Между прошлым и настоящим I

      

В сравнении с вышеописанными положениями омерты, этот пункт был введён и поддерживался абсолютно каждым поколением — от основателей до ныне действующего Главы.

Подчинённым, соучастникам и партнёрам запрещено косвенное участие, прямая торговля и употребление наркотиков. Наркоторговля на территории организации людьми, не входящими в Клинок, является открытым заявлением о межклановой войне.

Не рвитесь на поводу жажды быстрых, лёгких денег. Единственное, что принесёт нарушение данного правила — долгая и мучительная смерть.

Докладывайте Главе о несоблюдении данного положения товарищами или другими лицами, не поддерживайте распространение наркотиков продажей или собственным употреблением, иначе познаете, насколько беспощаден суд Главы и его близкого круга — Семьи.

7-е положение омерты при главенстве Грантема Оссейна,

под авторством Мортимера Уорда — летописца и историка Клинка.

      Мир расплывался перед взором, как веки разжимались по велению парня. Лишь бы понять, где он и откуда гудел шум. Потряхивало, вызывая тошноту. Во рту стоял привкус недавнего рвотного позыва, пальцы нашли шею, отросшими ногтями впиваясь в кожу, будто желая содрать. Только бы жжение прекратилось. Казалось, всё тело охватила чесотка, рой муравьёв раздражал кожу, взвинчивая парня, часто дёргая, не давая сидеть на месте неподвижно. От любого движения хотелось вытошнить изнутри всё, хотя в нём ничего не осталось. В недавних воспоминаниях копаться не имело смысла — не ел он дня два, а о чувстве голода и позабыл совсем.       Ибо его питал яд, дурил и губил. Изо дня в день. В попытках забыться, исчезнуть и отважиться, чтобы завершить начатое.       Когда окружение и сам парень пошатнулся от резкого толчка снизу, тело пронзила необходимость извергнуть внутренности, да хоть весь пищевод.       — Не смей, тупица.       Знакомый голос коснулся слуха, как новый источник сил и причины, почему он вновь попытался открыть глаза. Голова качнулась в сторону, рука, что повисла, впервые за долгое время дала знать покалыванием, что она до сих пор с ним, а не онемела, почернев и атрофировавшись от долгого положения в неудобной позе, не позволяющей отравленной, но всё же крови циркулировать.       Парень почти ничего не видел, глазницы, казалось, пульсировали от сильной боли, а лицо покрыла холодная испарина. От вдоха ртом грудная клетка тут же ответила резким спазмом, лёгкие сдавило. Парень издал протяжный стон.       — Ганс?..       Голос младшего брата, словно путь из сильнейшего приступа боли мелькнул в слабом сознании, возвращая парня к жизни. Он, почти стиснув челюсти, едва открыл глаза, пытаясь сфокусировать зрение. Наконец увидел младшего брата.       — То… Томми?..       Стоило старшему брату произнести имя любимого брата, как тот, истосковавшийся и чересчур замученный разлукой и переживаниями, поддался ближе, но вдруг чужая рука его остановила.       — Не трогай. Он в бреду. Стошнит на тебя или бросится колотить. И хер знает, что в том блядушнике прихватить мог.       Томми, тревожась от высказанного, проглотил ком в горле, пока его брат всё чаще стал моргать и ёрзать на месте, пытаясь понять, где он находился. На очередном повороте карету качнуло, а в мутном окне блеснул разводами свет уличного фонаря. Он же помог Гансу отчётливо увидеть, что перед ним сидел брат, но не только он. Голова наклонилась, позволяя зрачкам пройтись в сторону и достать до другого силуэта, что сидел правее.       Не узнать своего дядю Ганс не мог. Тощее лицо седовласого, но уже лысеющего мужчины искажала неприязнь от лицезрения племянника в таком виде. Их глаза встретились, и тогда лицо Ганса стало слишком похожим на его.       — Уэйт…       Последнюю их встречу не обозвать неприятной — стала поистине началом конца, точкой невозврата. Моментом осознания Ганса, что он свой среди ему отныне чужих. Он покинул родные стены, что было для него настоящей жертвой, ведь он искренне любил дом. Любил шум в старой лесопилке, гул незнакомых голосов и ощущение, что толпа в зале заброшенного цеха готова снести стены своим объёмом. Так было каждое полнолуние, собирая гостей и самих Ястребов, одним из которых он был. Его окружали друзья и члены семьи, но вскоре всё обратилось в ничто, а Ганс преисполнился ненавистью, что изначально заметил дядя и не одобрял. Уэйту не нравилось, во что превращался племянник, всегда старался его огородить от дел отца, но казалось ему, что поздно. И раньше за него взяться оказалось бы тоже не вовремя. Само естество Ганса было неправильным, жутким и нестабильным. Гниль в его душе, что была с ним наверняка с самого рождения, только ждала момента, когда оболочка надорвётся, высвобождая его настоящего. Каким его и сделал отец одним зачатием.       Глаза Ганса впивались в образ дяди, но мысли его были совсем не в реальности. Они суетились в его голове, вырывая по обрывкам воспоминания последних дней. Ганс запомнил мало, но отчётливо помнил сырой подвал, в котором был не один. И дурь. Она была везде: на столе, в руках других парней и девушек, набивала его карманы, в которых не осталось денег. Голову кружил спёртый воздух, сознание возвращалось короткими промежутками. Ганс помнил иглу, блеснувшую в свете из узкого окна. Как пульсировала перетянутая рука, почерневшая и израненная частым употреблением. И Ганс не мог забыть мгновение, как во рту собралась слюна, а боль притупилась с онемением тела. Оно теплело, а после будто поистине горело. Сердце то замедлялось, то нещадно било в грудную клетку, а вдоха для насыщения кислородом не хватало. Хотелось ещё и ещё. Так было и с ядом. Он помогал не забыться, а, наоборот, не забыть. Не сосчитал бы сам Ганс, сколько раз то смеялся, то рыдал. И как часто взывал к отцу, которого в одночасье потерял.       Ганс, не стесняясь своего, мягко говоря, потрёпанного вида, сидел перед братом, не имея сил взглянуть ему в глаза. Такие же, как у него. Такие же, как у отца.       В горле встал будто булыжником протест. Ганс не хотел быть здесь. Сидя в карете, что вечно трясло в движении по извилистым дорогам. С братом, что смотрел на него со смесью сочувствия и незнакомой им двоим боязни. С дядей, с которым видеться не было никакого желания после случившегося в их семье.       Тогда Ганс углубился в воспоминания вновь.       С упорством, несмотря на одурманенное часто сознание, смог обнаружить в памяти тот день, как вышел из подвала, побрёл до ближайшего рынка, но не дошёл. Ноги едва ли двигались, боль охватила тело, когда он вспомнил нападение безликих перед ним мужчин. Они и без усилий взяли его, буквально поймали в секунду, как Ганс упал, не совладав с силой влияния метадона в крови. И поволокли за поворот.       И после Ганс помнил только ломку. Настолько сильную, что кости выворачивало, а всё, что мог издать его рот — мучительный вой. А на руку давила не игла с ядом, а с чем-то совсем другим, что вытесняло из него наркотическое опьянение.       Роясь в воспоминаниях, Ганс посмотрел в окно, всматриваясь не в виды города, а в собственное отражение, и не удивился, увидев полопавшиеся капилляры в своих глазах, и насколько бледным, полу-зелёным был цвет его кожи. Губы потрескались, на лбу от одного из частых в последнее время падений виднелось уплотнение и заныло, стоило задуматься о нём. На шее остались следы от того, как себя расчесал, а под отросшими ногтями скопилась грязь.       Теперь он выглядел в точности, как большая часть его окружения, от которого Ганса до последнего отделял статус старшего сына босса группировки Ястребов. Ганс был похож на тех самых дёрганных покупателей, порченных, полуживых, но очень рвущихся прямиком в логово Ястребов, чтобы купить у отца Ганса порцию яда.       Почти что отодрав язык от нёба, Ганс ощутил, насколько у него пересохло во рту. Его губы разжались, глаза забегали в поиске спасения. Бутылка сама оказалась в поле его зрения, прямо в руке дяди. А после была брошена ему на бёдра, которые Ганс инстинктивно сжал от удара бутылки.       — Выпей, — вновь без доли сожаления состоянию племянника заговорил Уэйт. Обогнул его недобрым взглядом с головы до ног и обратно, и, прицыкнув, обратил взор в окно. — Хотя и десяти литров воды не хватит, чтобы вымыть всё дерьмо, что ты всадил в себя.       Ганс откупорил бутылку, выпил до последней капли, но, за всё отданное на это время, его глаза не отлипали от дяди, а мышцы шеи сдавило от вскипавшей злости.       — Тебя прочистили. — Отвлёк его Томми, тихо заговорив. — Попытались. Но ещё нужно по возвращении домой вновь поставить капельницу.       — Домой?! — тут же возмутился Ганс, откинув бутылку на место рядом.       Дядя был слишком зол, чтобы проигнорировать тон. Его голова медленно повернулась, губы были криво изогнуты, что кожа лица вся изморщинилась, а кулак с хрустом сжался.       — Сиди смирно, чтобы я позабыл о тебе до конца дороги, или, Богом клянусь, я выбью из тебя дурь собственными руками!..       Томми мгновенно выпрямился, страшась рёва своего дяди и в кого он превращался в гневе. Ганс же ухмыльнулся, ибо не раз чувствовал на себе силу кулаков этого мужчины, и не удивился бы нападению дяди в тот же момент, как Ганс открыл рот.       Дядя Уэйт был самым безжалостным и яростным мужчиной, которого когда-либо видел Ганс. Даже с возрастом, казалось, сила в нём не гасла, а, наоборот, распалялась. Он был худощав на вид, впалые щёки не скрывались щетиной, а один глаз был заметно опущен из-за травмы после драки в далёкой юности, однако внешний вид ничего не говорил о силе, что таилась в его теле. Мужчины, похожие на гору мышц, не могли одолеть Уэйта в схватке, а остальные потому к нему боялись лезть, но Ганс, словно без мысли о сохранности собственной жизни, всегда действовал дяде на нервы и оказывался без исключений поколоченным в итоге.       В этот раз, возможно, он тоже был близок к изувечению руками своего дяди, который потерял контроль и продолжал гневаться так, что редкие прохожие в глубокую ночь могли услышать крик из проезжающей мимо них кареты.       Но дядя, удивительно, не коснулся Ганса. И это означало, что обстановка ещё хуже прежней.       — Тебя нашли в гнилом районе Бразоса, на окраине трущоб! Вонючего от высохшей рвоты на одежде, без копейки в кармане — только гребанный метадон и упаковку использованного презерватива. Мать твою под хвост, Ганс, что ты творишь?!       Ганс не ответил, больше внимания он отдавал сидевшему брату напротив, что вжался спиной в сидение и втянул шею, пока дядя не переставал кричать. Как никогда Ганс был рад видеть своего младшего брата. И только задумался о другом брате, как ощутил давление на шее от хватки Уэйта, что поддался вперёд и потребовал внимание к своим словам.       — Что ты делал в Бразосе, я спрашиваю!       Ганс поднял глаза к красному от гнева лицу дяди. Тихо прохрипел, поморщился, а ткань на его рубашке начала трещать.       — Отвечай!       — Уэйт… — пискнул голос младшего племянника в стороне, и дядя мгновенно отпустил Ганса, рухнув обратно на сиденье.       Сделав паузу и усмирив ярость, Уэйт поправил рукава кофты и размял кисть руки, что недавно сжимала горло племянника. Снова задумавшись о присутствии младшего племянника, дядя решил поступить иначе — сменил язык на аверский, которым владели только основатели Ястребов и семья. Томми ему обучен не был. Если слышал его среди взрослых, то не встревал и всегда понимал, что говорят о том, чего ему знать не нужно, а обучение языку назначалось ближе к его совершеннолетию.       — Я знаю, что ты задумал, — тихо скрежетал Уэйт, всё же привлёк внимание Ганса сменой языка в речи, — и поверь, я лучше сам тебя пристрелю, нежели позволю твоим планам сбыться и повлечь за собой череду смертей…       — Я ниче…       — Ничего не сделал?! Убереги меня от греха, Ганс! Сдохни ты где-нибудь на нашей территории, не успев повести за собой брата в неизвестность, — я не тратил бы на это время, но мне нужно знать где Киллиан, пока не случилось непоправимое. Где он?       — Я не…       — Где он?!       Ганс не вытерпел, сжал кулаки, срываясь.       — С каких пор тебе не всё равно на меня, на Киллиана?! Ты ничего не сделал, когда отец пропал, а должен был отправиться на его поиски, сделать хоть что-нибудь, чтобы найти собственного брата! И чего от меня ты требуешь? Смирения? Что я это просто так оставлю?! Что я позволю рухнуть всему, что он поддерживал и строил?! Ни за что! Ни я, ни Киллиан не оставим это.       — Киллиан — ведомый дурак, и ты знаешь, что движим он только уважением к тебе, которого ты, Ганс, не заслуживаешь. Никто тебя так уважать не будет, как отца!       — Может быть! Но Киллиан тоже хотел, чтобы дело отца не пропало просто так, а он… был отомщён. И не надо меня сравнивать с отцом тем, что я бы хотел совершить.       Уэйт тихо рассмеялся, поддавшись ближе, и пугающе медленно заговорил:       — О да, я знаю, мелкий паршивец. Ты хуже. Ты мерзкий выблядок, которого могла понести только самая грязная, подзаборная, дешёвая шлюха. Ты гребанная ошибка отца — олицетворение мгновения, когда Форд по собственной дурости пихнул свой член ей сначала в рот, а после перевернул и перепутал её жопу с вагиной, совершив непоправимое. Даже не удосужился скрыться за углом, перед этим бы сунув её голову в мусорный бак. А стоило, нежели трахать при всех в зале, после чего эта же идиотка через девять месяцев, содрогаясь в ломке, родила тебя, прямо на лесопилке, и испустила дух на месте. Ты и есть ошибка, Ганс, которой непозволительно сравнивать себя с отцом!       Ничуть не оскорбившийся словами дяди Ганс под потоком извергнутого опустил голову, облизав верхнюю губу и чувствуя край шва после операции, что соединила кожу и позволила выжить ему, родившемуся с «заячьей губой» от губительных привычек его матери.       — Слушай сюда, — продолжал дядя, вспоминая последнюю их встречу и план отмщения племянника, которым тот поделился, Уэйт был категорически против, а Ганс сбежал, — я знаю, что это ты выкрал до последнего грамма опиум с нашего склада. И лучше бы тебе сразу сказать, что все они ещё не отправлены в Кайлас, торговать на территории Клинков. Скажи мне, что они все ещё не в Кайласе.       В паузе меж слов дяди Ганс наконец поднял взгляд.       Зловещая улыбка впервые тронула его губы.       Понимая, Уэйт чуть ли не по-звериному прорычал, подняв ногу и врезав подошвой меж бёдер племянника. От резкой, безумной боли тот согнулся пополам, Томми ужаснулся поступком дяди и потянул руки к брату, но Уэйт был быстрее. Он схватил Ганса за голову и ударил коленом, разбивая нос парня, а затем, не дав откинуться назад от удара, схватил за волосы, заорав в ухо Ганса:       — Сукин сын!.. Ты зачинаешь войну, чёрт возьми! Но за тобой в могилу пойдут и остальные, ибо полетят головы всех, кто в этом участвовал! Будь уверен, искать начнут всех до единого, пока не поймут, что всё кончено! Ты хоть понимаешь, на что отправил брата? Понимаешь?! Парней одурачил ради своих целей, совсем юных! Где сейчас Питер, Сэм, Джошуа, Калум? У парней вся жизнь была впереди, но ты слаб и глуп, чтобы осознавать вес беды, которую навлёк на них! Где именно они сейчас? Где Киллиан?!       Ганс вырвался из рук дяди, опадая на сидение и запрокидывая голову. Вкус крови заполонил весь рот, нос горел, а глаза ослепила сильнейшая боль, но Ганс нашёл силы ответить, не поддерживая идею не вмешивать обеспокоенного Томми рядом:       — Ты боишься его…       — Я никого не боюсь, но уважаю клятву мира и тех, кого мы потеряли, чтобы межклановая война завершилась. Я был умом Форда, и хватило сил его вразумить и отступить. Чтобы он о сыновьях прежде всего подумал, которых сам принял, но я бы поспорил.       Слова об отце вновь заставили Ганса задуматься, вспомнив образ Форда. Несмотря на все деяния отца и род деятельности, парень всегда его уважал. Как минимум, за то, что Форд никогда не сомневался в отцовстве, когда женщины, с которыми он имел связи, после приносили ему завернутых в пелёнки младенцев, уверяя что они — его. Так было и с Гансом, когда одна из порченных родила в их владениях, и со средним сыном, Киллианом, которого оставили у забора, и с младшим Томми, которого родила первая и единственная супруга Форда, но после была убита.       Но год назад отец бесследно исчез, и никого другого Ганс не винил, кроме Клинков, с которыми они ранее долго враждовали, но межклановая война завершилась миром. Однако Ганс никогда не называл это мирным соглашением. В отступлении из города, что долго принадлежал Ястребам, видел только поражение. А исчезновение отца раздуло ненависть сына.       Ганс проглотил ком из слюны и крови, ткнув себе в грудь пальцем.       — Я Ястреб. И не отступлю.       Но дядю гордое заявление племянника только позабавило.       — Ты хуже попрошайки алкашной. Ты не Ястреб.       — Не смей! Я с рождения Ястреб и сын своего отца!       Уэйт вытирал кровь с рук, как карета качнулась, приостанавливаясь для поворота за угол, но что не помешало им смотреть друг другу в глаза.       — Ни черта в тебе нет ни от Ястребов, ни от собственного отца. Мы, Ястребы, никогда не касались метадона. А самое главное: мы не пробуем, что продаем, Ганс! А в тебе метадона, наверняка, что хватило бы на троих! Одно везение удержало тебя на этом свете, пока парни не нашли, а сердце ещё не остановилось благодаря вовремя вычищенной крови. Ты даже не нюхал его, а в кровь влил, идиот! Потому я обязан достать нож и соскрести с твоего плеча кожу, а вместе с ней — нашу метку.       Ганс, теряя силы от давления слов дяди и собственных терзаний, опустил голову, без желания объясняться. Его плечи дрогнули, а лицо сморщилось.       Дядя продолжал попытки достучаться до разума племянника на их родном языке:       — Чтоб ты знал: я не считаю тебя трусом. Но безрассудство тебе присущее погубит и тебя, и брата, и других парней. — Ганс только открыл рот, но дядя не дал возможности начать уверять, что предположения его пусты. — Я знаю, очень хитро придумал — воспользовался правилом Клинков о неприкосновенности невиновных родственников и детей их врагов. Все об этом уже знают, и я понимаю, что ты тоже на ус намотал, а потому настолько храбришься. Но, влезая на их территорию с наркотой, ты не останешься невиновным ребёнком, а станешь настоящим врагом. Вне зависимости от прошедшей вражды твоего отца с ними, именно ты станешь зачинщиком нового противостояния. И ты помнишь, какова расправа, когда кто-то торгует на территории Клинков, так ты в довесок решился заявиться в Кайлас — в их главный город! Ганс, твоя голова слетит с плеч быстрее, чем ты думаешь, а я ничего не смогу сделать!       Глаза Ганса распахнулись, и дядя прочитал в них ужас от осознания. Уэйт или от собственной усталости, или от неожиданной жалости к племяннику вздохнул, понизив голос и вновь попытавшись вразумить Ганса:       — Отступи, верни парней домой, которых отправил на смерть — и я прощу тебя. Я не стану настаивать на возвращении украденного опиума, денег. Забуду о принятом тобой метадоне. Мы найдём возможность, как всё исправить. И начнём сначала.       — А если я не стану тебе подчиняться и не отступлю из Кайласа?       — Умрёшь.       Тяжелая пауза в разговоре была ощутима всем. Давила, будто карета стала намного уже.       — Я сам отправлюсь в Кайлас, верну Киллиана и парней, пока они не распродали весь опиум. Попрошу о встречи с Грантом и признаюсь ему в твоём деянии вовремя, и, быть может, он не станет затевать непоправимое, если всё не разрослось пока что.       — Он убьёт тебя!.. — Впервые присоединился к разговору Томми, стоило только дяде сменить язык на общий и заговорить о Клинках, о которых младший вспоминал, как о самом страшном кошмаре.       — Нет… Возможно, не станет. И это не имеет значения в ситуации, в которой мы оказались. — Потрепал его волосы Уэйт. — Грант ценит, как мне известно, если к нему приходят с раскаянием в момент, когда не стало поздно. Мы сможем договориться продолжить действовать по согласию мира, а не начинать новую кровавую бойню.       Ганс прохрипел от силы вскипевшей вмиг ярости.       — Мира, говоришь?.. Я не стану заключать и поддерживать с ними мир! Это точно они стоят за исчезновением отца, и ты это знаешь! Ты знаешь, что это они виноваты! И он не исчез, а именно убит! Они его убили!       Слова Ганса ужаснули младшего брата, что тот ахнул, а лицо мальчика сморщилось. Ганс же встал, покачиваясь от хода кареты, но крича с той же силой, с которой на него обрушил свой гнев ранее дядя:       — Это они явились к нам, заявив, что Барбадес — была, есть и будет территорией Клинков! Они отняли у нас дом и поубивали наших друзей! Они выгнали нас, а ты заставил отца согласиться с поражением! Но не меня… Я не прощу, сам отравлю всё, что им дорого, и не остановлюсь!       На очередном повороте и замедлении кареты, сквозь боль в теле Ганс пихнул дверь и на ходу вылетел из неё, уносясь прочь.       — Ганс! Ганс!       Шокированный Томми поднялся, почти выпадая за ним из кареты и глядя вслед среди темноты ночи. Тяжёлая рука упала на его плечо, оттягивая назад. Уэйт выглянул вместе с ним и сжал свободную руку в кулак, смирившись с ничтожностью старшего племянника.       — Оставь. Твой брат сделал выбор — живым ты его больше не увидишь…       — Нет! Так нельзя! А как же… Киллиан?!..              

