гранта. Но Первые Головорезы появились при Себастьяне. И были они более… вольны и выше по статусу. В те годы не существовало ни понятия «Семьи», ни «Покорённых» с разными уровнями: по пальцу ноги или руки. Был только Глава, солдаты, и между этими двумя званиями были два других: Консильери и Головорезы. К тому же, из-за того, что введены звания были одновременно практически и были связаны, они всё равно смешались в способностях в Клинке. Позже ты поймёшь, что я имел в виду под этим слиянием. Но у них были отличия. Консильери не считались секретной должностью. Их знали и официально представили в данном звании при церемонии. А Головорезов считали секретной должностью. Сам факт существования такого звания не был секретным, но кто ими был и сколько их, никто не знал. Это была тайна, известная только самим Головорезам, Главе и нескольким его близким. Карл прошёл в середину, встав между двумя портретами. — Звание Головореза не было отдано сразу четверым. Есть самый Первый Головорез. Тот, кто и дал такое незамысловатое название. Основоположник. Старший брат. Коди Рид. Рука Карла поднялась, указывая на главный портрет, что будто отделялся от других пространством между столами. На холсте был изображён крупный, широкий мужчина, с тёмными волосами, зачёсанными назад, и узкими, карими глазами. Лицо было в меру вытянутым, с угловатыми чертами, с тяжёлым взглядом и квадратным подбородком. Его челюсть оттенялась щетиной, а то тут, то там детально изобразили морщины или крошечные шрамы, как история пережитого им. — Коди Рид носил звание лишь солдата, когда Себастьян ещё не был Главой. Они прошли вместе многое, а верности Коди не было границ. По сей день, когда разговоры касаются темы верности, часто в пример приводят именно Первого Головореза. Себастьян и Коди были связаны крепкой дружбой, Глава всегда считался с его мнением и часто сам о нём просил. Головорезам сразу выделили особняк, и в восемьсот тридцать первом году — официально передали во владение именно Коди. По сей день эти земли принадлежат именно ему. Карл снова остановился в рассказе и посмотрел мне прямо в глаза. — Рассказывая, я всё обхожу один пункт, ища возможность дальше, но понимаю, что никак не могу найти места. У Первых Головорезов была отличительная задача, Ева. Миссия, которая и породила их существование и связало всех четверых. Это не было связано напрямую с Клинком, — затрагивает тему происхождения большинства. Но, к сожалению, мы ещё не получили от Главы разрешение рассказать об этом. О том, ради чего были созданы Головорезы и какую главную миссию выполняли в своём особняке, почему были так к нему привязаны обязанностями данного звания. Ева, тяни, пожалуйста, через всю мою истории, отложившуюся в твоей голове, что Головорезы появились из-за одного тайного дела, вне Клинка. Представь, что я — олицетворение ненадёжного рассказчика, как бывает в книгах. Что в истории, которую ты получила, есть маленькая дыра, и ты её обнаружила, а я, рассказчик, всё никак это не раскрываю. — Хорошо, Карл. Постараюсь. Мы улыбнулись друг другу, и Карл выдохнул. — Спасибо, Ева. Я продолжу. Коди не просто так получил этот особняк. Было одно провальное дело, а последствием стало то, что Коди поймала полиция. На допросе он ничего не рассказал. Ни единого слова не вымолвил. Особняк был даром от Главы за верность и соблюдение кодекса чести, омерты, один пункт которой гласил о молчании, не содействии полиции против Клинка. В отличие от Мортимера, его сын, будучи недостаточно опытным в изложении материала необходимым темпом, специально делал паузы. Чаще встречался со мной взглядом, чтобы при рассказе уловить мою вовлечённость или замешательство. Я сразу дала понять, что справляюсь: — Всё понятно. — Чудно. Кивнув, Карл увёл руки за спину и сделал шаг в сторону соседнего портрета. — Коди был первым, и не последним. Одного солдата для миссии Головорезов было изначально недостаточно, и никого другого на должность второго Головореза Коди не мог посоветовать, кроме своего лучшего друга. Человека, которого знал с самых ранних лет жизни, с которым делил всё, что имел. Тот, кто знал его, как никто другой. Вторым Головорезом стал Лиам Бейкер. Карл вместе со мной повернул голову ко второму портрету, на котором по грудь был изображён мужчина, с ярким синим пламенем в глазах, и чёрными как смоль волосами, накрывающими лоб. Он смотрел прямо и гордо, один уголок губ едва тянулся вверх. В линиях лица он был менее груб Коди Рида: узкий, выбритый подбородок и челюсть, чуть впалые щёки, бледная кожа. Но взгляд ярко голубых глаз был свирепым. Первая мысль: художник переборщил с насыщенностью подобранных красок, однако, если не ошибка, то мне не хотелось попасть под прицел этих глаз в реальной жизни. — Пироман, музыкант или волк, — продолжил Карл. — Так упоминали Лиама, не называя имени. Дуэт Рида и Бейкера — основная грубая сила Себастьяна в те времена. Полны энтузиазма, навыков боя, с сиянием во взгляде в будущее Клинка. Так называемые, санитары леса. Во всём уважающие Главу и без единого сомнения исполняющие любой его приказ. Лиам тоже был сначала солдатом, но присоединился к Коди меньше чем через полгода. И через год после него Головорезов стало трое. Карл обошёл портрет Лиама Бейкера и витрину под ним, и остановился у другого стола, над которым, казалось, должен был быть и другой портрет. Но его не было. Основание позолоченной арки делил неполный, сорванный портрет, оставив когда-то изображённого человека по плечи. — Почему? — всё, что смогла я тихо произнести. Карл сам свою печаль не подавлял. Его брови свелись, а грудная клетка расширилась от глубокого вдоха. — Изгнание и осуждение за содеянное. Портрет сорвали в период того раздрая, поселившегося в Клинке, так как о нарушении узнал каждый. — Его не отреставрировали. — Человек, когда-то изображённый на этом сорванном хосте сам пожелал, чтобы его портрет остался своеобразным напоминанием о тех событиях. Ты ничего не теряешь, Ева. Тебе он знаком. Мой отец, Мортимер Уорд, Первый Консильери Себастьяна, через год после Лиама был наделён ещё и званием Головореза. — Пауза для моего изучения портрета не требовалась. Даже смотреть, что сделали с портретом Мортимера не хотелось. Сам Карл стоял к этому безобразию спиной, и лишь прильнул тазом к витрине позади. — Знающие звали его мудрец, дипломат или Хугин, что на древнем нашем языке означает «мысль». Это вполне поясняет роль моего отца не только в составе Головорезов, но и в роли Консильери, которую я тоже сейчас поясню. Консильери — это советник Главы, человек, имеющий необходимые знания об организации, опытный и умный. Заместитель. И он тоже не один. Был и Второй Консильери. Андре Мауро. Карл махнул рукой в другую сторону, мы вернулись к изображению Первого Головореза, но прошли чуть дальше. К четвёртому портрету, посвящённому мужчине, о котором я слышала несколько часов назад. Без единого проблеска в тёмно-карих глазах, почти чёрных, со строгим выражением лица, он замер на портрете полубоком. Глаза смотрели не прямо, а едва в сторону. Брови застыли в напряжении, из-за чего морщинка запала на переносице. Острые скулы, нос и тонкие губы. А волнистые волосы, цвета песка, контрастировали своим беспорядком с грозным выражением лица изображённого мужчины, добавляя хоть немного лёгкости его хмурому виду. — На лицо моложе остальных, но злобный. — Ты верно подметила. — Полная улыбка от моего комментария завладела лицом Карла. — Андре самый младший из всей четвёрки, но… всегда казался угрюмым. Словам он предпочитал действия, — требовал это как от других, так и от себя. Как и Первый Консильери, он происходил из семьи одного младшего босса. — Младший босс? — Я сразу перебила, чтобы получить пояснение. — Младший босс — это солдат, которому передаются в управление владения одного из городов. Какое-либо предприятие, торговая точка. Один из бизнесов Клинка. Сам он это не строил и принёс за собой в Клинок. Он не приближённый, так как те сами владеют чем-то и приходят за сотрудничеством к Клинку. И не Капо, так как Капо управляют целым городом. Именно младший босс, имеющий состав солдат и бизнес, которые ему предоставил Глава в определённом городе, за которым он закреплён. — Поняла, спасибо. Карл опустил ладонь на витрину и посмотрел на портрет через плечо. — Андре с рождения вовлекался в дела своего отца, заинтересованный этим по собственному желанию. И к совершеннолетию набравшийся такого опыта, которым не каждый мог похвастаться. Расчётливый, ищейка, стратег. Одним из отличительных качеств моего отца, как Консильери, было милосердие, но Андре был строг и безжалостен. Часто его звали Мунин, что в переводе «память». Он и правда был памятью Себастьяна. Знал о всех и обо всём в Клинке: о каждом солдате, территориях, событиях, городах и их представителях. Память и мудрость — необходимые качества для Главы, и их олицетворением были Андре и Мортимер, которых он избрал на роли Консильери. Оба они были молоды, что у некоторых порождало сомнения в выборе Главы. Но именно такими он видел своих заместителей: молодыми и уже опытными в Клинке. Такие же люди требовались и в ряды Головорезов, потому они и вошли в состав, сбалансировав багаж умений в их компании. Коди и Лиам научили младших братьев бою, закалили их тела, когда Мортимер и Андре поделились своими опытом и мышлением со старшими. И, как я и отмечал в самом начале, их возможности смешались… — Братья? — Решила уточнить я непонятно откуда взявшуюся родственную связь. — Они же не братья. Даже не похожи. Ну только если не разбить по парам, где у Мортимера и Андре светлые волосы, а у Коди и Лиама — чёрные. — Да, Ева, они не братья. Это хорошее замечание. Оно позволит мне коротко пояснить не только их рабочую связь, но и личную. Братья. — Выделяя слово интонацией, Карл повернулся ко мне, пояснив: — Иначе их не обозвать, потому