***

      30 января 855 год.       Завершался очередной день, на который было расписано слишком много дел, но едва ли половина были завершены Персефоной. Она заканчивала одно из них, вдыхая витающую в воздухе муку, борясь в очередной раз с подбирающимся желанием чихнуть, и задумалась, как за скоростью смены дней не могла уследить. Казалось ей, что совсем недавно она вернулась в Кайлас, как уже близился февраль.       И не могла решить, радоваться этому или нет.       Руки девушки по локоть были измазаны высохшими кусками теста, волосы слиплись на линии роста под платком, перепачканная одежда стала неприятной телу. До ушей доходил шум постепенно закрывающегося ресторана: другие повара оставили свои рабочие места чистыми, уборщица занесла ведро воды из зала после того, как вымыла полы, а официанты покидали кухню через задний выход, попрощавшись с коллегами.       — Персефона? Эй, ты тут как? — спустя время послышалось за спиной, и девушка едва ли обернулась, пока отскребала от металлического покрытия стола остатки засохшего теста.       — Уже заканчиваю, — отозвалась она, не отвлекаясь от дела. — Ещё немного. Надо оставить место идеально чистым.       Её подруга детства, Чикаго из семьи Риджа, смахнула за спину торчащий из платка рыжий хвост и устало вздохнула. От внимания Персефоны не скрылась чересчур яркая утомлённость подруги, за что она почувствовала мгновенный укол стыда. Чикаго помогала подруге, когда той заметно не хватало рук и глаз в одновременно навалившихся заботах, хотя у неё самой было слишком много дел, что Чикаго привыкла спать в сутки по четыре часа. За это Персефона её без конца отчитывала, приговаривая, что такой сон слишком мал для здравого рассудка, для физического состояния. Но одним и тем же ответом со стороны Чикаго было: «Твои рассуждения тебе бы в уши». С момента, когда Персефона попала обратно домой, спала не дольше пяти часов, так как не могла найти покоя от терзающих голову мыслей, а как только всё же засыпала, она могла поклясться, что время ускорялось, а потому будильник звенел через слишком короткий промежуток времени. Или дело было в том, что Персефона вставала почти что в пять часов ночи, чтобы успеть в ресторан, в котором в этот раз уже заканчивала смену.       Чикаго в уголке зрения приближалась, как дверь рядом с Персефоной распахнулась, и вышла девушка-официантка, покручивая на пальце связку ключей. Прямо перед лицом Персефоны на стене находился выключатель, и официантка нарочно без доли аккуратности размахнулась и хлопнула по нему, и в окне в зал погас свет. Шокированная Персефона рефлекторно оттянула голову назад, чувствуя, насколько близко к её лицу пролетела чужая рука.       — Ханна! — гаркнула официантка в сторону уборщицы, что скрывалась за поворотом. — Свет в зале выключила, двери проверила!       От силы её голоса Персефона подавила желание прикрыть ухо ладонью, пока внутри поражалась безразличием к её присутствию. И вновь наткнулась на мысль, насколько было это всё унизительно.       — Ладно! — крикнула ей в ответ уборщица, не выглянув из-за угла.       Персефона не подняла голову. Продолжила заниматься завершением смены, бросив тряпку и металлическую мочалку в таз. Официантка задержалась у плеча заметно дольше. По всему телу Персефоны неприятными уколами прокатился её оценивающий взгляд, после чего официантка всё же решила покинуть кухню. Перси стала разворачиваться, заканчивая уборку, как раз в тот же момент, когда Чикаго приблизилась, а мимо проходящая официантка толкнула ту плечом и ушла дальше, заворачивая за угол в сторону выхода.       Дверь хлопнула одновременно, как Чикаго закатила глаза, а Персефоне вновь стало до жути стыдно, что подруге приходилось вместе с ней проходить через это.       — Когда они перестанут? — проскрипела меж зубов Чикаго, приподняв бровь.       — Прости… — всё, что смогла выдавить из себя Персефона, находясь на грани от давящей обстановки.       Замечая расстройство в лице подруги, которое та всё же не смогла подавить и будто готова была расплакаться, Чикаго подошла к ней и приобняла.       — Не переживай, всё будет хорошо. Это же временно.       Персефона попыталась объясниться или, возможно, впервые выговориться, так как рядом была близкая подруга, скорее всего, единственная, кому она честно и без стеснения могла рассказать свои переживания. В последнее время Персефона сама ужасалась и пыталась бороться с несвойственной ей неразговорчивостью. Предполагала, что дело в переутомлении.       — Изначально, я так была рада, что хозяин этого ресторана — Брендон, партнёр Клинка — сам пришёл ко мне с предложением готовить еду для нашего приюта на этой кухне! — Пока подруга обнимала, Персефона сделала передышку, растирая зону лба, где давил платок. — Он видел, что мы перебегали от одной закусочной к другой, не имея пока возможности найти стабильное место. Он сам предложил свою кухню, оборудование, часы для готовки.       — По поведению сотрудников не сказать, что здесь рады вашему присутствию.       — Вот именно! Но Брендону они ничего не сказали. Не знаю, почему. Только козни нам устраивают. Но я тоже могу их понять. Мы с другими волонтёрами занимаем угол кухни, в самый ненужный момент огромного потока гостей перекрывали им проход к кладовке, раковине. Слишком много народа в помещении, хотя треть из них — то есть, мы, — вовсе не являются работниками ресторана. На счету каждая секунда во время бизнес-ланча. Я всё понимаю, но они же на контакт не идут! Мы думали договориться, сделать график, когда мы можем к ним приходить. Я старалась!..       Замечая, как срывался голос подруги, Чикаго ещё сильнее сжала подругу через бока в своих объятиях.       — Ох, Перси…       — Официанты и повара устаивали нам «тёмную», постоянно толкая моих ребят, прогоняя водителей с заднего двора, а они хотели просто забрать новую партию еды. Повара специально прятали посуду, а официанты «нечаянно» опрокидывали наши подносы! От части я их понимала, просто не обращала внимание. Это их место, а в ежедневном потоке гостей ресторана им важна каждая минута, метр из пространства, каждая тарелочка и вдох свежего воздуха на вечно душной кухне! Но мы всегда старались не мешать, занимали уголок и не находились весь день в кухне, — приходили специально поздно вечером. Даже если бы мне хотелось, у меня не было возможности приходить сюда днём. И я с удовольствием бы отказалась, не чувствовала бы на себе косые взгляды поваров. Но не могу! У нас пока нет выбора, я в поисках замены, и ничего путного ещё нет на горизонте — шило на мыло всё.       Персефона глубоко вдохнула, завершив свое откровение и выпрямилась, что заставило Чикаго отпустить её.       — Я попробую тоже поспрашивать. Может, у кого-то из ребят есть в точках свободные кухни.       В ответ Персефона скептично приподняла брови и покачала головой.       — Да откуда взяться им?.. Я уже узнавала.       Подруга сразу же озвучила другой совет, пытаясь найти выход из ситуации:       — Попробуй поговорить с Мартином. Честно говоря, он передал тебе сложную задачу. Найти целую кухню, пока в лагере ремонт, чтобы готовить и кормить всех там живущих на протяжении целого месяца! При чём, новость слишком резкая, у тебя чересчур были ограниченные сроки. Да, ты нашла временную замену, и сама вышла на смены в кухне, но это слишком! Скажи ему!       — Нет. — Персефона опустила голову, неуверенно поджав губы и приобняв себя одной рукой.       — Почему, Сеф?!       — Не могу, и всё.       — А Эмме, если боишься напрямую Мартину говорить?       — Тоже нет.       — Ну, Сеф!       — Не могу! — Теряя терпение, Персефона стала ходить из стороны в сторону, встревожив этим и отсутствием объяснений Чикаго. Но, всё же заметив непонимание, Персефона вновь открылась подруге: — Я не хочу их втягивать. Очень долго добивалась доверия с их стороны, чтобы перестали видеть во мне маленькую девочку, которую всегда оберегали. Лагери с невольными — главная деятельность Мартина, которой он отдаёт очень много, и я видела, как со временем ему не хватало даже помощи Эммы. Я восхищена им, и у меня всегда тянуло душу к этому. Но чтобы участвовать, нужно быть самостоятельней. Не бежать к ним от каждой проблемы, вставшей у меня на пути! Я хочу добиваться успеха самостоятельно, и приносить им только хорошие новости. Чтобы они увидели, что я выросла, и тоже работаю.       — Но ты же понимаешь, что дело сложное. Одна не вытянешь, нужно больше помощи. Если не к Мартину, тогда обратись к Трою.       — Нет. Да и уехал он.       — Опять?       — Да. Пару дней назад. И без того много времени здесь провёл, что непозволительно для его работы на Парадизе.       Побарабанив по подбородку, Чикаго начала искать ещё варианты. Но после недолгих раздумий, нашла только одно.       — Обратись напрямую к Гранту.       Глаза Персефоны тут же расширились, она подошла к подруге, будто та сказала что-то запретное, и почти шлёпнула её по руке за настолько глупую идею.       — Нет, ты что! Никогда!       Чикаго рассмеялась, оглядев подругу странным взглядом с ног до головы.       — Да ладно тебе! Все знают, что ты из всей нашей компании ближе к Главе из-за близости к Сердцу. Чёрт возьми, ты там практически живёшь и всегда ходишь среди Семьи. Ты сама по себе — Семья!       Персефона не спорила, ведь давно осознавала собственную привилегированность, но раскраснелась от выраженной прямолинейности. Попыталась от стеснения своей же рукой перекрыть рот подруге, что говорила слишком много и слишком громко, но Чикаго улизнула и прошла вдоль столов.       — Будь тише! Мы не одни здесь! И именно поэтому я не хочу обращаться к Главе! В количестве дел, которые проходят через него, моя забота — детский лепет.       Чикаго ткнула в её сторону пальцем, будто указав этим жестом на изложенный факт.       — Именно потому, что это несерьёзная проблема, он поможет тебе за час! Вот увидишь!       — Нет!..       Персефона обошла столы с подругой и только открыла рот для ещё одного аргумента, как к ним через открытую дверь на улицу вошёл мужчина, стягивая с рук перчатки.       Персефона мгновенно обратила на него внимание и приблизилась, как тот заговорил:       — Ну что, милые леди, мы всё загрузили. У вас есть ещё что-то или нам закрывать?       Персефона огляделась, хотя знала ответ.       — Ничего. Мы всё передали вам. Вся еда для завтрака.       — Отлично. Тогда, завтра к одиннадцати нам приезжать за обедом?       — Да, всё как обычно.       Мужчина повернулся, махнул грузчикам, что ждали указаний, и тогда повозку стали закрывать.       После прощаний с работниками, и когда даже уборщица прошмыгнула мимо, пихнув девушкам ключи и напомнив о закрытии всех дверей, две подруги выдохнули и отправились переодеваться.       Как помещения были вновь осмотрены, а свет в последней комнате погас, Персефона закрыла дверь и стала проходить к подруге, что стояла под фонарём. Взяла подругу под руку, ступая к выходу из заднего двора.       В разговоре девушки заметили, что, как принято, их уже ждали две кареты и телохранители, раскуривающие в компании друг друга сигареты одну за другой и обсуждающие свои заботы. Всё как всегда, перед тем, как они разлучатся до следующего дня.       Однако в этот раз, стоило девушкам показаться на выходе, мужчины мгновенно побросали сигареты в водосточный жёлоб и направились к ним.       — Ты опять не домой? — прицыкнула с зевком Перси, заранее зная ответ.       — Да, выступление на носу, а в такие периоды я иногда и ночую в репетиционном зале. Главная роль, ты знаешь…       — К сожалению, мы не повезём Вас в театр. — Обратился подошедший телохранитель Чикаго, перебив и сразу указывая взмахом руки на кареты, тем самым прося поторопиться. — Вам необходимо вернуться домой, и как можно скорее.       Девушка тут же удивилась.       — Что? Почему?! Мне надо…       — Приказ Вашего отца.       Персефона поджала губы, лишь бы не улыбнуться, подумав, что отец Чикаго вызывает её на разговор после очередного проступка дочери, о котором он всё-таки узнал сам. Но к тому моменту подоспел и другой солдат Клинка, что приехал за Персефоной, и сразу заговорил:       — Персефона, то же самое касается и Вас. Мы обязаны немедленно доставить Вас в «Аврору».       Девушки тревожно переглянулись и замедленно от непонимания двинулись к каретам вместе с мужчинами.       — В «Аврору»? — уточнила Перси. — Почему? Кто вызывает?       — Прямой приказ от Эммы Вука. Получили десять минут назад, перед запланированным отправлением за Вами. Она потребовала сказать, где вы находитесь, а после забрать Вас в «Аврору».       Чикаго, что не получила ответ на вопрос о причинах, скрестила руки на груди и раздражённо вздохнула.       — Что происходит, парни? Я не могу домой! Мне на тренировку надо, у меня выступление через два дня, вы понимаете?!       Её телохранитель уже открыл дверь, снова взмахнул рукой, прося сесть в карету.       — Скорее всего, Ваше выступление будет отменено, а театр закроется, так как в городе к утру будет введён «Красный уровень обстановки».       Девушки одновременно шокировано огляделись.       — Что?!       — Что?!       — Как «Красный»? Даже не «Жёлтый»?!       Мужчины теряли терпение. Персефона подчинилась под их усталыми взглядами и уже стала отступать к своей карете.       — На все вопросы ответит Ваш отец, как только Вы вернётесь домой.       — Чёрт… — Чикаго обернулась, переглянувшись с подругой и кивнув ей. — Расскажешь потом? Похоже, ты узнаешь больше меня…       Персефона посмотрела сначала на мужчин, что требовали повиновения и ускориться, и вернула взгляд подруге.       — Да, что позволено будет рассказать — расскажу.       Девушки разошлись по каретам, и как только Персефона села на сиденье, телохранитель оказался напротив, а карета мгновенно тронулась, она тихо проговорила вслух собственное рассуждение:       — Но если правда введут «Красный уровень», к утру весь город на ушах стоять будет…       