что состав Головорезов образовал некое братство. По пройденному пути, событиям, трудностям, проживанию в одном особняке, их не назвать просто друзьями, коллегами, товарищами. Эти мужчины, изображённые перед тобой, проливали вместе кровь. Как свою, так и чужую. Спасали друг другу жизни. Шли вперёд ради общей миссии годами. Они уважали друг друга, прикрывали тыл, берегли друг друга и любая проблема, касавшаяся только одного, становилась общей. Так друг друга они и называли. Братья. И не давали это оспорить, создав свою названную семью, которая до сих пор существует, а раздельно они уже жизни не видят. Только если в редких бытовых распрях поубивать друг друга готовы, но куда без этого. Мы одновременно с Карлом улыбнулись, тогда он оторвался от витрины и подошёл ко мне, разглядывая центральные портреты. — Коди, Лиам, Мортимер и Андре. Солдаты Себастьяна Оссейна. Состав Первых Головорезов остался таким, и больше к ним никто не присоединился. Но состав их названной семьи не обошёлся только этой четвёркой. И в обители Первых Головорезов, чего никто не ожидал, свои крылья отрастила Первая женщина Клинка. Когда-то Вера Миллер, но сейчас известная, как Вера Мауро. Супруга Андре Мауро. Мне показалось, что Карл посмотрел на меня, и потому повернула голову в ответ. Но затем увидела, что внимание его было обращено мимо. И тогда, проследив за направлением взгляда, обернулась к портрету, что висел рядом с Андре Мауро. На меня всё же были обращены чужие глаза, как нельзя удобно по положению портретов вокруг. Большие, ярко-голубые как небо глаза смотрели точно вперёд. Названная Верой девушка, казалось мне, стала любимицей художника, что занимался этими портретами. Она поистине выглядела ангелом, но сквозь всю переданную лёгкость и нежность её образа я мгновенно ощутила оцепенение от некой загадочности и величия. Её кисти были сложены под грудью. Воздушный голубой наряд подчёркивал бледную кожу и яркий добавленный румянец на пухлых по природе щеках. Между полными губами залегла тень от того, что изобразили их приоткрытыми, будто вот-вот девушка заговорит со мной. Длинные тёплого, светлого оттенка волосы, пышные, как морские волны, не были собраны, но передние пряди прибраны за уши, оголяя их и серьги из золота и белого жемчуга. Такими же жемчужинами сияло широкое ожерелье в вырезе на её шее, свисающее к груди. — Как… принцесса… — Только с тихо произнесённым я смогла сделать вдох, поразившись собственной заворожённостью. — Таковой она и была в братстве Первых Головорезов, — так же вполголоса заговорил Карл, сунув руки в карманы брюк. — Принцесса дома главных солдат Клинка. Но путь в Клинок её начался от чудовищного происшествия, после которого Вера осталась сиротой. Её родители — жертвы мирного населения в неожиданном нападении на Себастьяна, посреди бела дня, на оживлённой улице. Себастьян Оссейн велел своим Головорезам присмотреть за девочкой, которую вытащили из-под града пуль, а себя обязал дать беззаботную жизнь, во что бы то ни стало. План не был таким изначально, — сами Головорезы не имели ни малейшего понятия, как заботиться об одиннадцатилетней девочке. Но Вера обрела новую семью в их доме. Росла среди них, училась. Теперь невозможно представить особняк Первых Головорезов без Веры. Её истории, как Первой женщине Клинка необходимо больше пространства, чем мы можем позволить в беседе именно о Первых Головорезах. Хоть она и часть их семьи, но история её обособленно крайне интересна, удивительна. — Карл словно мечтательно посмотрел в потолок, начав медленно перечислять: — Роль в составе Клинка, как она одинокой воительницей вырывала волю для собственного слова, спасла знакомых тебе Китчей из рук их отца тирана, — единственная боровшаяся из всех, кто видел и решал не вмешиваться. Она подвергалась пыткам и похищениям, и в таком же одиночестве вырывалась из оков, билась спина к спине с названными братьями и не слушала, когда те велели ей бежать, а не сражаться. Она никогда не пряталась, никогда не получала поддержки в рвении участия в Клинке, и слишком много себя отдавала в жертву. Больше, чем кто-либо другой, прежде чем получить брошь Клинка. И да… Это всё — события, а мы, как я подчеркнул вначале, сегодня просто о личностях говорим. И при всём желании и любви к её истории, всё-таки, не смогу уместить подробный рассказ о Вере в эту встречу. Тем более, что ещё не рассказал о последнем человеке из той семьи Первых Головорезов. И тебе он, как мой отец, уже знаком, не так ли? Вновь Карл посмотрел на меня и резко на пятках повернулся на сто восемьдесят градусов. Махнув рукой, он позволил мне приблизиться к узнаваемому на шестом портрете человеку. А я, в недолгих шагах, нахмурилась, ведь узнала его. Я не могла ошибиться, но думала, что именно это и сделала. Особенно из-за паузы, которую вновь выдержал Карл, пока шагал ближе за моей спиной. Но всё же решила озвучить: — Мартин? Его ни с кем не спутать, даже если портреты были созданы давно и могли отличаться от реальности, — изображённые люди, как все без исключений, в течении жизни старели и менялись. Массивная шея, волевая, грубая, широкая челюсть. Крупные изогнутые губы и нос, словно раздутый от того, как он тяжело дышал, готовый обеими ноздрями выдохнуть пар. И таким же тяжёлым был взгляд каре-зелёных глаз, словно исподлобья из-за наклона головы. Темперамент мужчины в эмоции и позе был выражен идеально. Казалось, что его габариты специально передали так в портрете, что занимал Мартин почти весь холст, и тот был ему как будто мал. Тёмный фон только обрамлял его голову, и то совсем немного по оставшемуся пространству. Точно такой же, как и в жизни. Грузный тяжеловес в моих глазах, перекрывающий весь дверной проём, прежде чем входит в помещение. Я обернулась на до сих пор молчавшего Карла, ткнув наклоном головы в сторону портрета. — Это Мартин ведь? Я не ошиблась? Карл кивнул. — Верно. Мартин Омут Вука представлен на последнем в нашей встрече портрете. Воспитанник дома Первых Головорезов, но до встречи с ними пережил события ничуть не лучше испытания в жизни Веры. До совершеннолетия он даже не носил данное ему при рождении имя, ведь сам его узнал тогда совсем недавно. Я не понимала Карла и то, к чему он вёл. Обозначила это сразу: — Он не знал своё имя? — Ни одному рабу собственная воля не принадлежит, а имя — тем более. Рождён ли ты в рабстве или был отдан ему в любом другом возрасте. Отныне имя — только номер в счёте. Я ужаснулась, остолбенела. — Мартин был рабом?! — Он не просто рабом был. Мартин был ребёнком рабства. Чуть старше возраста младенца его выкрали и продали. И передавался из рук одно рабовладельца к другому до семи лет. Детство и жизнь его без промедлений отняли за сумму… — Карл недолго оглядел себя и поднял руку, демонстрируя свой рукав, — меньше, чем стоит эта запонка. Раза в пять. Карл прошёл ближе к витрине, опустив плечи. — Рабство… Как же так? — А ты куда не глянешь, Ева, везде его, если приглядишься, найдёшь. И в те годы оно процветало и разрасталось, как бы ни боролись. Вёл свою борьбу и Себастьян, как только заступил на пост Главы. Мне самому странно думать, вспоминать, как говорили о нём в самом начале противостояния, и что в итоге мы все получили. Совсем не вяжется с ожиданиями от его обещаний. Но не об этом. Это часть только его истории. — Сын историка мотнул головой, возвращая себя к главной части рассказа. — Мартин жил невольным до семи лет и перемен, когда рабские лагеря активно отвоёвывал Себастьян. Напрямую он никогда это не делал. Я имею в виду, собственными руками. Ты же помнишь, Ева, кто его руки? — Первые Головорезы… — Верно. Именно они в один из вечеров, связанный с присвоением одного тайного лагеря за чертой Кайласа, нашли Мартина. Это была судьбоносная встреча, а Мартин тогда представлял собой… Он даже на ребёнка, по рассказам самих Головорезов, не был похож, и я вдаваться в подробности не буду, но… Головорезы думали, что с юной Верой им, четверым мужчинам, очень непросто справиться. Но, повстречав Мартина, поняли, что ещё сложнее быть всё же может. Путь исцеления того забитого мальчика был очень сложным и требующим терпения каждого из Головорезов. И, судя из нашего времени, ты уже можешь понять, что у них всё получилось: Мартин их названный младший брат, любящий столь же сильно своих старших, уважающих их и прислушивающийся к их советам. Конечно, демоны пережитого в детстве до сих пор посещают Мартина. Ты можешь самостоятельно сделать выводы, проанализировав разговоры и суждения о нём, как о самом яростном, неуправляемом и безжалостном Головорезе, но… Он борется до сих пор. Сейчас именно Мартин управляет всеми лагерями невольных при Клинке. — Клинок торгует людьми?! Персефона тоже упоминала, кем запомнился Себастьян — торговцем человеческих душ, но… Я думала, это было только при нём. — Так и есть. Торговля людьми осталась в том времени. А Клинок содержит оставшиеся полными лагеря. Но не об этом сейчас. — Опять, да? — С досадой поджала я губы. — На другую встречу? — На другую встречу. Как раз о Себастьяне, раз уж упомянули... После его смерти, в какое бы горе ни погрузился Клинок, объединению требовалось управление. И каждый Глава обязан ещё при жизни составить завещание и письмо, описав, как, по его видению, должен продолжать жизнь Клинок. И под чьим управлением, ведь заранее выбирается приемник. Себастьян ушёл неожиданно — его убили, известно тебе это или нет. И обсудить заблаговременно своё решение он не успел, как и огласить приемника — остались только бумаги. Точнее, две. Но в начале знали только о первой, о существовании которой помнили его заместители. По первому завещанию управление Клинком завещалось Первым Головорезам. Они, едва справляясь с потерей Главы и случившимся с его семьёй, о существовании которой узнали только после, пытались сохранить Клинок. Их управление звалось