***

      В дороге Персефона не прекращала глядеть в окно, и пуще её тревожило количество проезжающих мимо карет в такое позднее время. В ту же сторону, куда она ехала. На всех она замечала отличительные знаки, что указывали на принадлежность Клинку.       Ещё больше девушке не нравилось замечать различия в обстановке. Люди брели по своим делам, завершали долгий день, пока в доме Персефоны, точно чувствовалось ей, разгорался хаос, — никак иначе, ведь Персефону потребовали в «Аврору», а среди мирного люда ничего не бросилось ей в глаза. Дело точно в Клинке, подумала она одновременно с тем, как карета замедлилась.       Старый, давно закрытый отель «Аврора» встретил Персефону оживлённостью, которую она никогда прежде в этих стенах не видела.       Всю зону у здания отцепляло несчётное количество карет и автомобилей. В большинстве окон горел свет, в открытых дверях первого этажа стояли около десяти подчинённых, а внутри виднелось ещё больше.       Пока снаружи кареты доносились голоса солдат, что старались говорить тише, но количество одновременно говорящих компаний то тут то там всё равно превращалось в громкий гул, Персефона уняла дрожь в теле. Её потряхивало, и девушка очень хотела, чтобы дело было в морозной ночи, а не в нарастающем страхе, что не отпускал её мысли и тело. Отсутствие объяснений от телохранителя заставили её переживать, и потому обстановка была не самой приятной.       Касаясь наконец-то поданной руки телохранителя, и крепче запахивая на себе шубу, девушка, сквозь бушующий ночной ветер и скопления солдат, поторопилась в здание. Она спешила и точно знала, куда ей идти, ведь перед тем, как покинуть карету, вдали увидела знакомый женский силуэт, что только протиснулся в дверях отеля.       Мужчины замолкали, оборачивались, как только Персефона проходила мимо, а телохранитель жестом просил всех расступиться и позволить дойти до входа. Последний солдат в дверях пропустил девушку в здание, и её тело едва ли смогло расслабиться от прошедшей по ногам теплоты. Она стала оглядываться, поражаясь количеству созванных солдат, занимавших холл, искала глазами более знакомые лица. Прошла глубже, ближе к видневшейся широкой Т-образной лестнице. И наконец улыбнулась, когда заметила Эмму Вука. Она неспокойно разговаривала с подчинённым и как раз обернулась, замечая торопящуюся к ней Персефону. Облегчение отразилось в её выдохе и опустившихся плечах. Девушки ступили друг к другу, пальцы Эммы обхватили предплечье Персефоны, как только та завершила шаг и протянула руку в ответ, что было похоже на необходимость в прикосновении после тревожных новостей и переживаний.       — Перси, я чуть с ума не сошла, — рассчитывала, что тебя уже привезли. Ещё бы чуть-чуть — и я бы сама помчалась за тобой. Ты в порядке? — Эмма говорила тихо, метнув глаза на скопление солдат вокруг, как вновь посмотрела на Персефону.       — Всё хорошо. Я только приехала. Видела, как ты вошла. — Персефона кивнула телохранителю, дав понять, что можно её оставить, и продолжила: — Ты как? Что-то случилось? Сказали, что это ты вызвала меня. Почему сюда, в «Аврору»? Ты знаешь, что происходит?       — Нет. — Нервно поджала губы Эмма, качнув головой. — Знаю только, что пришла какая-то новость. Недобрая. Я ждала Мартина, а он так и не явился, засранец! А потом весь этот переполох, я сразу выяснила где ты и всё ли хорошо с тобой. И отправилась сюда, приказав привезти. Спокойнее за тебя, когда рядом.       Эмма недолго улыбнулась, прибрав локон за ухо Персефоны, на что та ответила ещё более милой улыбкой. Но обстановка вновь напомнила о себе, когда в холле показалось ещё больше мужчин, отличавшихся от солдат Кайласа, но также принадлежавших Клинку.       — Мартин здесь?       — Скорее всего, раз уж всех созвали. Местом встречи назначена именно «Аврора». Почему — не знаю. Но мы это выясним, как и то, почему мой супруг решил остаться без головы, раз не явился ко мне, когда всё началось! Мне нужен мой муж, прямо сейчас.       Происходящее в Клинке заметно давно нервировало Эмму, что в одиночестве получила неожиданную новость, а муж не явился за ней в лагерь, где она контролировала этапы ремонта.       Теряя терпение, Эмма взяла Персефону за руку и развернулась, решив покинуть главный зал и отправиться за ответами. Персефона последовала за ней, уже встала на первую ступень лестницы, как к ним подбежал один из солдат, что ранее охранял подъём, но ненадолго отходил. И перегородил девушкам путь.       — Прошу прощения, — поднял он обе руки, — но Вам туда нельзя.       Эмма удивлённо подняла на него глаза.       — Что?       — Прошу Вас спуститься обратно. — Взмахивал он руками, прося спуститься. — Вход на верхние этажи запрещён для всех, кроме руководства.       — Ожидаемо. Поэтому туда я и направляюсь.       Эмма заметно спешила и не желала тратить время. Возможно, дело было в том, что она не привыкла к ограничениям, — любые двери для неё были открыты слишком давно.       Как только Эмма сделала шаг в сторону, не акцентируя внимание на словах подчинённого, он повторил за ней, опередив и снова оказавшись напротив.       Тогда Эмма уже насупилась, Персефона тоже не понимала причин для такого поведения со стороны солдата.       — Прошу прощения, — под грозным взглядом стоявшей перед ним женщины, солдат чуть втянул шею, но продолжил выполнять приказ, — но я не могу Вас…       Эмма перебила его:       — Кто сказал?!       Солдат от неожиданности забегал глазами.       — Приказ руково…       — А я кто?!       Персефона, поборов собственную скованность от ситуации и знания силы гнева Эммы, попыталась вмещаться, шагнув из её тени.       — Молодой человек, происходит какое-то недоразумение… Вы…       Мужчина тут же среагировал, ошибочно находя в ней товарища. Энергично закивал.       — Да, я с Вами согласен. По причинам, которые не имею права огласить, я не могу пропустить Вас. Ожидайте, пожалуйста, в холле. Как только совещание завершится, Вам…       — О чём Вы говорите! — Всплеснула руками Эмма. — И как смеете вставать у меня на пути, задерживать меня!       Некоторые солдаты, что стояли в зале, затихли, заметили вспыхнувшую сцену на лестнице. Персефона неловко поправила волосы, метнула на испугавшегося подчинённого сострадательный взгляд и вжала голову в плечи. Знакомая ей Эмма в гневе была похожа на смерч, и Персефона не имела никакого желания попадать под амплитуду его разрушительной волны.       Солдат смог только пару раз повторить свои слова о запрете и незавершённые просьбы остаться в главном зале, но этим только сильнее разозлил стоящую перед ним Эмму.       — Прошу Вас, останьтесь в зале. Я не могу Вас пропустить.       — С меня хватит! — Эмма сжала кулаки, оглядела мужчину с головы до пят. — Где твоя брошь?!       — Чт…       Эмма сделала шаг вперёд. Вынужденно мужчина стал отступать, снова поднимая руки.       — Где брошь? Откуда ты? А? Кем себя возомнил?!       — Я не…       Вытянутый палец девушки ткнул ему прямо в лицо.       — Брошь какого города носишь? Ты не из Кайласа! Тогда откуда в тебе столько вольности! Как смеешь не пропускать меня?! Мой муж находится наверху, а ты на пути у меня встать решил!       Адамово яблоко на шее мужчины дрогнуло, глаза забегали, а испарина блеснула на побледневшем лице.       — Простите, я…       — Что здесь происходит?       Подчинённому вновь не дали договорить. Голос послышался сверху, медленный цокот каблуков донёсся раньше, чем из-за угла показался силуэт, остановившийся у перил. Первым голову поднял солдат, как тут же прошептал извинение и уважительно склонился. Убрав руки за спину, услышал, как, после недолгой паузы, шаги стали медленно спускаться к ним.       Толпа внизу полностью затихла.       Кто первым заметил образ, показавшийся на втором этаже, подобно первому солдату опустили головы, а другие, кто ещё не встречал Её, повторили за товарищами, не решившись ошибиться.       Эмма одновременно с Персефоной заглянула за спину стоящего перед ней подчинённого. Её глаза мгновенно расширились, пока ахнувшая от неожиданности Персефона за плечом уже уважительно согнулась, сцепив дрожащие руки в замок.       Уголки губ Эммы поползли вверх, от недавно охватившей её ярости не осталось и следа.       — Вера…       Голубые глаза спускающейся женщины оглядели зал и остановились на людях, что занимали ступени в самом начале лестницы.       Сквозь край меховой накидки, струящейся с плеч к груди, поблёскивала брошь. Золото изгибалось в тонких линиях, выводя главный символ — букву «К», что не выделялась камнями привычного бордового цвета и не была обвита кругом, как у всех до единого в помещении. Брошь отличалась во всём, отражая статус владелицы. Её украшали перламутровые жемчужины, главную букву обрамлял именно квадрат — фигура из символичных четырёх углов и четырёх прямых линий, в середине которых были закреплены ещё по одной жемчужины.       Исключительной квадратной формы золотая брошь, украшенная жемчугом, была создана в единственном экземпляре. Только для неё.       Вера, завершив шаг и оставив руки согнутыми под грудью, с непониманием посмотрела на девушек и солдата.       — Эмма? — Она не могла не узнать девушку, что стояла возле подчинённого. — Что случилось?       Опомнившись от обращения, Эмма поспешила склониться в поклоне, который только завершила стоявшая за ней Персефона. Её же глаза были до сих пор широко распахнуты от неожиданности повстречать в эту ночь Веру Миллер, что носила звание Первой женщины Клинка. Ту, что давно первой среди только мужского общества Клинка получила брошь из рук Главы прошлого поколения, тем самым став частью объединения и получив силу голоса, а после открыла возможность вхождения в Клинок и другим женщинам. Без вклада Веры ни Эмма, ни Персефона не стояли бы здесь, нося брошь Клинков, участвуя в деле и имея собственную волю.       Персефона сама была полна уважения к женщине, что стояла перед ней. Настолько, что после поклона, пожелала слиться с пространством, не дав себе самой позволения вмешиваться в разговор.       Как только наклонила голову, Эмма увидела, как Вера, уже уставшая от ярких знаков уважения за последний день, с улыбкой вздохнула, покачала головой и махнула рукой. Вера совсем не терпела, когда другие женщины перед ней опускали головы.       — Дорогая, хватит тебе…       После жеста и другим солдатам, что стояли ниже и при позволении вернулись к своим беседам, Вера размяла плечи, будто изнеможённая от количества внимания за такую короткую сцену. Поправила свои светлые волосы, уложенные в завитые волны и ниспадающие на меховую накидку.       — От чего крики? Что у вас случилось?       Первым заговорил её подчинённый:       — Прошу прощения, Вера, что отвлёк Вас от совещания. Девушки, как я понял, хотели присоединиться, но я не мог им позволить, исходя из Вашего приказа.       Девушки переглянулись, Эмма кивнула, подтверждая слова мужчины, но изогнув брови, как бы выражая вопрос к его же действиям в соблюдении приказа. Вера долго моргнула в ответ и объяснила ситуацию не только солдату, но и Эмме, ведь догадывалась, что ситуацию неправильно поняли оба:       — Спасибо, Джаред. Всё верно, но перед тобой стоит не просто девушка-солдат. — Шелковая ткань высоких перчаток на руках Веры коснулась плеча Эммы. — Перед тобой Эмма Вука — супруга моего младшего брата, Мартина Омута Вука. Но, в первую очередь, она член Семьи, Джаред, потому для неё открыты все двери, и тебе не стоит беспокоиться.       Мужчина ошарашено открыл рот, как сразу же собрался и наклонил голову.       — Прощу прощения. Я не должен был. Моя вина.       Вера обратилась к Эмме, спустив касание до изгиба локтя:       — Прости, дорогая. Джаред совсем недавно в рядах солдат при Рашморе. Слышала наверняка, как много там новобранцев созвал Андре. К тому же на тебе нет стандартной одежды с брошью, чтобы по ней он смог сориентироваться. У нас все носят броши, даже в обычный день, чтобы другие новички тоже могли приспосабливаться.       