Советом. А после было найдено последнее, изменённое завещание — Себастьян писал его накануне убийства, не успев дать знать о нём и оставив в тайном сейфе, куда не заглянули до последнего. Оно и стало верным, актуальным, аннулировавшим первое, давно написанное завещание. В нём описывалось, что Себастьян видит следующим Главой, своим приемником, Мартина Вука. И именно ему завещал Клинок, оставляя советниками, поддержкой Первых Головорезов. Но Мартин был крайне не согласен с решением Себастьяна, и сомнений в собственном решении не терпел. Он же видел Главой другого человека и стал его продвигать. В его глазах имел право только кровный наследник, коим являлся Грант, у которого были все возможности и свои причины занять место Главы. И это совсем другая история, начало которой — конец эпохи Первых Головорезов, как управляющих Клинком. — Карл побарабанил парой пальцев по витрине и кивнул мне. — Проходи сюда, Ева. Завершим эту встречу тем, что здесь есть. — Один раз у тебя вылетело «дядя». Теперь понятно. — Убрав руки за спину, я приблизилась к Карлу, он посмотрел на меня с непониманием. — Когда мы говорили о Персефоне. И потом о книге. Везде, где упоминался Мартин, ты не произносил его имя, а называл дядей. Теперь понимаю связь, которая тянется от недавно изложенного факта о названной семье. Раз уж Мартин назван младшим братом четвёрки Головорезов, то тебе он считается дядей. Ты подтвердил эти семейные узы даже тоном, с которым проговариваешь информацию. Карл поморщился и скованно кивнул. — Прошу прощения. Сложно вести рассказ, когда говоришь не о каких-то, хоть и уважаемых, но малознакомых людях, а о тех, кто… растил меня. — У вас здесь все связаны, если не родственными, то названными связями и званиями. — Потому и Семья, Ева. И в деле, которого мы все касаемся, иначе быть не может… Я остановилась у витрины, но шаги не закончились. Они неожиданно приближались к оставшимся открытыми дверям. Мы оба это услышали и обернулись, видя, как пятеро мужчин, включая моих телохранителей, оказались в проходе. Незнакомый мне солдат поспешно поклонился и глядел прямо на Уорда. — Карл. — Солдат наклоном головы указал в сторону и ушёл, не объяснившись. — Прошу прощения, Ева, — отступил от меня парень, прокашлявшись и поправляя на себе пиджак. — Я скоро вернусь. Ты можешь оглядеть пока витрины. Карл не увидел моего кивка и уже торопился к дверям, где остались только мои телохранители. — Что случилось? — единственное, что я услышала перед тем, как по велению Питта и Ульриха двери закрылись, а голоса, которые невозможно было разобрать, удалялись. — Не расскажете? — обратилась я к мужчинам, но они только странно переглянулись и встали смирно. — Ладно… Как и попросил Карл, я сама стала ходить вдоль линии портретов и витрин. Внутри лежали разные украшения, фотографии и оружия: холодные и огнестрельные, с разными гравировками, выделяющими принадлежность каждому из Головорезов. На старых фотографиях я видела только счастливые лица, компании людей, среди которых могла выцепить тех, кто был изображён на портретах выше. Все фото были сделаны на разных торжествах, по атмосфере походившим празднованию чьего-то дня рождения, свадьбы, семейному вечеру или городскому празднику. В разные десятилетия, о чём говорили не только подписи с указанием года, праздника и кто был на фото, так и сами изменения в запечатлённых людях. Особенно хронология была видна во взрослении Мартина: из мальчика постепенно в мужчину, что догонял ростом своих старших, а после и вовсе перегнал. Я вновь подошла к витрине Мартина, видя подальше фотографию с тремя людьми. Они выглядели официально, нарядные, со строгими выражениями лиц. Я нагнулась, чтобы прочитать надпись: «Себастьян Оссейн и его приёмные дети: Вера Миллер и Джейк Уайт». — Джейк Уайт? — вслух удивилась я, но, после, вспомнив, что была не одна, решила мысли не озвучивать, оставляя в голове: — «Но на лицо очень похож на Мартина на других снимках. Или это имя, которое он носил после рабства, до того, как узнал данное при рождении? И кто вообще пишет «приёмные дети»? Звучит грубо. Неужели необходимо было так описать? Логично, что, похоже, Себастьян усыновил обоих по документам. Непонятно, совсем». Вера была такой худенькой, совсем тонкой. В жизни она была более пухлой, что выглядело очень красиво и гармонично, но на снимке она таки выглядела во всём очень юной. Она стояла с одной стороны снимка, маленький крепыш Мартин, если это всё-таки он и был, — с другой. А посредине на кресле сидел незнакомый мне мужчина. Себастьян Оссейн, как и описала надпись. Отец Гранта. Я прищурилась, чтобы рассмотреть его получше и сразу обнаружила сходства в чертах лица. Буквально сам Грант, но более грубый в овале лица, глядел на меня. За исключением, что Себастьян был темноволосым, а Грант — блондин. Похоже, что в мать. Глядеть на снимок дольше мне не хотелось и потому я прошла дальше, снова изучая обилие деталей. Каждая из витрин была по-своему украшена, но что было в большинстве одинаковым, так это броши. Аккуратно вставленные в золотые подставки, они были совсем не похожи на мою. Именно формой. У всех четверых Головорезов были квадратные броши, а рядом стояли другие, более старые на вид. Без круга, как у меня. Только одна скромная буква «К», не обрамлённая кругом. У Веры брошь тоже отличалась. Я разглядывала её и загибала пальцы в деталях, которые замечала и хотела бы с возвращением Карла обсудить. В тот же момент он распахнул двери, сразу находя меня. — Ещё раз прошу прощения, Ева. — Ничего. — Не оглядываясь, я сразу ткнула в витрину. — У них были другие броши. У всех, кого я до этого видела, они круглые. Но у этих Первых Головорезов они квадратные. — Да, верно, у них отличимые броши, специально. — Согласился Карл, стараясь усмирить отдышку от недавней спешки. — Несколько лет назад броши переделывали и сделали специальные для представителей прошлого поколения. Символично в форме квадрата, так как Первых Головорезов четверо, как и углов у фигуры. Четыре одинаковые броши для четвёрки братьев. И у Веры своя, в единственном экземпляре: такая же квадратная, но вместо красных камней — жемчуг. Для Первой женщины Клинка. — Я так поняла, что вот эти, — мой кивок указал на ближайшие другие украшения, — это очень старые броши. Я таких не видела. Они даже без круга. Просто буква. — Эти броши были при поколении Себастьяна. При Гранте вид броши изменили, и добавили круг, как символ объединения. — Понятно. — Я хмыкнула и последовала дальше по своему воображаемому списку замеченного. Прошла к другой витрине, указывая на то, чего не поняла. — Тут осколки. Карл поспешил ко мне, остановившись рядом у витрины Мартина. — «Осколки коктейля, брошенного в Лиама Бейкера. Восемьсот пятидесятый год». Даже такое хранят? Как странно. И почему-то он лежит здесь, а не в витрине Лиама. — Потому что ранил он не его, а Мартина. Часть его истории и личности. — Карл направил взгляд на моих телохранителей, и Питт вышел, но почему-то Ульрих остался. Я не стала спрашивать, так как Уорд начал пояснение: — Это была встреча с враждующим кланом. На мосту в северной части города. Тогда был самый разгар межкланового деления территории Кайласа, и другая группировка была серьёзно настроена этот вопрос решить в свою пользу. Они не хотели покидать территорию, которую заняли, и назначили местом переговоров мост, делящий районы. Вместо информативного начала встречи вскипели буйные настроения среди той группировки. Их лидер не хотел вражды или крови, но за спиной его стоял человек, который не мог смириться с условиями и прошлым. Тогда он нарушил договорённости. В месть Лиаму, которого знал очень давно и не мог терпеть. Хотел убить его же способом. Он прервал мирную беседу лидеров, стоящих посередине, своим возгласом, прошёл вперёд, крича проклятия и причины своего последующего деяния и кому оно обращено. Тогда из броска его руки над мостом пронёсся импровизированный зажигательный коктейль с подожжённым фитилём. И летел он в сторону, где был Лиам. — В паузе, которую выдержал Карл, накрывая ладонью стекло, я прикоснулась похолодевшими кончиками пальцев в губам, подавляя желание ахнуть от шока. — Лиам стоял не один. Да и, как я говорил, это был мост. Узкий, с двумя путями: вперёд или назад. Сзади стояли кареты, став причиной, почему было сложно толпе среагировать и покинуть мост сразу. В момент, когда летел коктейль над головами, уже началась перестрелка и прокричали приказ к отступлению. Люди развернулись, Лиам, кому обращался брошенным коктейль не думал о себе. Мартин ушёл в самом начале вперёд, веля супруге остаться позади, рядом с Лиамом. Людей было слишком много, а мгновение полёта коктейля — слишком коротким. Меньше пяти секунд. Но этого хватило Мартину. В моменте как все глядели вверх, боясь больше не пуль, а горючей смеси, что в них летела, Мартин преодолел пространство между своим положением в толпе к месту, которое уже покидали Лиам и Эмма, разворачиваясь к отступлению. Но и они бы всё равно не успели. И брошенный коктейль достиг этой части моста. Он разбился прямо о Мартина, принявшего решение за эти пару секунд и вставшего щитом перед ними. Огонь поглотил его правую руку, бок и плечо в то же мгновение, расползаясь по одежде. — Он выжил, — больше не для истории, а для самой себя в качестве успокаивающего факта, я тихо прошептала, не поднимая пустой взгляд. — Он выжил. Все происходило очень быстро. Эмму оттаскивали, она пыталась к нему прорваться, но огонь по жидкости, расплескавшейся не только по Мартину, но вокруг, разрастался шире. Она всё же вырвалась, но тогда Мартина спас его лучший друг. Эдриан Святых. Он среагировал и ринулся к нему через летящие вокруг пули, обхватил его и бросился с ним за край моста, падая в реку. Эмма прыгнула следом. Мартина спасли, огонь спалил каждый волос на его теле, но это не так