Эмма, чувствуя себя нелепо, отпустила взгляд, осознав причину. Мысленно пожурила себя, что изначально не задумалась о причинах поведения солдата перед ней, но ярость, тревога от обстановки в городе и спешка затуманили рассудок. Обычно она всегда снисходительно относилась к новичкам в их обществе, понимая их неопытность и привыкание к новому обществу.       — Ох, Рашмор… Слышала о случившемся там. И Вы меня простите, Джаред. Я была сама не своя.       Мужчина кивнул, и, чтобы не оставить места неловкости, Вера позволила ему наконец спуститься и продолжить свои обязанности. Как только солдат спустился, Первая женщина Клинка ахнула, обратив внимание на Персефону, что молча стояла позади Эммы и не встревала в разговор.       — Боже мой! — Приблизилась Вера, протягивая руки к вмиг засмущавшейся девушке. — Я уже совсем рассеянная стала! Малышка Персефона, это ты!       — Здравствуйте, Вера. — Скованно кивнула Перси, замечая, как заулыбалась и Эмма рядом.       Вера обхватила её плечи, разглядывая восторженно.       — Ох, как ты выросла! Совсем не узнать! Небесной красоты девочка, до чего же ты чудесная!       — Спасибо… Вы тоже, Вера, шикарно выглядите.       Последний раз они виделись на празднике Совета, что ежегодно проводился в первую неделю мая, но удалось найти момент для недолгой беседы только единожды, в один из вечеров всей праздничной недели.       Персефона сделала мысленную заметку, что и этот день — редкое исключение. И вновь занервничала, догадавшись о связи недоброй новости в Клинке с визитом представительницы прошлого поколения. И почему в здании оказалось так много солдат с незнакомыми ей лицами — всё они, значит, принадлежали Рашмору, Вере и её супругу — Капо того города.       Как только Вера взяла девушек под руки, ведя за собой наверх и по коридору к недавно отремонтированному залу для торжеств, Эмма заговорила:       — Вер, ты хотя бы знаешь, что случилось?       — Нет, — прицыкнула та в ответ, — никто не знает. Уже начинается совещание.       — Уже все здесь?       — Из тех, кто в городе — да. Проходили они через задние двери, потому я попросила Джареда перекрыть передний проход, чтобы никто лишний не забрёл дальше по случайности. Наверное, поэтому он вас не пропускал, думая, что те, кому надо быть глубже в здании, пройдут через другие коридоры от заднего входа.       — Ну, ожидаемо.       — Вот-вот должны приехать Китчи, тогда и начнём. Возможно они уже там, пока я пошла на ваши крики. Не было ещё стычек с нашими ребятами при входе?       — Нет, но я удивилась, когда столько народа увидела. Не помню, когда последний раз «Аврора» была настолько переполнена. Обычно Мортимер держал свой «офис» в тишине.       — О, да… Всё совсем неправильно получается. У Андре давно была назначена встреча с Грантом, а тут всё так…       Высокие двери с недолгим скрипом раздвинулись по велению Покорённых Европы, что охраняли зал, и закрылись, как только девушки переступили порог. Персефона огляделась, пропуская беседующих девушек вперёд, пока сама замедлила шаг. В глаза ей бросились отличия с последнего раза, когда она посещала «Аврору» и забредала так далеко, изучая помещения. Последним, что она помнила, была постоянная темнота, сырость и строительная пыль, а свет из окон никогда не пропускали фанерные листы. В этот раз она перед собой видела полностью отремонтированное помещение, главным украшением которого была внушительных размеров люстра, извилистая лепнина, колонны, фрески и бело-золотой декор с исключительно бежевыми предметами мебели. Отполированный паркет поблёскивал и отражал зал будто зеркало. Персефона аккуратно приблизилась к перилам, через которые видела первый этаж и почти что пустующую зону для танцев. Только один круглый высокий стол стоял в середине зала, вокруг которого расположились знакомые ей мужчины и только прибывшие Китчи. Поспешить к ним же Персефону заставил крик Эммы, что обращался к её супругу:       — Мартин Омут Вука!       Эмма уже спускалась по боковой лестнице, пока рядом с ней идущая Вера захихикала и стянула с рук надоевшие перчатки.       Персефона перешла на лёгкий бег, догнав их. Не смогла сдержать улыбку, и тревога ощутимо её покинула, — рядом оказывалось как можно больше знакомых и любимых ею людей, а потому Персефона точно в безопасности и, что бы ни случилось, всё будет хорошо. Всегда же бывало, в любых бедах.       Мужчины, что вели свою беседу, склонившись над столом, подняли головы, обернувшись на громкое обращение.       — По твою душу… — Хмыкнула Инна Китч, не убирая подпирающий кулак из-под челюсти.       — О, чёрт…       С миной нашкодившего щенка, Мартин медленно обернулся и выпрямился. Супруга уже дошла до него, ткнув в грудь и уже желая обеими своими руками взяться за удушение, но виноватый вид, подтверждающий его знание собственных проступков, её мгновенно смягчил. Как и всегда.       — Ты заставил меня лишний раз понервничать. — Сменила она тональность голоса. — Почему не приехал? Я же ждала.       Мужчина поднял руку супруги, оставив на тыльной стороне ладони нежный поцелуй, и накрыл шею Эммы своей крупной ладонью.       — Прости, душа моя. Торопился, но перехватили, и я подумал, что ты уже вернулась в Сердце сама. Сейчас всё поймёшь.       Эмма кивнула мужу и подошла к остальным за стол, поравнявшись с подругой, Инной Китч, и присоединившись к беседе.       Но Мартина не оставили в покое. К тому моменту до них дошла Вера, уже поздоровавшись с Китчами. Мартин сразу обратил внимание к старшей сестре и тому, как, подойдя, она небрежно сунула свои надоевшие перчатки ему в карман и чуть пнула в носок ботинок своими сапогами. И будто приказала:       — Давай, снимай.       — Что?.. Опять?       В Вере не было сил пререкаться, она запрокинула голову и устало ссутулилась. Персефона, стоя в компании лучшего друга, Уиро Китча, метнула на эту сцену свой взор и прикрыла рот рукой, чтобы скрыть милую улыбку от удивления, как совсем недавно видела перед собой высокопоставленную женщину, что годилась ей в матери, но стоило ей войти в помещение и оказаться среди членов семьи, как Вера «переоделась» в привычный ей образ старшей сестры, которая без всякой стыдливости, наверное, раз в сотый за всю жизнь клянчила у брата его же ботинки, ибо устала от каблуков. Накидка уже была отброшена на изгиб локтя брата, ибо негоже Вере мучиться, таскать с собой, а брат потерпит.       Недавно пожуренный супругой Мартин Вука в довесок теперь стоял в одних носках, пока, будто освободившаяся от оков, Вера довольно сунула ноги в его ботинки. Они ластами торчали из края её длинной юбки, но счастье и облегчение в лице старшей сестры заставили Мартина только с улыбкой закатить глаза и покачать головой.       Вера зевнула, пряча лицо в широкое плечо брата, и примкнула щекой к тому же месту.       — Устала? — обратился к ней Мартин, позволяя ухватиться за локоть.       — Весь день на ногах…       — Бедолага…       У другого края стола Изуро приподнял край рукава, заглядывая в наручные часы.       — Вызов в «Аврору» пришёл час назад. Мы все уже здесь.       — А что случилось, мне кто-нибудь может объяснить наконец-то? — присоединилась Эмма, устав от незнания случившегося. — И где Грант?       Инна повернулась к ней и, притушив сигарету о дно пепельницы в середине стола, пожала плечами.       — Грант здесь, только отошёл из-за пришедших с Европой дополнительных новостей. Что-то доставили в Сердце, связанное со случившимся. Уорд передал поручение явиться всем сюда и подготовиться к объявлению «Красного уровня» к рассвету.       Эмма опустила задумчивый взгляд в стол, поставив на него обе руки, сцепленные пальцами в замок. Но её умозаключение проговорил не принадлежавший ей голос, донёсшийся сзади, со стороны дополнительного выхода из зала:       — Только из трёх положений омерты и их нарушений следует введение «Красного уровня обстановки» в городе.       Европа вышла из тени зоны для отдыха, скинув на ближайший диван шубу. Перед тем, как за ней закрылись двери, вышел и Грант. Оглядев присутствующих, он наклонил голову тем, кто только прибыл, но задержал взгляд на Вере. Приблизившись к ней, он принял поданную ею руку и оставил недолгое касание губ на тыльной стороне пальцев. С ответным уважением наклонив голову, Вера улыбнулась ему и проследовала взглядом, пока Грант обошёл стол и завершил сказанное Европой:       — Третье положение — тайный сговор. Пятое положение — содействие властям в деле против всего Клинка. И седьмое… распространение наркотиков. Одно из этих положений было нарушено этим вечером.       Тишина, последовавшая за сказанным, была соразмерна осознанию приближения катастрофы и действий, что будут вскоре предприняты, затрагивая весь город и каждого Клинка.       Грант размял шею, краем глаза замечая, как тяжело вдохнула Европа, сжимая челюсть. Закурив, Мартин сделал одну затяжку, а после указал зажатой меж пальцев сигаретой в сторону Гранта.       — Кто принёс новость? — Выдохнул он дым, поморщившись. — Уорд. Но кто именно?       — Карл. Передал слова своего отца. Мортимер должен уже быть где-то рядом.       — Где был Мортимер? Откуда передавал?       — Трущобы.       — Западные? Северные? Какие из?       — Северные.       Мартин кивнул, будто сам уже знал ответ. Эмма приблизилась к мужу, понимая причину его вопросов.       — Тебе кажется это всё странным?       — Да… Слишком, мать его, странным. — Поднимая взгляд с пепельницы, куда сбросил пепел, Мартин вновь посмотрел на Гранта. — Мой брат не завсегдатай трущоб и их заведений. Туда сам и под дулом пистолета не заявится.       — Поясни.       Мартин горько хмыкнул:       — Родные земли… Те, что напоминают о далёких временах. Брат не любит предаваться им. Не в одиночку хотя бы.       Изуро присоединился к разговору, уточнив:       — Думаешь, он был там не один и не по простой причине?       — Именно, Изуро, в точку. Мортимер был там не просто так. И не один.       Голова Мартина медленно повернулась в сторону. Одновременно с тем, как с его локтя сползла рука сестры, что стояла до странного молчаливой статуей.       — Вера.       Пока все взгляды обратились к Первой женщине Клинка, она же стала разглядывать люстру, что висела над ними.       — Вера, — вновь строго обратился её брат, выпрямившись и не отрывая от неё свой взор.       Всё же она вздохнула и посмотрела на него в ответ.       — Да, Мартин?       — Ты же понимаешь, о чём я догадался. Не томи.       — Вера, если Вы что-то знаете, что может нам облегчить ожидание вестей, я бы хотел это услышать, — обратился Грант, повернувшись к ней.       — Ох, дети, вы давите на меня… — Поджала она губы.       — Вера!       И сдалась, незаметно для всех ущипнув Мартина в зоне лопаток, в качестве своеобразного наказания.       — Ты же знаешь, не любят из-за своей значимости вечно оказываться в центре внимания! Была просьба не говорить тебе!       Вера взмахнула руками, сверля дыры в младшем брате, что винил её в сокрытии открыто и прилюдно.       — О чём не говорить? — Нахмурилась Европа.       — О ком, — Грант озвучил свою догадку, обращаясь к Мартину, не скрыв удивление в приподнятых бровях: — Твои старшие братья в городе?       — Да… Верно, Вера? — Едва ли кивнул Мартин и наклонился к Вере, что скрестила руки на груди и недовольно буркнула:       — Всегда затевают они, а отдуваюсь я…       — Где они?       Вера подняла глаза к Мартину и открыла рот.       Одновременно с этим по залу эхом прошёлся скрип главных дверей, что не успели завершить движение, как высокая тень протянулась по полу, принадлежавшая вошедшему Карлу Уорду. Он торопился объявить о гостях, тем самым подтвердив догадки присутствующих.       Позади него на пороге оказались четыре вытянутых силуэта.       — Для подтверждения нарушения на территории Кайласа прибыли Первые Головорезы…       