критично, как оставшиеся ожоги в той области тела, куда прилетел коктейль и опалил не сам огонь, который его охватывал всего, сколько места со вспыхнувшей, прожигающей горючей смесью. Плечо, правый бок и внешняя сторона правой руки. Немного ещё ухо, но это можно и не увидеть совсем, потому что всем твоим вниманием — если доведётся увидеть — завладеет тату, которым он перекрыл все шрамы. — Разве тату можно бить поверх шрамов, особенно от ожогов? — Я не специалист. Но знаю точно, что Мартину запрещали. Ему очень повезло, что до сих пор может разгибать руку, потому что места сгибов жидкость не дошла. Только с внешней стороны руки ему сделали операцию, на локте. И спустя время он, ненавидящий свои ожоги, перекрыл их чернилами. Толстые линии цветов, в восточном стиле. Если приглядеться, можно увидеть между линиями рубцы. Но, надеюсь, ты никогда это не увидишь. Карл развернулся, выдыхая. Рассказывал он всё торопливо, и я заметила это, но слушала рассказ, который всё-таки завершился. Как и эта встреча, о чём дал понять Карл: — К сожалению, наше обсуждение закончится так скомкано. Я обязан был закончить его сразу, как только вошёл, но не мог устоять перед твоим интересом и заданными сразу вопросами. Но тебе уже нужно поспешить. Возвращайся в Сердце. Я обернулась, видя, как вернулся Питт и кивнул Карлу. Атмосфера давно, ещё при моменте, когда нас потревожили, сменилась на беспокойную. Карл умело сдержался, когда вернулся, и я не стала задавать вопросов, что же случилось. И без того понятно, что опять что-то неладное.***
16 февраля 855 год. Приторный аромат лилий ни с чем не спутать. Витал в воздухе и раздражал мне нос до нестерпимого желания чихнуть. По всей зоне ожидания в салоне красоты сновал этот запах, я сидела напротив стола, а пересесть возможности не было, — места вокруг заняты из-за компании, в которой я вновь и находилась, и была где-то вне диалога. Всем моим вниманием завладела одна белоснежная ваза с цветами на столе, уносящая в воспоминания, из-за которых ничего приятного я связать с лилиями не могла. У многих, как я знала, они звучали, как чистота или покой. Однако я почти что морщилась, ибо ни с чем иным этот запах не ассоциировался, кроме страданий, бесконечной боли утраты и незабытых страшных событий. Ханджи любила лилии. Я так подумала в начале, когда начала работать в исследовательском отряде и делила с ней кабинет. Именно эти цветы в период доступности неизменно стояли на тумбочке позади её рабочего места, и поначалу их аромат мне даже нравился. До момента, пока Ханджи не поделилась смыслом вечно полной лилиями вазы. Помню, мы как обычно пили чай в конце рабочего дня, а подруга, по которой я нестерпимо скучала, обернулась на тумбу, где стояли цветы. Это было очень похоже на нынешние встречи с Уордами в «Авроре» — разговоры о прошлом, об истории. Ханджи часто старалась давать мне знания о том, что я не застала. И с поднятой темой она потянула за верхний ящик тумбы. Всё пространство внутри занимала шкатулка. Ханджи держала там именные нашивки павших солдат из её отряда и показала их мне впервые. А во втором ящике были некоторые личные вещи тех же солдат: документы, безделушки, украшения. Всё, что успели сохранить, когда освобождались койки погибших солдат в казарме. Для других, что займут освободившиеся места и тоже отправятся в бой. В череде тех событий, как быстро избавлялись от подобных мелочей, как личные вещи, теперь никому не нужные, Ханджи всё равно пыталась хоть что-то сохранить. И берегла по сей день, когда небо над Парадизом уже стало мирным. Тогда я поняла, почему лилии. И стала замечать их везде, хотя до этого глаз не цеплялся. Во всех памятных местах погибшим, которые мы всегда посещали по пути, я находила много или хотя бы один букет лилий среди других возложенных цветов. В вылазках в лагерь титанов в тёплое время года всегда проезжали небольшой лес, делали крюк внутрь. Добирались до опушки с разрушенным замком, где стояла скромная памятная табличка о битве, и даже без нашего участия она была накрыта парой скромных букетов или конвертов с чужими письмами, что никогда не будут прочтены теми, кому адресовались. На главной улице в Стохесе у монумента, посвящённого жертвам битвы Женской особи и Атакующего титана, я видела самое большое количество свечей, букетов или венков. Его держали в чистоте мирные жители, и всегда, сколько бы раз мимо ходом ни задерживались у него, кто-то из людей тоже стоял. Хотя бы один человек, кроме нас, и долго глядел в табличку, точно видя перед глазами того, кто погиб в указанный на табличке день. Таких мест на Парадизе несчётное количество. Особенно сейчас, когда войны остались в прошлом, а к истории относились уважительно и только начали с развитием, облагораживанием острова выстраивать мемориальные зоны везде, где были битвы. Даже зимой их посещая, когда лилий и не найти толком — только за огромные суммы — я всё равно могла унюхать аромат, словно он пропитал землю. Запах лилий был самым ярким, выбивающимся из остальных в местах памяти. И распространялся по всей их области. Потому и у меня ни с чем другим, кроме болезненного чувства в груди они не ассоциировались. А теперь, будто назло, чтобы кольнуть в моё тоскующее сердце, букет красных лилий стоял напротив. Словно смотрел на меня с укором, как и я — на него. В Марлии доступ к цветам был даже в это время года. А у владельцев дорогущего салона, в котором я сидела, точно были деньги, чтобы украсить зону ожидания пышным букетом и зимой. Я не побоялась выглядеть нелепо. Не думала, что кто-то, в неумолкающем, активном разговоре вокруг, обратит внимание, как я протянула руку и коснулась одного цветка. Он был вялым. Настолько, что от короткого прикосновения один лепесток сам упал мне в пальцы. Вернув руку на колени, я стала оглаживать лепесток большим пальцем. А затем — интенсивнее тереть. Ранить, как крылья бабочки. Так, что место под моей подушечкой пальца потемнело и увлажнилось. Я истёрла лепесток без всякой жалости, и он порвался. Резкий, кисло-сладкий запах ещё ярче поднялся к носу. Моя рука пахла лилиями, как вдруг я наткнулась на мысль, что теперь мне это необходимо и нравилось. Потому что аромат ведь вернул меня в прошлое. В те дни службы и отрывки, которые не были связаны с хорошим, но мне этого достаточно. Так я, хоть и в мыслях, смогу почувствовать себя дома. Там, где хочу быть. Я так бы и сидела, раздувая с каждым глубоким вдохом ноздри, если бы не разговор в компании о переменах в Клинке. Персефона этим днём вновь взяла под руку и настояла, чтобы я наконец-то выбралась из Сердца. Особенно теперь, ведь утром пришла новость о восстановлении работы точек в центре города. Те самые, которые закрыли в начале месяца из-за вторжения. Ограничения постепенно спадали. Следующие в очереди были дальние районы города и само Сердце. А значит, обстановка вновь подконтрольна Клинку. Персефона была вне себя от радости. Завалилась ко мне в комнату ураганом, объявив новость и ставя почти-что перед фактом о вылазке дальше, чем дверь из апартаментов. К тому же ткнула меня носом в необходимость в личных вещах. Я только хотела сказать, что, если есть желание, то пускай купит всё сама. Махнула рукой, падая обратно на подушки. Но Персефона, бегающая из угла в угол, резко замерла напротив и пронзила меня самым жалобным взглядом, на который способна. Я сдалась без боя. И потому ввязалась в компанию её друзей, которые восприняли снятие ограничений, как повод наконец-то почувствовать свободу в собственном городе и объездить его. К нашему приезду они уже пробежались по магазинам, так как подоспели мы с подругой только ближе к пяти часам вечера, — Перси вошла ко мне утром с новостями, но после отъехала по делам, веля мне быть готовой к её приезду. В салоне был дикий поток из клиентов весь день по словам друзей, и только с нашим появлением он стих, и из ожидающих свою процедуру осталась только наша компания. В беседе я была безучастна, так как просто не знала имён тех, кого обсуждали. Но спустя время, в момент, как растёрла на мелкие кусочки лепесток, меня отвлёк Гленн. Он сидел рядом, как вдруг зашептал в поднятой теме: — Это было покушение… Хотели, чтобы Семья узнала об ограблении и… Норт опустила чашку чая на стол и нагнулась вперёд, озлобленно перебивая. — Что ты несёшь?! Нет! Ограбили и подорвали — вот, как было. Чуть в газеты опять не ушло. В тот же момент, как в Сердце была встреча с Первыми, в ломбард кто-то проник, а после разнесли в щепки. Грант там оказался только по обращению Болтона. Гренн ткнул пальцем в стол, что чашки звякнули, и настоял: — Норт. Ты ошибаешься. Не так было. Спор за столом поддерживали только эти двое, и я перестала в него вслушиваться, оглядывая других. Чикаго закатила глаза и сжала челюсти, устав и одновременно смирившись, — наверное, это не первый раз, когда Норт и Гленн вцеплялись друг в друга, чтобы доказать собственную правоту. А Персефона, как только наши взгляды встретились, мотнула головой в похожей манере, как это делал раньше Трой, когда намекал не поддерживать поднятый разговор, молчать или не реагировать. Так поступала и Перси. Что всё, что подробно известно мне и ей — информация из собраний Семьи. Не всё её друзьям можно знать. Напоминания были не нужны. Я и так не собиралась учувствовать в споре её друзей. Даже если осведомлена о случившемся во всех красках. После встречи с Уордом меня доставили в Сердце, где в одиночестве я надолго не осталась. Персефона примчалась через десять минут, распахнув дверь с грохотом и стоя передо мной белее белого. Она-то мне и рассказала, что случилось, и почему нас с Карлом побеспокоили, а меня ради безопасности вернули в Сердце. Оказалось, что в период, когда проходила встреча с Первыми Головорезами, кто-то проник в ломбард приближённого Клинка, вынес драгоценности и подорвал его. Только по удачному