***

      Тремя часами ранее       Тёмные тучи медленно плыли по небосводу, загораживали луну, что редко сияла над улицами. Фонарные столбы зажглись тёплым светом, вытесняя холодный лунный свет и оставляя ему место в крышах зданий. У одного из них медленно шла невысокая девушка. Её руки, скрытые вязанными перчатками, крепко обхватывали ручку коляски. Корзина под ней часто касалась невысокого уровня снега, что совсем недавно осел на дорогах и не был убран дворниками, а потому в авоськи с недавно купленными продуктами попадал снег.       Девушка замечала, но не останавливалась.       Толкая перед собой коляску, она прошла последний многоквартирный дом, заворачивая в узкий сквер и сразу найдя глазами ближайшую скамейку.       Она спешила, но, как оказалось, пришла даже раньше, чем требовалось.       Неуверенность, что не зря вообще пришла, затаилась внутри девушки, но она всё же подошла к скамейке и смела тонкий, пушистый слой снега. Прибрала толстый, утеплённый край своей длинной дублёнки и аккуратно присела на край. Её рука не оторвалась от ручки коляски, глаза поднялись выше, заглядывая внутрь. Улыбка была на лице девушки от вида, как мирно спал её сын, но была скрыта высокого обвивающим шарфом. Пар клубился из носа, мимо проходили редкие прохожие, на каждого из которых девушка поднимала взгляд, но, не находя ни в одном из них знакомого, нужного человека, она опускала глаза вновь к сыну.       Ждать она не собиралась долго. Пару минут от начала назначенного времени, ведь точно не знала, стоит ли оно того или нет. Сбудется ли возможность, что была описана в последнем письме, которое она получила. Её не уверяли, что это точно произойдёт, уточнили только вероятность, но она всё равно ждала.       Очередной, совсем не примечательный мужчина прошёл мимо, когда девушка подняла взгляд и снова опустила его. Её рука оторвалась от ручки коляски, опустилась ниже, в корзину снизу, дотянувшись до кожаной сумки и вытянув её на колени. Стянув перчатку, девушка стала искать ключи от её квартиры, которая была в доме напротив сквера.       Девушка чуть отодвинулась, чтобы пропустить свет от фонарного столба рядом и удачно найти связку. Но на смену её тени быстро встала другая. Широкая и высокая, что накрыла не только сумку, но и саму девушку полностью.       Сигаретный дым коснулся её носа, а тёплый огонёк тут же потух, как мужская рука потушила сигарету о близстоящую урну. Одна рука девушки прихлопнула открытую сумку, а другая быстро поднялась к лицу. Палец отодвинул край шарфа, и её губы произнесли:       — Здравствуй, Коди.       Улыбка мужчины, облачённого в чёрное пальто, виднелась в тени из-под шляпы, которая не скрывала и тёплый взгляд карих глаз.       — Добрый вечер, Луиза. — Коди прошёл ближе, как девушка мгновенно поднялась, и обхватил её обеими руками, заключая в объятия.       Напряжение в теле, что поселилось от недавней неуверенности встретиться, испарилось в Луизе мгновенно, стоило ей оказаться в тепле по-своему родных ей рук мужчины, что всю жизнь ей заменял отцовскую фигуру. С самого детства был рядом. В условиях жизни, в которых приходилось семье Луизы не жить, а выживать, Коди всегда был спасением, помощником, другом. Ангелом-хранителем. Единственным, возможно, мужчиной, от которого Луиза ожидала только хорошее, пока все остальные в её жизни постоянно доказывали, что не дадут ей даже чего-то приближённого к тому, чем одарял Коди. Бесконечной защитой, помощью и поддержкой. Даже её родной отец не был таким, как горячо любимый и уважаемый Луизой Коди.       Мужчина растирал её лопатки медленно и долго, уложил щетинистую щёку ей на макушку.       — Тепло оделась? Не замёрзла, пока ждала?       Луиза, не отрываясь от его груди, покачала головой и ещё сильнее улыбнулась от привычных заботливых вопросов.       — Нет. Только вышла, дошла, и ты пришёл. Всё хорошо, не переживай.       — Хорошо.       Коди всё же отпустил Луизу. Но только из-за неудержимого желания подойти к коляске. Подошва ботинок прошлась по заскрипевшему снегу, Луиза осталась в стороне, наблюдая, как Коди наклонился перед коляской, заглядывая внутрь.       — Маленький Николас спит? — удивился он, выпрямившись.       — Весь день не спал. А тут, как начала собирать на прогулку, сразу глаза прикрыл. Свежий воздух его совсем усыпил.       Луиза присела на скамейку перед коляской, опуская одну руку на ручку и готова была рассмеяться от эмоции, что отразилась на лице мужчины и всё за него говорила. В этот раз дядя Коди не сможет поднять на руки малыша и поиграться с ним, поговорить, а в ответ получить энергичное лепетание, будто малыш тоже очень ждал встречи с дядей, чтобы рассказать ему все свои новости. Коди безмерно любил сына Луизы, особенно выражал обожание за возможность отдаться совсем далёким воспоминаниям, когда Коди в годы молодости навещал такую же маленькую Луизу, катал на своих плечах и руках, а её пальцы всегда искали, обхватывали его один в жесте привязанности.       Николас, что был назван в честь своего прадеда, был слишком похож на свою мать в таком же возрасте, и осознание этого тоской пробивало сердце Коди каждый раз, напоминая о скоротечности времени.       Вздохнув, мужчина тихо прошёл к скамейке, где Луиза заботливо сразу убрала снег рядом, и Коди с гортанным скрежетом медленно присел. Не оттягивая момент, он сунул руку в карман пока помнил, не забыл, что часто бывало отныне, тоже напоминая Коди о возрасте, которого он достиг. Плотный и увесистый конверт был протянут в сторону, пока глаза мужчины не отлипали от коляски.       Луиза не протянула руку в ответ.       — Не стоит. У меня всё хо…       — Луиза. — Потребовал он, не терпя надоевшее и ненужное ему стеснение. — Быстро.       Девушка от привычной заботы о её благополучии тихо посмеялась и, опуская голову, обхватила конверт, который Коди тут же со своей стороны отпустил, как бы сразу отрезая все возможности вновь начать отказываться. Выдыхая полной грудью пар изо рта, он заговорил:       — Дерек не изъявлял желание увидеть сына?       Упоминание отца маленького Николаса заставило Луизу тихо вздохнуть, ведь ответ ничем не отличался от того, что она говорила при прошлой встрече.       — Нет.       — Ублюдок.       Луиза заметила, как приподнялась ткань у карманов пальто на Коди, где он держал руки и точно сжал их в кулаки.       Вспоминать о случившемся ей было уже не больно. В очередной раз это только доказывало, что ни одному мужчине, кроме Коди, она не могла доверять без доли сомнений. Хотя так была когда-то влюблена и думала, что рядом с ней достойный человек. И ребёнок был желанным, а чувства — искренними. Она была уверена в человеке рядом, ведь отношения длились дольше трёх лет и близились к помолвке. Но время шло, Луиза была счастлива, родив сына. Казалось, ей возлюбленный тоже был рад, но его желание о сыне было недолгим. Возможно, его обманули собственные ожидания только о беззаботном отцовстве, но в итоге он был в ужасе от количества бессонных ночей, криков и забот, от которых теперь не откреститься. Думая, что, оказывается, не был готов к такой жизни, Дерек провалился сквозь землю, отказываясь от ответственности.       Но ненадолго.       Луиза часто передавала письма своей тёте Эльзе и всегда была честна, хотя испытывала стыд за поступок человека, которого выбрала, и который её покинул. Через два дня после переданного письма, Луиза не удивилась, когда на её пороге оказался дядя Коди. Он был немногословен, когда вошёл, но девушка чувствовала, как будто облако гнева и самых тёмных желаний окутывало его, подталкивая совершить непоправимое и отстоять честь девушки. Луиза не была удивлена и после, когда увидела отца своего сына на почте, где работала. Они не обмолвились ни одним словом, но разбухшее, изуродованное лицо, как и перебинтованная, неподвижно висевшая рука в гипсе всё ей дали понять. Она даже не смогла удержать довольную улыбку, а Дерек лишь бросил в её сторону оскорбление и ушёл, забрав пришедшее ему письмо. После Луиза только смеялась, когда узнала от подруги, что Дерек вовсе перестал ходить от переломанных ног, и знала, кто за этим стоял и кто не потерпел оскорблений в сторону дорогой Луизы. Ей даже было жаль Дерека и немного пожалела, что нечаянно рассказала о брошенном оскорблении, когда к ней приезжала тётя Эльза.       В этот раз снова о своём визите заранее Коди предупредил, сразу уточнив, что его возможно и не будет, а если приедет — сумеет посетить её и Ника только для короткой встречи. И не забыл намекнуть в письме, что им не придётся искать редкие возможности, если Луиза всегда будет рядом.       Коди без устали просил Луизу оставить всё, переехать в далёкий и принадлежавший ему особняк Головорезов. В этот раз Коди тоже не утаил своё желание забрать Луизу в свой дом, где он не будет без конца переживать за неё и за малыша Николаса.       — Переезжай к нам, — говорил он снова, поворачиваясь к Луизе. — Не хочешь надолго — ладно, но хотя бы на пару месяцев. Тебе не о чем переживать, — я обо всём позабочусь.       — Не нужно, — вновь повторила Луиза, что говорила всегда. — У меня всё хорошо. Я не хочу покидать город, работу. Да и у вас там много народа и…       — Это не имеет значения, — тут же перебил Коди. — Наш дом полон, а место есть всем, и потому для тебя всегда будет помощь, забота. Ты не будешь одна, все тебе будут только рады. И знала бы ты, сколько раз речь заходит о тебе…       — Знаю. — Щёки Луизы уже ныли от улыбки, которая не сходила с её лица. — Лучше расскажи, как там поживаете. Как там все?       Коди хмыкнул, только от одного упоминания вспоминая виды его громадного особняка, что когда-то был полупустым, но со временем пополнялся новыми жильцами, а вместо тишины и бродящего эхо по коридорам теперь сновал смех и непрекращающийся топот. Думалось ему, что никогда теперь в особняке не найдётся места для уединения, что до сих пор удивительно.       Мужчина потёр колючий подбородок, улыбнувшись.       — Всё хорошо. Часто спрашивают о тебе…       Не успел он договорить, как перед ним оказался протянутый свёрток.       — Это для Агнессы. Сшила для неё куклу ещё одну. Она же их очень любит.       Мужчина принял подарок, сунув его в изгиб руки.       — Я передам. Спасибо.       Луиза улыбнулась в ответ и убрала сумку под коляску.       — Эльза, как и ты, вечно в письмах упрашивает переехать. Я скучаю, и думаю, что всё же навещу.       Лицо Коди посетила самая счастливая улыбка от заявления Луизы, что морщинки паутинкой окружили его глаза и щёки. Заметив это, девушка умилительно недолго рассмеялась.       А Коди потребовал:       — Пообещай.       Луиза кивнула.       — Обещаю.       Плечи мужчины опали, словно от облегчения.       — Когда?       — Не знаю. Весной, когда снег сойдёт.       — Он и сейчас не мешает. В этом году снега катастрофически мало, а дороги не успевают прикрыться больше, чем тонким слоем. И часто ходят с «родины» повозки, что особняк не отрезан. Потому и я здесь, а не Эльза.       — Всё равно. Пока у меня нет возможности выйти в отпуск, но я планирую на весну. Не переживай, я дам знать. Карл с его отцом часто навещают меня, привозят продукты и помогают с заботами и… Я не могу пока покинуть город.       Коди закивал, но больше отдался раздумьям. А после недолгой паузы откровенно спросил:       — У тебя кто-то появился?       Луиза медленно повернула голову. А затем едва кивнула.       — Можно и так сказать.       — Он хороший человек?       — Он добр ко мне.       — Знает о Нике?       — Да. Мы… Мы познакомились на работе. Он живёт недалеко и…       — Он нормально зарабатывает? Заносчивый или хлюпик?       Луиза смутилась, наклонив голову и уводя взгляд.       — Коди…       — Что? — Дёрнул плечи он, сводя брови. — Я хочу быть уверенным, что он не думает, что ты одна будешь тянуть жизнь, а он будет дальше заботиться только о своих желаниях. Он должен быть мужчиной, который осознаёт, что у тебя есть сын. Но и не будет думать при хорошем достатке, что ты будешь зависима от него, что некому за тебя постоять и переломать ему хребет за первую и последнюю грубость, которую осмелится сказать.       — Я знаю, что есть тот, кто постоит за меня. — Улыбнулась Луиза Коди. — И это самое главное. И потому я не боюсь повстречать плохого мужчину. А с… этим меня связывает хорошее, беззаботное общение. Это всё, что мне нужно. Пока что.       — Не скрывай от меня, если он не оправдает твои ожидания.       — Не скрою. Обещаю.       Недолго поглядев в глаза девушки, Коди всё же кивнул. А после она поинтересовалась:       — Расскажи побольше о особняке. Я вижу только Мортимера, а как там остальные твои братья?       — Цветём и пахнем!       Луиза обернулась, услышав приближение, пока Коди даже не поднялся со спинки скамейки. Возможно, за его незаинтересованностью было нежелание завершать эту встречу, ибо приближение других мужчин ознаменовало, что вскоре нужно будет уйти.       Осознав и рассмотрев мужчин в свете фонаря, Луиза ахнула и поднялась со скамейки, восторженно приветствуя присоединившихся ко встрече. Её ноги преодолели два коротких шага, как тут же она была стиснута в крепких объятиях, а макушку обдало тёплое дыхание от искреннего, низкого смеха.       — Лиам! Как я рада Вас видеть!       Темноволосый высокий мужчина энергично покачался с девушкой в своих объятиях из стороны в сторону и отстранился, оглядев её со стороны.       — Ангел, как ты? Всё хорошо?       — Да, Лиам, всё хорошо. — Заглянула она в его безмерно и вечно добрые голубые глаза, сама рассмеялась от необузданной радости встречи, не ожидая увидеть и их. Лиам сделал шаг чуть в сторону, кивнув и посмотрев с девушкой в сторону другого мужчины, что шёл с Лиамом, но остался в стороне от неспешного шага. Луиза поприветствовала и его: — Андре, здравствуйте.       Она ступила к подошедшему мужчине ближе и не ждала ответных слов. Знала, что отныне может получить только молчание, а ответы заменяли короткие жесты. Как и в этот раз. Светловолосый мужчина оглядел Луизу своим вечно для всех хмурым взглядом, но для неё он всегда был добрым и приветливым. И Андре только кивнул, чего и ожидала девушка.       Она медленно подошла к нему и не была оставлена без приветственных объятий. Но чувствуя тепло, исходящее от мужчины, она слышала ещё и хрип.       Он исходил от шеи, что теперь всегда была скрыта шарфами или высокими воротниками, тканью водолазок с высокой горловиной. Чем угодно была скрыта эта часть тела Андре, как и в этот раз шарф прятал длинный, глубокий шрам от пореза, что лишил Андре голоса и дыхания без едва уловимого хрипа. Стоя только близко, можно услышать звук с глубоким тонким свистом, характерным для сложно дающегося Андре дыхания. Но увидеть шрам — никогда.       Долго обнимая мужчину, выражая его способом — не словами, а действиями — радость увидеть вновь, Луиза почти зажмурилась из-за душевной боли от знания о случившемся, что вспыхнуло в её мыслях. Она одной из первых услышала историю о жестоком нападении на Андре несколько лет назад, когда он возвращался домой, будучи ещё не временным Капо Рашмора, который вот-вот был готов отдать приемнику свой пост из-за здоровья. Неожиданность и численный перевес нападающих не были главной причиной, почему Андре поддался и не сражался со всей имеющиеся у него силой. Он был не один в машине. Вера, что всегда была готова биться, ведь не первый раз в жизни попадала под град пуль, теперь не могла — она наклонялась над Абелем, пятилетним сыном, что попал под удар, когда машину протаранили, а мальчик потерял сознание от боли в грудной клетке. Вера рыдала и умоляла, а Андре был готов на всё, чтобы спасти семью, и опустил оружие. Как в тот же момент, когда револьвер опустился на землю, шею Капо Рашмора рассёк нож.       Что Андре выжил — удача. Великое чудо.       И никто больше не хотел вспоминать тот день. Как и сам Андре не любил, когда каждый раз чей-либо взгляд чаще метался к его шее, чем в глаза. Но теперь ему пришлось смириться, как и радоваться тому, что вообще выжил, не оставив в доме Головорезов вечное горе, с которым никто бы не справился, а жену — вдовой, которая бы не пережила.       Отстранившись от Андре, Луиза будто смахнула с себя воспоминания, и заглянула ему в глаза, заметив, как они по-доброму сощурились.       — Рада и Вас видеть, Андре. Очень рада.       Он вновь только кивнул и прошёл с ней к скамейке и коляске, где Лиам уже наклонился, заглядывая к малышу.       — Щекастый. А как пустышку мусолит, ты глянь. Что-то вкусное во сне ест. — Лиам выпрямился, обернувшись к девушке. — Настанет день — и я его украду, Луиза.       — Ни за что, дядя Лиам. Это мой мальчик.       Коди медленно поднялся, подходя к девушке.       — Пойдём, мы тебя проводим. Становится прохладнее, не станем морозить Николаса.       — Да, хорошо…       Хотелось оттянуть прощания, но путь был слишком коротким. Хватило просто перейти дорогу в компании мужчин и остановиться у последнего подъезда многоквартирного дома. Такая встреча — почти в полном составе — Луизу порадовала, а жаловаться потому она считала, что не имела права.       Задумавшись как раз о полном составе, Луиза спросила:       — У вас есть какие-то планы?       Лиам, собрав снег с ближайшего забора и комкая его в ладонях, кивнул.       — Пока все в городе, нашли повод вспомнить былые времена, прошерстить старичка Кайласа.       Снежок был резво заброшен в Коди, но тот увернулся, приподняв бровь от такого выпада в свою сторону. Его рука медленно опустилась, пальцами соскребая снег с балюстрады, ознаменовав для всех принятый вызов.       Луиза прикрыла рот, лишь не рассмеяться, поражаясь, как эти мужчины проживали пятый десяток лет, но нечто юношеское всегда было при них. Именно такими Луиза их и запомнила, а внешний вид, с уже проявившимися морщинами и седыми висками, считала лишь обманом зрения. В её глазах они было на веки вечные молодыми. Бессмертными. Не могла она и подумать, что когда-то это изменится.       Андре в привычной манере закатил глаза, взялся за коляску и отвёз её в сторону от поля боя, когда Коди собрал снег рядом и запульнул его в Лиама, а тот увернулся.       Луиза заговорила, не вмешиваясь, а только с теплотой наблюдая:       — Как так вышло, что вы все здесь, в Кайласе?       Лиам подготавливал крепкий кусок снега, чтобы швырнуть его в Коди, и ответил:       — Андре по работе, этот, — указал он в Коди и кинул в него снежок, когда тот опять увернулся, — к тебе приехал сегодня. А я давно уже здесь.       — Почему? Вы же не любите появляться в городах.       Коди ответил сразу:       — Упал он, а встать больше не смог.       Луиза ужаснулась, понимая, о чём говорил Коди.       — Ваша спина!.. Снова тревожит?       Но Лиам только повёл плечом, грустно сжав губы.       — А когда она меня не тревожила? Вечно дура ноет. К тому же, все мы знаем, что возраст берёт своё. Так я в ноябре и шлёпнулся, а после вместо своих двоих передвигался на кресле с четырьмя колёсиками, пока не перевезли сюда на реабилитацию. Сидел в больнице, кушал кашки, Мортимер приезжал, помогал на унитаз сесть.       — Ох, Лиам. Почему не передали? Я бы Вас навещала! А как сейчас?       — Ну… Стою перед тобой, так или иначе, на своих двоих. Везение, да и только.       — До следующего раза, когда под ноги снова не посмотришь. Не забывай, что врачи сказали: этот раз — последний, — съязвил Коди, и Луиза понимала, что тон его был лишь о беспокойстве, ведь Лиама большую часть жизни беспокоила травма спины, полученная в молодости.       Андре обернулся, видя, как затормозили две машины рядом, а из передней вышел Мортимер, пожимая братьям руки и поприветствовав Луизу очередными объятиями.       — Прошу прощения, что опоздал.       — Опять студенты задержали? — спросил Лиам, на что Мортимер кивнул и прошёл к багажнику, достав несколько сумок. Тогда открылась дверь второго автомобиля, и на помощь подошёл Карл, сын Мортимера. Он достал сумки и прошёл ближе, приветствуя всех.       Коди поблагодарил его, забрал сумки и приблизился к Луизе.       — Тётка твоя напередавала, и я прикупил немного.       В стороне послышался тихий, тонкий скрежет голоса. Андре, что стоял у коляски, тут же взялся за ручку, чтобы покачать и успокоить малыша, который начал кряхтеть, но его это не успокоило. К тому моменту уже подошла Луиза, тихо заговорив с малышом.       — Пойдём, хватит морозиться.       С тоской Луиза стала прощаться с мужчинами и не стала задерживать, понимая, что им пора. Последний раз обнимая каждого, она оглядела компанию, и заговорила:       — Приезжайте, пожалуйста, чаще. Я понимаю, у большинства из вас есть дела и обстоятельства. Но не забывайте, что я благодарна вам за всё, чем вы меня одарили, и рада видеть всегда.       Лиам отсалютовал девушке, пока внутри усмирил грусть от сказанного.       — Обязательно, ангел. Мы скоро увидимся.       Андре, что ожидаемо, кивнул, дёрнув одним уголком губ вверх. А Мортимер с сыном предупредили, что вскоре навестят.       Когда Коди помог Луизе войти и подняться с коляской и сумками на этаж, вышел к братьям и последний раз махнул в окно, где показалась девушка, провожая компанию.       — Не забудь отдать потом. Это для Агнессы. — Сунул старший подарок в бардачок автомобиля Мортимера и закурил.       Руки Лиама поднялись и обхватили Андре и Мортимера через плечи.       — Ну что? Двинем? Тряхнём свои престарелыми задницами?       Андре смахнул руку брата и обратил на него свой многоговорящий взор.       — Не надо на меня так громко смотреть. Что тебе опять не нравится?       Андре сжал губы в тонкую линию и всё же сунул руку в карман, выудив маленький блокнот и карандаш, которыми вечно пользовался для коммуникации. Иногда он мог говорить, если можно было так обозвать его гортанное хрипение, но чаще его горло быстро уставало, а силы и голос он хранил для важных случаев и рабочих бесед.       «Престарелый здесь только ты», — небрежно написал он на листке и вытянул к лицу брата.       Лиам рассмеялся, пихнув его в плечо.       — Пускай. По мне хотя бы не видно. Выгляжу свежо. Все так говорят.       Карл, стоявший напротив, натягивал на руки кожаные перчатки и приподнял одну бровь.       — Одна седина вас выдаёт, дядя Лиам. — Почесал свой висок, как бы указывая на место. — Вот тут. Совсем немного.       Мгновенно Лиам вытянулся в лице, теряя дар речи. Братья вокруг рассмеялись в один голос.       — Вечно ты умничаешь, копия отцовская…       Взгляды отца и сына встретились, после чего Мортимер всё же перевёл взор на самого старшего.       — Коди, время идёт. Куда направимся?       — Могу предложить для вечера ресторан «Пури», — подсказал Карл, — там отличная барная карта и вкусные блюда. Или ещё могу…       — Ноги моей в центре не будет, — отрезал Коди, сбросив пепел с сигареты. — Хочу в тишине побыть и в местах, которые давно не посещал.       — Бар «Тесак»! — Засиял Лиам. — Вспомним былое.       Тут же в его сторону Коди ткнул сигаретой.       — Отлично. Эрнест до сих пор этой дырой заправляет?       — А как иначе. — Вздохнул Мортимер.       — По коням.       Коди отбросил сигарету в урну у подъезда и направился к машине брата. Перед тем, как автомобиль вновь завёлся, Карл постучал по стеклу, и отец его приспустил.       — Возможно, вы бы хотели видеть рядом вашего младшего брата, Мартина. Я могу отправиться и пригласить его.       Мужчины переглянулись, а Коди после махнул рукой.       — Не стоит. Хотели завтра его навестить, сюрпризом. Сейчас мы только с дороги, а он наверняка с женой проводит время. Пускай отдыхает бестолочь. Запрыгивай в свою тарантайку, и поехали за нами.       — Я пока отъеду по делам. Немного займёт времени, а после присоединюсь к вам.       — Как скажешь…       Всякий посещавший трущобы, — особенно Северные, самые старые и густо обжитые, — чувствовал себя, как на дне человеческой жизни. Улицы были серыми, грязными и вечно сырыми, улочки постоянно оказывались в тени от узости в расположении домов.       Редкие снежинки собирались тонким слоем на гниющих отбросах, лежавших за каждым углом. Промерзшая грязь сделалась более скользкой на дорогах, промышленный дым загущал воздух. В дальней части дороги за воротами завода стоял старый бар, что повидал слишком много. В сравнении с большинством заведений в городе, его можно было назвать долгожителем. И потому его знали почти все.       Нынешние Клинки забредали сюда редко по разным причинам: от обыкновенного нежелания и ненужности, так как ближе к центральному району были и другие забегаловки, до слишком долгого пути и здешней атмосферы, не подходящей стилю большинства встреч. Однако для тех, кто видел Клинок более юным, по настоящему бандитским, а не настолько разросшимся, властным, этот бар был роднее всех остальных мест, что принадлежали организации.       «Тесак» хоть и отличался от большинства заведений своим стилем, но до сих пор принадлежал Клинку. Об этом свидетельствовала метка на вывеске, слишком незаметная для обыкновенного люда. Но каждый близкий к Клинку человек точно замечал, имел привычку метнуть взгляд на вывески, чтобы увидеть в левом углу вырезанный круг с заковыристой буквой или его отсутствие.       