стечению обстоятельств не обрушились этажи всего дома, в котором на первом этаже находился ломбард. Напавшие скрылись в неизвестном направлении, полиция занималась эвакуацией жителей. Встреча в Сердце к тому моменту завершилась, Грант не успел покинуть этаж, как и до отеля дошли вести. Тогда он отправился вместе с Ли и Эдрианом, пока остальные занимались обеспечением безопасности прибывших Первых Головорезов, которых немедленно вывезли, и информированием всех в городе о случившемся. Всем казалось, что своеобразный акт нападения уже миновал, Грант в компании Ли и Эдриана вошли в ломбард, чтобы осмотреть место и выслушать владельца. Он уверял, что ломбард был закрыт, как и требовал Клинок. Сам Болтон ничего не предпринимал, кроме обращения в Сердце и в ожидании тушил начавшийся пожар и разбирал погром, чтобы найти хоть что-то уцелевшее. Они с Грантом не успели договорить, как Эдриан, изучавший подсобное помещение, резко всем велел оставаться на своих местах, не испустив ни единого лишнего движения. Ли находился в проходе, соединявшем главный зал, где был Грант и владелец ломбарда, и вход в подсобку, где замер на корточках Эдриан, глядя в одну точку меж шкафов. Эдриан нашёл ещё не сработавшую растяжку. Никто не понял, как она при взрыве не сработала, но была повреждена. Прямо на неё давили доски развалившегося стеллажа, но не с той необходимой силой, так как другим концом они упирались в стену. Эдриан был далеко, чтобы дотянуться. Даже не мог встать или чуть подвигаться, замирая в одной позе. И никто к нему подойти не мог, чтобы помочь, — любое шевеление в шатком пространстве погрома могло цепной реакцией задействовать доски. На место прибыл Уинстон, Покорённый Европы. По словам Перси, его прозвали инженером, также имеющим опыт в сапёрстве. Был самым близким к месту происшествия, и потому тогда вызвали именно его. Вызволить смогли Гранта и владельца первыми, ибо они были ближе всех к выходу. Ли вернулся в Сердце на закате, рассказав детали случившегося, которые мне принесла Перси. И целую ночь отель не погружался в тишину, пока все до единого ждали новостей о спасении Эдриана. Его смогли вызволить только к утру, когда в город прибыли и другие вызванные сапёры. А шум, разговоры не умолкали до сих пор. Пример тому — друзья Перси напротив меня. И, по непонятным мне причинам, всё равно этим же утром объявили об открытии дверей центральных точек. Кроме подробностей случившегося, мне осталось гадать о действиях в Клинке: нанесли ли ответный удар, нашли или нет тех людей, кто подорвал ломбард. Эдриана я больше не видела, как и всех остальных в Сердце. Оно вновь опустело. Наверное, это и было мне ответом на вопрос, оставили ли Клинки случившееся просто так. Конечно, нет. Но, чему я среди всего до сих пор удивлялась, это как, со всем неспокойным временем, беззаботно, обособленно от происходящего продолжали жить друзья Перси и все остальные, на них по статусу похожие. Будто всё под контролем, а такие случаи — исключения, которые не могут пошатнуть влияние Клинка. Какой-то сюрреалистичный мир. Всё так странно. Или дело было в том, что, даже с беседами с Перси, я оставалась где-то в стороне и всё, так или иначе, не знала. Никто, кроме подруги меня не посвящал в дела. Пускай так и останется, прошу. Мне очень нравилось быть там, где меня и оставили. Как жаль, что радоваться своей отстранённости мне оставалось совсем мало.***
Солнце уже давно село к моменту, как мы с Перси вышли из последнего магазина. Я ничего не выбирала и со входа прилипла к дивану у стойки, заверяя подругу, что с места не сдвинусь и ничего мне не надо покупать. Персефону невозможно было переубедить. Она накупила мне немного вещей, исходя из того, что я носила некоторую её одежду, потому размер подобрать она всё-таки смогла. Даже с пониманием, что вся прогулка этого дня лишь ради отвлечения, попытки забыть о том, что нас окружает круглые сутки, я просто устала. Моё тело ослабело уже давно, а теперь ныло изо дня в день из-за моих попыток вернуться к тренировкам. Нога меня почти не беспокоила. Лишь иногда, если как-то неправильно наступала или забывала чуть приподнимать пальцы по выработанной привычке. Я много отдавала времени тренировкам спины, шеи и рук. Совсем забыла, как сильно могут после болеть мышцы. Боль вновь обострилась, когда я вынырнула из кареты и сама прошла к лестнице и стала подниматься. Ульрих и Питт несли сумки, окликнули меня, чтобы я не спешила. Догонять решила Перси, быстро оказавшись рядом и взяв меня под локтем. — Всё нормально, я же говорила. — Просто страхую тебя. Вошла я в стены отеля с непомерным желанием упасть на кровать и ждать наступление следующего дня. Но, чем выше мы поднимались, и как много людей встретили по пути, тем громче во мне говорило предчувствие, что покоя не видать. Когда распахнулись двери в коридор этажа, мы чуть не столкнулись с выходившим оттуда человеком. Эмма сразу же шокировано отступила и встрепенулась, словно невнимательной и излишне спешащей её сделали терзающие голову мысли. Она отогнала их и выпрямилась, оглядев нас с натянутой улыбкой. Глаза её не улыбались. Они были полны самых разных эмоций. В особенности, решительностью. — Эмма? Перси приблизилась к ней, но я осталась в дверях, ощущая приближение телохранителей позади. — Персефона, привет. — Руки женщины напротив резко обхватили мою подругу в объятиях. Перси, похоже, тоже заметила что-то странное и быстро отстранилась. — Что-то случилось? — Нет, — резко, без секунды на раздумья, ответила Эмма. Тогда она посмотрела за спину Персефоны, увидев меня. — Ева… здравствуй. Я переступила с больной ноги на здоровую, оставшись на месте и слабо кивнув. — Привет… Одним приветствием она не обошлась и оглядела меня с головы до ног, остановившись на них. — Как себя чувствуешь? — Нормально, — так же быстро, как и она раньше, ответила я. Похоже и Эмме нечего было мне сказать. Не столько из-за отсутствия интереса, сколько из-за собственного странного поведения и обстановки в Сердце в целом. Позади нас, за поворотом прошла компания солдат, что-то бурно обсуждая и спеша на лестницу. В другом конце коридора, далеко впереди, я заметила почти то же самое. Везде кто-то бродил, подтверждая наступление чего-то одним нам с Перси неизвестного. — Мне пора. Я потом, как найдётся время, навещу вас… Эмма уже почти прошла мимо Перси, спеша в двери позади меня. Но подруга остановила её, обхватив руку. — Подожди. — Она оглядела Эмму, обращая внимание на её вид: бордовый костюм, с брошью на лацкане, туго уложенные в пучок на затылке волосы и кожаные перчатки на руках. — Вы куда-то все собираетесь… — Да… — И ты тоже? — Да, Перси. — Эмма облизнула губы и торопливо растёрла плечо Персефоны. — Мне нужно идти, и поскорее. Всё потом, ладно? — Хорошо… И тут же Эмма вылетела в двери, обдавшие меня своим закрытием порывом воздуха. Дальше мы шли молча. Мне вновь нечего было говорить, а Перси, похоже, переняла задумчивое настроение Эммы. Её пустой взгляд был направлен вниз, пока мы вновь не завернули, завершая путь до апартаментов. Вместе с поворотом мы обе посмотрели вперёд и одновременно сбавили шаг. Дверь в апартаменты была распахнута, а изнутри слышались тихие мужские, неразборчивые голоса. Свет заливал ковёр коридора, и бросил мгновенно появившуюся тень на пол, — Персефона с увиденным нами медлить не стала и уже быстрым шагом достигла двери. А затем, громко ахнув, влетела в апартаменты, пропадая из поля зрения. Голоса стали громче, я к тому моменту тоже добралась до двери, сначала выныривая головой за дверной косяк. Секунду изучения спустя, прошла ближе, выпрямившись. Внутри, в проходе до зала стоял Грант. Мы посмотрели друг на друга, но недолго и не здороваясь. Всё моё внимание, да и его тоже, было обращено мгновению радости Персефоны, которую оторвали от пола, держа в медвежачьих объятиях. Трой. Он со знакомым мне низким смехом опустил сестру, целуя в лоб, что-то тихо проговорив и пригладив её волосы. Персефона отстранилась от брата, впервые за столько дней улыбаясь самой счастливой улыбкой. А, с моим появлением в дверном проёме, Трой поднял взгляд на меня. — Ева… Меня уже не было в дверях. Сама не понимала, почему не смогла обуздать первую эмоцию от его возвращения. В тишине момента были слышны только мои быстрые шаги, а после — глухой звук столкновения и как из груди Троя выбило весь воздух от силы, с которой я влетела в него, ныряя носом в колючее пальто, пахнувшее морозом и знакомым одеколоном. Он рассмеялся, ещё сильнее меня стискивая в своих руках и впиваясь в спину. — Не думал, что так скучала по мне… — Я и не скучала. — Трой рассмеялся и пощекотал меня под щекой, когда отстранилась и подняла голову. — По крайней мере, мне так думалось. — Рад видеть тебя. — Трой выразил последнее слово с явным намёком на настроение и тон разговора, с которым я встретила его. — Очень рад… И очень скучал. Испортить момент мог только один человек. И он это сделал. — Поцелуетесь ещё… — С недовольным вздохом Грант исчез из уголка моего зрения, шаги удалились к выходу. — Но оставьте на потом. Мы спешим. Телохранители пропустили его, уважительно склоняя головы и только хотели войти, как Грант, желавший уйти, только крутанулся на месте, и поднял один палец. А затем ткнул им в мою сторону. — Твои вещи висят на двери в спальню. Трой, думаю, всё доходчиво объяснит вместо меня. — Что? — Грант только ушёл, как я с непониманием посмотрела на Троя. — Что он имел в виду? Какие вещи? Для чего? Трой вздохнул, отступая в зал и махнув телохранителям, освобождая от дел. Они оставили пакеты в коридоре и вышли, закрыв дверь. — Даже не успел начать объяснять, Ева… А ты уже обрушила мне на голову столько вопросов. Перси села на диван, сложив руки на колени и наблюдая за нами. Я последовала за Троем, тревога поднималась по телу, в ту же секунду сделав горло сухим, а кончики пальцев — холодными, как снег. — Что происходит? — Я сам мало понимаю. Только вкратце. И, скорее всего, — Трой потёр подбородок, тёмный от щетины, отросшей в дороге, — вы больше меня знаете. — Мы встретили Эмму, — заговорила Персефона, заламывая нервно пальцы и глядя на брата снизу-вверх. — Все куда-то собираются. Ты тоже. Персефона не задала вопрос, но брат её кивнул, подтверждая сказанное. А затем Трой посмотрел на меня. — Ты тоже едешь, Ева. Не забудь брошь…***
Я топталась на месте, стоя у плеча Троя. Луна сияла на небе, почти ослепляла, когда я поднимала голову навстречу холодным порывам ветра. В ожидании, как и все вокруг, собравшиеся в тёмном повороте за задним входом. Меж стеной и широким проездом в конюшню при отеле, где готовили кареты. Я долго наблюдала, как Эмма в стороне что-то говорила солдатам. Они разгружали высокого сложенные один на другой ящики, и уносили по одному на карету. Открывали дверцы и толкали ящик под одно из сидений. И так с каждым, пока не закончили. Я один раз отвлеклась, а когда вновь посмотрела на Эмму, рядом с ней оказался Мартин. Явно, они спорили, долго что-то настойчиво проговаривая, перебивая друг друга. Я затревожилась, когда в один момент Мартин запрокинул голову, стискивая челюсти, что желваки заиграли, и сжал кулаки. Выглядел он так, словно сейчас взорвётся или что-то ударит. Но Эмма, заметив, огладила кулаки своими ладонями, протискивая пальцы меж его и расслабляя. Она продолжала говорить. Заметно по выражению лица уверяла его в чём-то. Закончив, Эмма поднялась на носочки, взяв за края длинного пальто, и поцеловала своего мужчину в уголок губы, улыбнулась. Как вдруг Мартин обхватил её шею обеими ладонями, вонзаясь в губы, повернулся перекрывая мне обзор в тени меж каретами, где они стояли, и ступил вперёд, толкая Эмму дальше в невидимую мне часть. Одновременно с этим, я отвернулась и увидела, как из дверей начали выходить все члены Семьи. Эдриан вышел последним, замыкая строй и, ища самый далёкий угол, пожелал слиться с его тенью. Вперёд вышел Грант и медленно, выделяя каждое предложение, заговорил, ступая по кругу и оглядывая толпу, сразу затихнувшую перед ним: — Я бы хотел, чтобы эта ночь стала последней… Но она не станет. И мы не идём на бойню — мы идём выловить мелкую крысу… Крысу, заявившуюся в наш город, пожелав возмездия, на которое право не имела! Крысу, по собственному решению травящую наш город и его людей! — С каждым словом изо рта Гранта вырывался пар, а во взгляде горела неугасимая решимость и холодная, выверенная к демонстрации ярость, что я пожелала ступить дальше за плечо Троя. Грант вновь обернулся, рассматривая своих людей. — Крысу, обворовывающую нас, поставившую свои желания выше наших порядков. Крысу, нарушившую мир, когда-то дарованный ей, как жалость к положению, в котором она осталась после противостояния с нами. Кто бы то ни был, нарушая правила, вторгаясь на нашу территорию и сея раздор, он понесёт наказание. И я прошу вас набраться терпения, — если эта ночь не окажется последней, она станет решающей.***
— Тебе идёт… Отлипая от темноты, редко мелькающих фонарных столбов за окном кареты, я повернула голову к Трою. — М? Он обвёл пальцем свою голову, намекая на мою. — Стрижка. Волосы стали короче. — Да… Не снимая кожаные перчатки, я огладила каскад ниспадающих на дублёнку волос. Тогда, в салоне с друзьями Персефоны, она умоляла меня тоже что-то попробовать в себе поменять или поухаживать за имеющимся без изменений. Хотя бы проконсультироваться с мастером. Я последняя из очереди друзей села в кресло и просто сказала что-то сделать. Мои волосы теперь достигали зоны чуть выше груди и были не одной линии, как я раньше стригла, сильно не задумываясь о форме причёски. Пряди ближе к лицу укоротили, что самые крайние касались подбородка. Предложили даже чёлку, но на неё я согласие не дала, кивнув на имеющийся результат и покинув кресло. В зеркало глядеться времени у меня после не было. Но взгляду Троя доверяла, а потому кивнула и убрала касания пальцев с волос. С комментариями Палмер не закончил: — Даже моложе выглядеть стала. Тут я уже вытянулась в лице. — Неприлично говорить с девушкой о её возрасте, ты в курсе? — Ты же моя подруга. Я думал, это касается только девушек, которые кажутся привлекательными. — Это манеры, Трой! — От моего возгласа он рассмеялся, опустив голову, играя пристыженного. — И мне всего лишь двадцать пять! Как причёска в таком возрасте может омолодить? — Прости-прости! Всё. Каюсь, просто перепутал, ошибся. Не то хотел сказать. Ты стала выглядеть свежее. — «Свежее» и «моложе»? Эти два, совершенно разных по значению, слова ты смог перепутать? Боже, Трой, ты всегда мне казался странным. Чутьё меня с первой встречи не подводило. — Ай, ворчунья, — продолжая тихо посмеиваться, Трой пихнул меня своим ботинком в ногу. — Какая же ты зануда, всё-таки. И перемены тебе к лицу. Абсолютно все… Я вновь нахмурилась, посмотрев на него. — Это какие? Трой расправил плечи, выдыхая и оглядывая меня. — Я думал, что увижу тебя той же, какой оставил. Или хуже… Но вижу отголоски той, с которой познакомился в начале лета. Любопытной, доброй и одновременно холодной. Иногда неразговорчивой или болтающей без устали. Грубоватой и в то же время ранимой. Я вижу, что знакомая мне Ева потихоньку возвращается. И я рад был увидеть её сегодня, когда сам вернулся. — Не возвращалась эта Ева, — отрезала я, когда Трой напротив даже не успел закрыт рот. Он замер, глядя мне в глаза. — Не возвращалась, Трой. Ей неоткуда вернуться. И… Я отдёрнула голову обратно к окну. Слыша, чувствуя, как голос вот-вот сорвётся. Готова была прокусить губу от силы, с которой обе сжала, втянула, лишь бы сдержать себя. — Ев? — Ладонь Троя, поражённого сменой настроения диалога, коснулась моего колена. — Ев, прости… Я не сдержалась, но и не кричала. Не стала толкать свои слова обратно в глотку. Только одна слеза скопилась в уголке глаза, а голос был твёрд. — Её убили. И тебе это известно. И Ева, о возвращении которой ты надеешься, умерла. В том лесу, подло отравленная эфедрином с товарищами, убитыми ни за что. Ты даже их имена не вспомнишь, но я помню каждого. И та Ева похоронена людьми, которые её любили так же сильно, как и она — их. Лежит там, холодная, — я знаю точно — под слоем неостанавливающихся слёз по ней. И слёзы эти принадлежат её любимому. Но он переживёт. Будь уверен, как и я, что он справится. Ривай всегда справлялся. Никто, чтоб ты знал, не имеет такой силы, как он. Ни я, ни ты, никто другой в этом долбаном Клинке не будет так силён, как Ривай. Он похоронил столько людей, и рассчитывал, что больше не будет. Но именно ему пришлось вновь хоронить. Ту любимую им Еву, о которой ты говоришь. Так что не надейся её когда-то ещё увидеть. Как и я подумать не могла увидеть тебя среди напавших в тот злосчастный день. Считай, мы в расчёте по обманутым ожиданиям. Трой в слабой позе прижимался спиной и затылком запрокинутой головы к стенке кареты. И глядел на меня, слушая каждое острое как нож слово и подставляя ему сердце. Может быть, он не заслуживал и говорил совсем не ради всего этого. Но если мы теперь были честными друг с другом, то и этот раз — не исключение. — Прости меня… — всё, что он произнёс в тишине и поскрипывании кареты. Я ответила, как чувствовала, несмотря ни на что: — И ты меня прости… Мы замолчали. Карета в общем строе несла нас по городу в дальнюю часть, а улицы, мелькающие за окном, становились моему глазу с каждой минутой всё менее узнаваемыми. Будто никогда ранее здесь не проезжала. В определённый момент резко остановились. Посреди темноты. Только где-то впереди или далеко сзади остались фонарные столбы. И ни в ту, ни в другую сторону из-за положения я заглянуть не могла. — Пост проезжаем, — объяснил Трой. — Какой? — Въезд в Старый Кайлас. Это часть города, где… — Где раньше считалась центральная часть. До момента, пока её не разбомбили перед началом войны с соседним государством. — Я перебила Троя правильным ответом, и он с непониманием нахмурился. Я пояснила: — Встречи с ментором. — А-а… Уже начались. — Да. Теперь я знаю об истории Сердца: кем и когда оно поэтапно строилось. И вчера была встреча, на которой Карл рассказал о Первых Головорезах и их воспитанниках. Коротко о каждой личности, не затрагивая подробно события из жизни. По словам Карла, мы бы так до утра просидели. — Повезло, что твоим ментором назначили Мортимера. В его офисе располагается музей Клинка, созданный им же. И так можно интереснее ввести в историю. Если бы назначили кого-то другого, было бы похоже на мои неумелые пояснения по ходу действий. Я не силён в обучении других, а Мортимер, если назначали ментором кого-то, всегда приглашал в свой музей. Я рад, что теперь лучше знаешь Клинок и, как я понял, даже не противилась идти на эти встречи. — Как ты и просил: пересиливаю свой гнев, терплю всех вокруг и приспосабливаюсь. Трой принял сказанное мной, как укор. Судя по тому, как секундно поморщился. Но вернул спокойное выражение лица. — И выполнять то, что от тебя требуют. — Да, — щёлкнула я пальцами, — точно. Спасибо. Забыла. — Не забывай. — Бумеранг колкостей прилетел мне в лоб. — Не это имела в виду, Трой. Забыла упомянуть, а не делать. Поверь, я была паинькой. Сижу перед тобой живая, всё-таки. А по твоим же предупреждениям, если бы не выполняла просьбу и ерепенилась, меня бы уже убили. — Да, но… Я не к этому веду. Трой сунул руку под сиденье, в область между своих разведённых ног вытягивая длинный, черный ящик. Один из тех, что на моих глазах распределяли по каретам перед выездом. Трой откинул крышку, обнажая четыре топора. Острое лезвие поднятого орудия блеснуло в свете фонаря, пролетевшего за окном кареты, как только мы снова тронулись. — Я прошу помнить о просьбе и в том, что случится сегодня ночью. Что бы тебя ни просили делать или не делать. Это очень важно. Если до этого привлечение меня в общий выезд только намекало, то слова Троя полностью подтвердили догадки о неладном и нежеланном мной. Всё, что касалось обязательства моего содействия чему-угодно в Клинке, помимо терпеливого общения со окружающими, мне не было мило. Изнутри рвался протест. И я обязана была его подавить. Не для кого-то. Трой сотню, если не тысячу раз мне объяснял правила игры. Для себя. Ради собственного выживания и цели, что мельтешила где-то там. Далеко, в воображаемом горизонте, до которого тянулся путь моей жизни. Там, закатным сиянием солнца горела надежда. Что всё это закончится. Что я когда-то буду свободна. И ради этой цели, ради возвращения домой, я выполняла просьбу Троя до сих пор. Терпела. Приспосабливалась. Пересиливала саму себя. Натягивала улыбку каждый день. Общалась с людьми, которых не выбирала в собственное окружение. Вовлекалась во встречи с Уордами, потому что они давали представление мира, в который меня завербовали. Детали, которые я впитывала как губка, растворяясь в поистине интересных рассказах но и держа на краю мыслей основную цель: всё, что узнаю, когда-то понадобится. Или нет. В любом случае, не ради Троя, а ради себя я пообещала держаться. И была решительно настроена соблюсти договорённости с собой и с Троем.***