Мужчины, что вошли в зал и едва ли смогли найти пустой стол, не смогли бы сосчитать по пальцам рук всей их компании, сколько раз они здесь были. И ни один палец бы не загнулся для счёта, что изменилось в баре за десятки ушедших лет.       — Всё, как всегда-а… — тихо проговорил Лиам, оглядываясь и не совладав с улыбкой, что растянулась на его лице.       Мортимер нахмурился от силы голосов, почти что криков вокруг, ибо за ними не услышал брата, и стал рассматривать зал вместе с остальными.       На почерневших стенах от постоянного курения в помещении висели давно нетронутые, запылившиеся в рамках картины, такие же потемневшие и покрытые слоем табачной смолы. На большинстве из них изображались фигуристые женщины, одетые в платья, которые таковыми и не назвать от того, что почти ничего не прикрывали. Полные груди вываливались из выреза, женщины стояли в самых откровенных позах с приятными улыбками, а некоторые и не имели на себе ни лоскутка ткани, выставляя всё напоказ. Подвешенные лампы источали жёлтый свет над некоторыми грубыми, коричневыми столами, оставляя в углах темноту, как и у зоны с барной стойкой, у которой не нашлось бы пустого стула.       Перед тем, как положить руки на стол, Андре коснулся поверхности, чувствуя затвердевший и липковатый слой жира. Его лицо изогнулось в неприязни, но в итоге он всё же облокотился на край.       Здесь был официант, что удивительно, так как раньше за заказом подходили к бару, и только потом находили себе с напитками и закусками место где-нибудь в зале. Ко столу мужчин подошёл невысокий, юный и худой парень, едва ли перешагнувший совершеннолетие. Утерев пот со лба загрязнившимся рукавом, он узнал, что хотели бы заказать гости, и вскоре принёс напитки и закуски. Как только он собирался отойти, уже задумавшись о своём и рабочем, Коди его приостановив, что тот дёрнулся.       — Д-да? — проговорил парень, оглядев всех мужчин беглым взглядом.       — Хозяин сегодня здесь?       Парень покачал головой, облизав сухие, потрескавшиеся губы.       — Нет. Эрнест… сегодня не в баре.       Коди кивнул, махнув рукой.       — Ладно, спасибо.       Парень тут же отправился продолжать работать. Андре проводил его задумчивым взглядом, пока тот не скрылся за служебной дверью. От братьев уделённое внимание официанту не скрылось.       — Андре?       От обращения Коди мужчина медленно всё же вернул взгляд к столу, бросил в середину, куда только упала пачка сигарет, свой блокнот, раскрыв его и быстро прописав:       «Кажется, я видел его ранее».       Лиам, прочитав, достал сигарету и зажёг её.       — Кого ты вообще не видел? Было бы удивительно, если бы известный ищейка не узнавал лица, мелькающие вокруг. Даже в этой забытой части Кайласа.       Андре всё же расслабился, закатил глаза на напоминание от брата о своих успехах в Клинке и звании, которое носил Андре большую часть своей службы Клинку, — ранее он был Вторым Консильери Себастьяна, после смерти которого данное звание больше не использовалось. Мортимер так же был Первым Консильери, принял этот пост раньше Андре, а после они вместе стали парой советников Себастьяна. Андре был олицетворением хладнокровия Себастьяна, источником информации о территориях, людях Клинка и их тайнах, так как с ранних лет служил их обществу, набирая опыт и потому носил кличку ищейки. Мортимер же был мудростью Себастьяна, милосердием и известным дипломатом в кругах Клинка. Их дуэт был несокрушим и полезен Главе, а накопленный опыт оба Консильери использовали и позже, восстанавливая со старшими братьями Клинок, после смерти Себастьяна.       — Странный он, — тоже подчеркнул Мортимер, соглашаясь с замечанием Андре.       Лиам нахмурился, нагнувшись ближе.       — Что?       Помешал ему услышать рокот мужского смеха, что разнёсся по залу с ближайшего столика.       — Странный парень, — повторил Мортимер, наклонив голову, куда ушёл официант. — Испугался слишком… ярко.       Коди и без того плохо слышал одним ухом, но уже давно приспособился и привык чаще смотреть в шумной обстановке на губы собеседников, чтобы прочитать по ним сказанное. Он больше оглядывался, поднял кружку тёмного пива и отпил. Его брови свелись, а ухмылка быстро пропала за движением языка, что слизала с уголка губ пену.       — Всё такая же ссанина…       За столом братьев поднялся недолгий смех, после чего все приступили медленно попивать из своих стаканов, кроме Мортимера, что пригубил пару раз, и больше поедал закуску.       Мужчины обсуждали быт, обмениваясь некоторыми переменами в жизнях, так как из-за работы долго не виделись. Но никак им не удавалось полностью погрузиться в ощущение уединения. Слишком часто к ним обращались косые взгляды, что очевидно. Во всём они отличались от других посетителей, а особенно приличной одеждой, резким одеколоном, начищенными до блеска ботинками и аккуратно зачёсанными волосами. Точно не из этой части мира.       Но внимание братьев всё равно концентрировалось внутри их стола. Нередко каждый из них ненадолго замолкал, как только поднимал взгляд на виды бара. И ни один из их взоров не был о чём-то другом, кроме непринятия перемен, как быстро утекли мимо них годы. Всё вокруг напоминало, ранило, а компания мужчин, похожих на мазохистов, смаковали это. Их встреча в этом ветхом баре была своеобразным ритуалом, чтобы вместе отдаться горькой их общей боли, оставшейся после службы Клинку и прошлому Главе, Себастьяну Оссейну, в качестве Головорезов. Их когда-то кумиру, но по-настоящему — только мучителю, что осознали они слишком поздно, слепо служа Главе, положив свои жизни на развитие Клинка. Сам их Глава всё это разрушил, до этого годами истязал своих Головорезов, что верные делу они не замечали до последнего.       Обсуждая только течение собственных жизней, мужчины не застрагивали службу Клинку. По большей части из-за слишком большого количества ушей вокруг. Но и из-за общего нежелания касаться Клинка и событий в нём.       Поправив на себе кашемировое пальто, Андре вновь ощутил на затылке чужой взгляд. Слышал с соседнего стола тихий бубнёж, который был точно о нём и братьях. Отвлекла его скорлупа, что прилетела в руку.       Найдя напротив Лиама, что щёлкал семечки одну за другой, он нахмурился.       — Может, ответишь?       В ответ Андре вопросительно дёрнул подбородком.       Лиам повторил:       — Когда приедешь домой?       Молчаливый Андре коротко побарабанил пальцами по столешнице. После только пожал плечами, а братьям оставалось самостоятельно истолковать его движение: «Как только, так сразу», «Бери мою работу на себя — тут же примчусь», «Найду приемника, брошу пост Капо к чертям, и больше не покину дом», «Не знаю». Один из этих ответов, подходящих Андре, мог выбрать каждый из братьев, и любой из них был бы правдив.       Коди кивнул в сторону Мортимера, долго пережёвывая засохших ломтик сыра.       — Ты?       Мортимер поправил очки на переносице, после чего огладил короткую, светлую бороду.       — Хочу, очень… Но сейчас только начался семестр. Занятия есть каждый день, а студенты уже мне проходу не дают. О чём говорить, если через… — Мортимер метнул взгляд на наручные часы, — через восемь часов у меня лекция.       — До сих пор не могу понять, зачем ты вернулся в Кайлас и восстановился в университете преподавателем истории…       Вопрос был бессмысленным от того, что каждый за столом знал причины. И потому вновь повисла тишина, пока мужчины задумались о случившемся почти два года назад, поистине трагичном событии в жизни Мортимера, как и во всём Клинке и доме Первых Головорезов. И Мортимер не то чтобы покидал Клинок — он был лишён броши, изгнан. Второй раз в своей жизни. Только о событиях, что повлекли за собой лишение звания второй раз, Мортимер не жалел, в отличии от первого раза, хотя и тогда он сам снял брошь.       Каждый из братьев, что они не обговаривали, самостоятельно осознавал причины, почему Мортимер согласился, когда Грант вернул ему брошь и простил за совершённое. А Мортимер бежал из четырёх стен обратно к службе в Клинке, работе также преподавателем, лишь бы отвлечься и больше не браться за револьвер, который часто поднимал дулом к виску.       За соседними столами снова послышался рёв мужских голосов, которые что-то бурно обсуждали и обрадовались принесённой вновь выпивке. Официант обернулся, столкнувшись с другим посетителем места. Тот его сразу же пихнул, рявкнув пойти прочь с дороги. Парень, привыкший к только к такому поведению от беспросветных пьянчуг в этом месте, дрожащими руками потянулся к своему потёртому листку, что выпал от столкновения. Но опередила его рука Коди, увидевшего произошедшее. Он с неприязнью глянул в спину мужику, который уже толкнул входные двери, покидая бар, и отдал листок парню.       — Держи.       Официант резко выхватил поданный листок, закивал и понёсся прочь, тихо поблагодарив. Проглотив сочувствие парню от предположения, что не от хорошей жизни он здесь работал, Коди выпрямился на стуле, возвращаясь к братьям.       Лиам не мог вытерпеть тишину за их столом и пихнул Коди ногой.       — Как думаешь, нашего Мартина удастся затащить в ближайшее время домой? Мне все уши прожужжали о нём.       Андре коснулся блокнота и стал писать свой ответ.       «Через Эмму. Сам — никогда».       Коди посмеялся, покручивая в руке стакан.       — Он как белка в колесе, — добавил Мортимер. — Весь в работе в лагерях.       — Ну ещё бы… Но, чтобы заманить, нужно поговорить с Эммой. Только она для него — голос разума. К тому же ремонт особняка близко. Понадобятся руки всех.       Андре хмыкнул и получил молниеносный пинок под столом от Лиама.       — Весело тебе, белоручка? Чтоб ты знал, Абель разбил люстру и окно, и я этим заниматься не собираюсь.       Андре фыркнул и снова стал писать в блокноте.       «Твоя вина».       — Моя?! — Ткнул себе в грудь Лиам.       «Ты пристрастил его к игре в мяч».       — Это не имеет значения. Он неуправляемый, никого не слушает. Я несколько раз просил его не играть в доме.       «Меня он всегда слушал».       Лиам взмахнул руками.       — Ещё бы он тебя не слушал!       Андре тихо рассмеялся, что мгновенно переросло в хрип и кашель. Взгляды братьев обратились к нему, недолгая вспышка кашля закончилась, и Андре только поднял ладонь, прося не обращать внимание.       Братья продолжили обсуждать их общий дом, люди вокруг то выходили из бара, походя мимо, то заходили новые, сразу уходя к бару или столам, где встречали друзей.       У барной стойки осталось несколько мужчин, в уголке сидели молодые парни, единственные из всех в баре вели разговор тихо.       Андре не вступал в беседу с братьями, чаще обращая внимание уголку зрения, пока Мортимер рассказывал о работе преподавателем. Коди с ним спорил на тему кабинета Мортимера в их особняке, о последствиях ремонта.       — Твоя макулатура занимает много места. Я не против, но найди время, чтобы явиться и навести порядок. Все твои пожитки давно вышли за границы кабинета, а я устал останавливать наши…       Коди не договорил, когда оглядывал братьев, а взгляд зацепился за Андре, который его не слушал. Его голова была совсем немного повёрнута в сторону, а глаза смотрели за спину старшего, почти не мигали. Коди было хотел обернуться, чтобы понять, что привлекло внимание Андре, но ладонь брата резко приподнялась со столешницы, останавливая.       — Андре? Что не так? — обратился Мортимер, замечая перемены в обстановке за столом. Как грудная клетка брата всё чаще стала подниматься от глубокого дыхания, плечи напряглись, а взгляд не отлипал от чего-то, что происходило в стороне. Казалось, что ничего вокруг не изменилось: компании за столами вокруг оставались такими же громкими, посуда гремела, стулья поскрипывали под весом тучных мужчин, вечно ёрзающих на месте, а бутылки и кружки с грохотом опускались на столы то тут, то там.       — Андре…       Лиам задел ногу брата под столом, кивнул ему, как бы спрашивая, что же случилось, что так привлекло внимание. Понятно было одно: Андре заметил что-то странное, нехорошее, и до последнего не давал братьям узнать, пока сам не найдёт подтверждение своим опасениям.       Коди переглянулся с Мортимером и Лиамом поочередно, как в пространстве в середине стола его отвлекло движение. Лист, вырванный из блокнота Андре, проскользил по поверхности и приманил взгляды всех за столом.       На листке было выведено одной строкой:       