Судьба издевалась надо мной. Когда-то, по ощущениям, — в другой жизни, я, стоя на берегу моря, глядела вдаль, разглядывая горизонт на водной глади. И думала о стране по ту сторону, воображая случаи, при которых могу там оказаться. Случай, чёрт возьми, нашёлся. И вот я в Марлии. При первой встрече с Уордом, в разговоре о Старом Кайласе, представляла, как он выглядит. И теперь видела своими глазами. Руины мёртвого города были серыми, такими тёмными и пугающими. Нетронутая, забытая часть истории, припорошенная белым снегом. Фонарные столбы горели очень редко, далеко друг от друга, и только, как сказал Трой, для сотрудников поста, что обходили главные улицы раз в три часа. Чтобы обнаружить нарушителей, если они проникли на закрытую, охраняемую территорию. В случае, как и с торговлей на Парадизе, имея власть и деньги, ворота будут открыты. Трой рассказал, что район не так уж пустоват, как выглядит. Очень много тёмных дел проводилось здесь. Что угодно и очень удобно. Как пример: заброшенная тюрьма, в которой проходило моё испытание, тоже была в этом районе. Охраняемая зона под предлогом защиты тех же мирных жителей, что забредут по глупости в опасные зоны возможных обрушений или, того хуже, тех самых несработавших бомб, что до сих пор лежат где-то под завалами. По статистике, такие случаи проникновения сюда были довольно частыми. Но в этот раз мы оказались в Старом Кайласе не по своему делу, сколько по следу. Троя ввели в курс дела, но со мной он не горел желанием делиться. При въезде все подчинённые были разбиты на группы и разбрелись по разным районам. Группа под управлением Троя, включая меня, заняла зону около старого здания администрации. За нами, в дальних зданиях, был Эдриан и Ли, въезд — Китчи, запад — Мартин с Эммой. А восток — само здание администрации и зону за ним — Грант и Европа. После разделились, и уже полчаса мы сидели в заброшенном здании, а точнее — на лестничной площадке предпоследнего этажа. Я глядела в окно и чувствовала, как начинаю подрагивать от холода. Или это было не от него. Было очень тревожно. В выбитые, но заколоченные досками окна завывал ветер, запах сырости и пыли стоял в носу, а глаза пересыхали от того, как, не мигая, я разглядывала улицу. Прямо перед многоквартирным домом, в котором были мы, вытягивался узких сквер, а за ним — ещё один дом, копия «нашего». Слева, как привидение во всём белом, стояло массивное, величавое здание старой администрации. — Так странно, — постукивая зубами друг о друга, тихо заговорила я. — Все здания вокруг разрушенные, но администрация вообще не тронута. — Тебе так кажется, — ответил Трой, сидя на лестнице позади меня и крутя топор в руках. — Иллюзия вида с твоей стороны. Фасад передней части стоит, израненный только временем и отсутствием людской руки, но сзади здание снаряд сровнял с землёй. Как от торта половину отрезали. — Опасно там находиться. И зачем мы так близко к той группе? Остальные ушли дальше, разве нет? — Остальные — план «В», «Г» и дальше по алфавиту. Мы же перехватываем, если ускользнут от Гранта. План «Б». — Ускользнут? — Обернулась я. — То есть, мы здесь кого-то ловим всё-таки, да? — Да. Ловим. — Трой поднялся, стряхивая пыль с пальто и указал на окно кивком подбородка. — Позволь?.. Я тут же отступила, пропуская Троя к окну, пока сама отошла к лестнице, заглядывая вниз. С этажей под нами доносился шум и редкий шёпот остальных людей из группы Троя, что ожидали там. Опираясь на перила и приподнимая одну ногу, я стала разрабатывать побаливающие пальцы и ступню. День был и без этого всего долгим, отнявшим у моего слабого тела много сил. Пальцы от непривычно долгой ходьбы в зимних сапогах покалывало, а тот, что был с отсечённой фалангой, больно ныл. Толкая ступню в узком пространстве ботинка, я подняла голову, наблюдая за Троем и заметив, что он смотрел не на администрацию, а на здание, что было по ту сторону сквера. — Там тоже твои люди? — Там тоже мои люди. — Повторил мой вопрос ответом Трой, продолжая сверлить здание своими серыми глазами. Мы сидели ещё полчаса. До момента, пока долгую, уже привычную тишину не нарушил шум, крики где-то в стороне, а после, как я поднялась со ступеньки, на которой сидела, по округе эхом прошлись свистки. Очень мне знакомые. Оповещающие остальные группы о случившемся. Я только поднялась, и мимо меня быстро прошёл Трой, взяв за руку. — Идём. Внизу затоптали подчинённые, Трой раздал указания, и они одной толпой ринулись вниз, вылетая из подъезда роем. Я спешила за темпом ходьбы Троя, не вскоре выбилась. — Подожди. — Отдёрнула я руку. Он сразу остановился. — Нога уже болит. — Хорошо. Мы можем не спешить уже, — без нас всё сделали. Тебя лучше поднять? — Нет. Я сама. Просто помедленнее. Трой подал руку, и мы пошли вдоль дороги к зданию администрации. На перекрёстке в десяти метрах от нас пробежала команда Ли и Эдриана, пропав за кустами, за которыми нам не была видна зона у входа в администрацию. Именно оттуда доносились крики. — Держись передо мной и молчи, если не обратятся, — велел Трой, перед тем, как мы достигли перекрёстка. Я резко остановилась со вспышкой света от зажжённых фонарей. И с мужским воплем, а за ним — хлюпающим звуком от удара. — Чт… — Молчи, Ева… Грант, в окружении остальных подоспевших на сигнал, стоял гордой статуей ближе всего созванного круга солдат. А снег вокруг был окрашен красным. Кровью человека, которого… рубили на куски. Супружеская пара Вука нависала над одним из трёх пойманных парней, выбивая с каждым ударом топоров жизнь. Меня затрясло, что шага ближе не могла сделать. — Ева… Трой говорил где-то рядом. Где-то в стороне моего сознания, которое полностью заполнила картина происходящего. Вопли товарищей бедного парня оглушили пространство, я не могла дышать. Вука были безжалостны. Мартин вырвал топор с противным, мокрым звуком из тела, испускающего дух, и не успел замахнуться, как это сделала Эмма. Её рука не дрогнула, в глазах я не видела ничего другого, кроме необъятной жестокости. Тонкая, на вид хрупкая девушка моего роста без капли слабости вскинула топор над головой и через мгновение пронзила им плечо, отсекая руку. По толпе прошёлся гул одобрения увиденного, а мне хотелось исчезнуть. Уйти. Пропасть. Убежать. Но мои ноги вросли в землю. От другого желания. Видеть. Утвердиться в том, в какую дыру попала. Ад, частью которого меня сделали. Я говорила, что судьба издевалась надо мной. Ведь то, что происходило когда-то с самым близким человеком, я видела вновь, пока в голове мелькали воспоминания, которым никогда не хотелось предаваться. Тело на земле сотряс ещё один удар от вложенной силы Мартина в топор. Они превращали совсем недавно живого человека в изуродованное подобие, отсекая одну конечность за другой. — Не смотри, Ева. — Встал передо мной Трой. — Почему… — Это не я говорила. Или я? Зачем этот вопрос нужен? Что может объяснить такую жестокость? Я зажмурилась и тут же дёрнулась от звука удара. Вновь и вновь. Как вдруг всё стихло. Кроме чужих рыданий. Но они не принадлежали человеку, что бесформенной кашей лежал на земле. — Держись. Я понимаю. Мои веки медленно распахнулись от прикосновения к щеке. — Ты выдержишь это. Трой глядел мне в глаза с сочувствием. Оно мне не нужно. Потому убрала его руку, обойдя его и наконец направившись к месту расправы над незнакомцами, а Трой нагнал и шёл рядом. В тот же момент, как нам освободили место в кругу, Вука выпрямились, отступая. — Достаточно, — сказал Грант, проходя ближе в середину, обходя двух неизвестных мне пленённых. С глухим ударом металла о землю Эмма откинула топор и вытерла изгибом локтя капли крови, усеявшие всё её лицо. — Пошли, — услышала я, как обратился Мартин, вырастая перед ней и перегородив вид на труп. Эмма не издала ни звука. Под приложенной силой руки, обхватившей её плечо, не по своей воле стала оборачиваться, отступая с мужем обратно в толпу, как вдруг… замерла. — Нет… Мне недостаточно… Она мгновенно юркнула под рукой Мартина, с воплем кидаясь в место, где сидели другие двое. Её нога почти достигла головы самого правого парня, как Мартин перехватил, поднял её на руки. — Будьте вы прокляты! — Крик Эммы эхом разносился по округе, пока все вокруг с самыми разными эмоциями наблюдали сцену её безумия. — Я всех вас перебью! Всех, ублюдки, перебью! — Эмма, хватит, хватит, всё… — Мартин говорил тихо и почему-то печально, держа на руках жену, что до последнего вырывалась и кричала. До момента, пока не ослабла, а яростная эмоция на лице медленно перерастала в… плач? Я ничего не понимала. — Сволочи… Ненавижу… — Последнее, что я слышала, когда толпа расступилась, пропуская Мартина, крепко обвившего Эмму и самостоятельно уложившего её протянутые руки себе на плечи. Я стала искать ответы в лицах остальных, стоящих напротив или рядом. Но в каждом вокруг читалась самая разная реакция: одобрение, радость, непонимание случившегося, возбуждение, ярость или сочувствие. Последние, в ком я это увидела, глядели вслед Вука, уходящим за здание, где стояли кареты. Одной из них была Европа, обхватившая себя обеими руками. — Бедная Эмма… — дошло до меня, словно на дуновении ветра, что так тихо произнесла Европа, стоя позади Гранта. Он опустил голову, что похоже было на незавершённый кивок. И сделал шаг ближе, освобождая мне обзор на оставшихся из пойманных. Два парня шокировано глядели вперёд. На то, что осталось, как я поняла, от их товарища. — Ничего не говори… — повторял и повторял парень справа, глядя в землю. Контекст происходящего мне был до сих пор неясен от того, во что не посвятили и из-за упущенного начала поимки. И потому оставалось стоять наблюдающей, сжимая кулаки висящих по швам рук. Грант запрокинул голову, поправляя волосы. Встряхнулся, расправляя плечи и делая глубокий вдох. Возвращая голову в исходное положение, он стал медленно приближаться, оглядывая постанывающих пленённых. — Начнем заново, ладно? От приближения и как тень Гранта накрыла правого парня, тот ещё сильнее сжался, втягивая шею. Будто сама тень давила на него, пугала. С шелестом одежды Грант присел перед ним. Как же мне это всё знакомо. И теперь не я сидела на земле, окружённая Клинками. Я была Клинком, ненавидя собственное участие в рядах окруживших солдат. Грант долго оглядывал парня, ожидая, что тот всё-таки поднимет голову. И когда он всё же сделал это, Грант хмыкнул. — Мы не виделись ранее, не так ли?.. Но, как же ты на него похож. Больше, чем все остальные. — Грант оценивающе прицыкнул, поднял глаза к лицу парня. — Здравствуй, Киллиан. Тебя же Форд назвал Киллианом, верно? — Какая разница? Какое тебе вообще дело?! — Такой же вспыльчивый, — злобно хмыкнула Европа. Я очень хотела, чтобы она уже заткнулась. — Спесивый мальчишка, манерам тебя обучали явно в последнюю очередь. После уроков, как сделать порченными других и себя. — Я поясню, — продолжал Грант. — Чтобы понимал причину нашей встречи. И что я бы хотел услышать. Тебя же брат не особо посвящал в причины, угадал? Тебе хватало одного его слова и одобрения. — Заткнись! Все вы заткнитесь! Я ничего не скажу! Никто вам ничего не скажет! Что хотите делайте! — Названный Киллианом снова обернулся на друга. — Ничего им не говори! Ничего! Ни слова! Парень вновь обернулся на Гранта, теперь глядя его в глаза без капли страха. — Никто ничего вам не скажет. Бейте, ломайте, рвите и режьте. Мы, Ястребы, никогда не боялись умереть за своих. Мой отец, я уверен, умирал точно так же: молча и оставив вас ни с чем! — Ни ты, ни я никогда не узнаем, как умирал твой отец. — Это вы его убили! Это вы его убили! — Парень всё кричал и кричал, с каждым повторением срываясь на плач всё сильнее. Но Грант отвечал на обрушенный на него шквал эмоций хладнокровным спокойствием. — Нет, Киллиан. Твой отец умер без моего участия. — Это вы его убили! — Ганс так сказал? Рыдающий парень резко замолчал, сотрясаясь в грудной клетке, и опустил пустой взгляд в землю. Этого хватило в качестве ответа для Гранта, который только со странной печалью вздохнул. — Киллиан. Я могу говорить с тобой, как с юным, сломленным, ведомым и беспросветно глупым парнем. Но дело в том, что не хочу. Потому что поступаешь ты, как весьма взрослый пацан. И уверен я, что никто тебя не просил. Скажу больше: я в курсе, что тебя отговаривали и пытались поставить мозги на место. Ведь твой дядя со мной связался. — Что? — Что? Ты не знаешь? Или Ганс не рассказал, что виделся с дядей, и тот до последнего хотел вернуть если не вас двоих, то хотя бы тебя. Он не одобрял всё, что вы натворили. И тем не менее, он боролся за тебя, пока вы сами не сделали положение необратимым. Парня ещё сильнее затрясло, а глаза впились в одну точку и расширились от осознания сказанного. — Где твой брат? — Я не знаю. — Начал вертеть головой парень. — Где Ганс, Киллиан? — Не знаю. Его тут нет! Тогда ищите дальше! — Он бы так и продолжал, пока Грант не схватил за подбородок, заставив посмотреть ему в глаза. — Киллиан. Где. Ганс. Сейчас. Находится? Ты знаешь, но боишься сам себе признаться… что брат бросил тебя. Я ведь прав? Я же знаю, что Ганс не здесь, и не в Кайласе. И не в Бразосе, не в Маунт Клэйв. И даже не вернулся в ваше логово, ведь возвращаться некуда. Его больше нет, Киллиан. — Нет, — вырвался из хватки Киллиан, опав в полностью сидячее положение. — Не может быть… — Может, Киллиан. И виной тому ваши деяния. Твои, твоего брата, ваших обманутых друзей. Те, кто в других городах. И обманул вас всех Ганс. Потому и я даю возможность сказать, куда сбежал твой брат. Чтобы вместо тебя ответил он. — Я не скажу. — Последний шанс, Киллиан. — Грант встал, глядя сверху вниз. — Следующий будет стоить жизни второго твоего дружка. Повисла тишина, в которой никто не проронил ни слова. Солдаты в толпе оглядывались, своим взором я не задерживалась ни на одном, кто стоял, никак не желая остановить надвигающееся. Все глядели со смесью бурного желания или обыкновенного интереса. Никто — с чем-то иным, с возражением. И я задала вопрос себе. Почему я этого не делаю? Почему я стою? Ответ в голове появился сам: "Потому что тебе это не надо, ты должна выжить, а потому — молчать". — Нет, — твёрдо ответил Киллиан, поднимая уверенный взгляд. — Чт… Я дрогнула, ударившись спиной в Троя позади. Его ладони обхватили плечи, а дыхание согрело затылок одновременно с тем, как удар ноги припечатал второго шокированного парня в землю лицом, давя на затылок. — Пожалуйста! Пожалуйста, не надо! — закричал преданный друг. — Пожалуйста, умоляю! Килли… Крик от боли остановил обращение. Грант сильнее вдавил голову парня в землю, что я поморщилась. Рот его вытянулся в тонкую линию, глаза вспыхнули, а челюсть задвигалась. Он резко оторвал взор от парня у своих ног и протянул руку в сторону. Европа вложила в неё топор, а моё сердце упало куда-то вниз от понимания, что сейчас будет. Как же так? Зачем настолько жестоко? Неужели нет другого выхода? Собственный голос разума сам мне ответил: "А если бы это была ты?". Я? «Если бы это была ты? И от твоего предательства зависела жизнь Майкла?.. Или Ривая? Марии? Ты бы предала ради кого-то из них? Отдала на съедение таким же безумцам, ради тех, кто тебе любим?». Ответ самой себе было столько же быстрым, как решение Гранта. Да. Я бы предала кого-угодно ради моих любимых. Но меня никто не заставлял предавать. Меня собирались сделать палачом. Сразу после того, как Грант убрал ногу и поднял голову, оглядывая толпу. — Эмма вызвалась сама, попросила меня ещё раньше, чем мы сюда выехали, — заговорил он. — Я не стал её останавливать. Но спрошу, есть ли кто-то, кто хочет взять на себя его? — Топор в руке Гранта указал на рыдающего парня. Я ужаснулась, когда вперёд ступило так много людей, что не успела поворачивать голову, чтобы всех пересчитать. Грант поступал так же, переступил с ноги на ногу, оборачиваясь на месте, оглядывая всех. Его взгляд медленно полз сбоку, я хотела вновь толкнуть Троя позади, чтобы отступить с амплитуды его прицела. Но глаза Гранта успели найти меня. Тогда его лицо преобразилось в довольное. До жути пугающая улыбка растянулась по щекам. — Точно... Подождите. У нас же есть новенький, такой же опытный в пытках человек… — Он обращался ни к кому другому, кроме меня. — Ева… Взгляды. Так всегда происходило. Так случилось вновь. Вся толпа глядела на меня, но я — только на Гранта. Я не ответила и не могла пошевелиться. Меня охватил озноб, сердце, казалось, перестало биться в тот же миг. Последним обращением перед смертью оно кричало спасаться. Но тело, под контролем разума, сделало шаг вперёд. Холодные ладони Троя медленно сползли с плеч. Я прошла ближе, не сказав ни слова, мимо ряда солдат и Европы. Перед тем, как остановилась напротив Гранта, не опуская взор с его лица. — Что ты хочешь, чтобы я снова сделала? Одна его светлая бровь приподнялась, в тот же момент осознания моего напоминания, — наверное, последнего момента, когда нормально с ним контактировали. Когда Грант и поставил передо мной условия будущего существования в Клинке. Его условий. И его приказов. На которые я дала согласие, лишь бы он не касался Ривая. Не отправлял запись. И больше никогда о нём не вспоминал, забрав меня, как и хотел. Я дала согласие вновь на приказ, который он даже не озвучил. И делала это уже не из наших договорённостей. А снова для себя. Чтобы прочувствовать, в какой бездне тонула. Ривай предупреждал. И увидев, на что я согласилась, что сделала, он был бы разочарован. Ужасно разочарован. Грант долго глядел мне в глаза, словно искал в них подтверждение продемонстрированному согласию. И, похоже, нашёл, — рука расслабилась и приспустилась по скользнувшему по ладони черенку, сжала на другом конце, переворачивая орудие. И протянула его мне.
Примечания:
Ну что, закрыли эпизод с фокусом больше на Клинков и события, которые в основном нужными были не для сюжета, а для раскрытия их, как целого объединения, со своими механизмами, некоторыми правилами и структурой. Вы побольше узнали о связи городов Клинка, людях, званиях, о поведении их в общей проблеме. И думаю, этих знаний достаточно, чтобы получше понимать персонажей вокруг. Внимание всех, как и самой Евы было направлено на Клинок, но теперь можно сместить фокус обратно именно на Еву и её жизнь. Как раз у неё пальчик зажил.
Не забывайте, что теперь можно ознакомиться с работой по Первым Головорезам и погрузиться глубже в историю Клинка
https://ficbook.net/readfic/11655901