«Порченные здесь, в толпе»

      Никто за столом не шелохнулся, но глаза каждого из мужчин поднялись и встретились. Толпа вокруг гудела, как и раньше, но, казалось, мужчины начались слышать ещё больше от обострившегося вмиг слуха.       Порченные. Так Первые Головорезы звали наркоманов с давних лет, когда противостояние, вытеснение наркоторговцев с территорий Клинков было в самом разгаре.       Мортимер выпрямился в спине, но замер, когда Коди тихо проговорил:       — Осядь.       Его зрачки медленно проползли в сторону Андре, и Коди молча покрутил пальцем по столешнице, будто обозначая границы и задавая немой вопрос, где он первый раз заметил или услышал порченных.       Андре понял его, взял тот же листок и ниже дописал ещё немного.       «За твоей спиной. В трёх шагах зашептали».       Лиам нарочно поднял бокал пива, которое его давно не интересовало, отпил немного для поддержки видимости. А после поднял его выше и в сторону, покручивая, чтобы посмотреть шире прежних границ видимости. Его взгляд, пока мутная жидкость металась по стенкам стакана, дёрнулся в влево. Только на миллисекунду, но этого хватило, чтобы найти место, что не мог обнаружить и Андре. Он только слышал, видел краем глаза мутные силуэты, но какой части зала они принадлежали, точно понять не мог. За него это сделал Лиам.       Лиам снова отпил, наклонившись к закускам.       — Барная стойка. — Закинул он в рот несколько орехов, нарочно причмокивая. — Левый угол.       Коди бросил на стол несколько семечек. Лиам отсортировал, оставив две штуки.       Тогда старший поднял блокнот, забрал карандаш у Андре и стал писать.       «Кто именно?».       Лиам поднял карандаш и подписал ниже:       «Малышня какая-то на вид. Выбиваются из общей картины. Дёрганные».       Андре после брата взялся за листок, долго вписывая свои наблюдения.       «Сразу их заметил. Вошли быстро, помчались к барной стойке, как в задницу ужаленные. Первый два раза бросался к двери в туалет. Ничего не заказывали, шепчутся и без конца осматриваются. У второго под носом пятна. Точно порченный».       «Чего-то ждут?», — подписал ещё ниже Мортимер.       Захрустели костяшки пальцев на руке Коди, что сжал кулаки от давно забытого ощущения внутри, которое вновь в нём вскипало.       Вопрос Мортимера остался без ответа, Коди незаметно бросил листок в пепельницу, достал сигарету из пачки, что лежала на столе, и раскурил сигарету так, будто не мог насытиться никотином. Голову ему быстро закружило. Но, докурив до середины, он стал тушить сигарету о дно, где лежала бумага, и давил, растирал так, что середину тонкой бумаги быстро прожгло, а пепел оставил вместо написанного одну черноту.       Старший медленно пытался осознать произошедшее, пока братья рядом продолжали поддерживать видимость незаинтересованных в окружении, как ранее. Плохой слух сыграл с Коди злую шутку, хотелось рявкнуть на весь зал, чтобы громкие крики вокруг наконец умолкли. Он только поднял взгляд, стискивая челюсть, как заметил, насколько резко и широко распахнулись глаза Андре. Коди побарабанил парой пальцев по столу, Андре заметил, но рисковать не стал, теперь не обращаясь к блокноту.       — Чёрт… — прошипел Коди.       — Здесь, в Кайласе… — почти прошептал Лиам, до сих пор поражаясь обнаруженному.       Мортимер, что глядел всё это время на Коди, но больше концентрировался на уголке зрения, проговорил:       — Официант… Он тоже порченный.       Андре облегчённо кивнул, дав понять, что именно это имел в виду.       Продолжая смотреть, Мортимер поймал момент и открыто уже перевёл взгляд в сторону. Он увидел, как в тени, в левой части бара, оказался официант, походя к молодым парням, что до сих пор ничего не заказали. Андре, до обнаруженного, часто теряя нить обсуждения за столом, прислушивался к шёпоту, который наоборот среди какофонии звуков был слишком заметным слуху. Официант долго стоял у парней, один из них заметно часто оглядывался, не мог усмирить дрожь в ноге и часто шмыгал носом. Мортимеру бросилась во внимание краснота его лица, покрытое волдырями, а красные глаза часто мигали. Официант, снова вытерев пот со лба, отошёл, заходил за барную стойку к бармену. А после на столешнице, вместо напитка оказался небольшой мешочек, за который один из парней быстро схватился и, держа в кулаке, понёсся в уборную.       — Они толком не скрываются, — произнёс Мортимер, поймав момент, когда за соседним столом кто-то вновь загоготал, оглушив пространство и его тихий голос от других посетителей.       — Мать твою… — Лиам почесал затылок, сжав челюсть.       Каждый из Первых Головорезов знал правило о запрете наркоторговли на территории Клинка. Оно существовало ещё при их службе, а за плечами мужчин были годы противостояний, когда они вычищали города от торговли и участвовали в недавней межклановой войне.       И теперь они тоже не могли это оставить просто так.       Коди упал на спинку стула, скрестив руки на груди и скрипя челюстью от закипавшего гнева внутри.       Мортимер оглядел каждого из братьев, уточняя привычный план действий:       — Узнать, доложить, получить приказ. Мы можем дождаться, когда они выйдут, проследить, и только тогда действовать. Времена изменились, мы не можем решать самостоятельно.       Стул под старшим заскрипел, Коди поднялся. Рука вынырнула из-за края пальто, вытягивая револьвер.       — Да срал я.       Выстрел прогремел, словно затряс стены.       Пуля вонзилась в потолок с последующим грохотом попадавших стульев и вскриков. Братья среагировали на решение старшего мгновенно, сбрасывая пальто, обнажая кобуры на груди, без которых они уже не выходили из стен дома.       Вокруг посыпались ругательства из уст шокированных посетителей, из которых мигом улетучилось опьянение, уступив страху. Толпа закружилась вихрем, кто-то выбежал в двери, находясь к ним близко, кто-то завалился под стол, пока другие замерли в оцепенении, бегая глазами в поисках пути отступления из начавшейся бойни.       Головорезы действовали молниеносно. Андре нагнал официанта, что помчался в сторону заднего выхода, толкнул его в стол, тот надломился под рухнувшим на него телом, пока Мортимер уже вытянул револьвер на засуетившегося бармена. Тот попытался убежать в сторону служебного помещения. Выстрел взорвал бутылку на стойке, и бармен остановился, поднимая руки. Лиам схватил официанта за рубашку, отрывая от стола.       — Пожалуйста, не надо!       — Заткнись.       Удар в челюсть согнул хлюпающего парня пополам, роняя в угол. Коди уже наставил револьвер на зону у барной стойки.       — Стоять на месте, порченный.       Рассекреченный сам себя выдал паникой и замер, как загнанный своими же действиями в самый дальний угол. Он затрясся, встречаясь взглядом с Коди. Оглядел его с ног до головы и ужаснулся.       — Клинки…       Коди воспользовался его растерянностью, застав врасплох пролетевшей мимо плеча парня пулей, как тот задвигал ногой в сторону. Из уборной, вытирая нос, вышел другой, как тут же оглянулся, но Лиам опередил. Его хватка обвила руки, с воплем парня наклоняя в сторону и прижимая к столу, с которого повалились бутылки.       Нож прижался к изгибу шеи, ногу обдала боль удара.       — Без резких движений, — предупредил Лиам, взяв его за волосы и сильнее давя острием в кожу.       Парень, срываясь на всхлип, нашёл глазами друга. Его держал на мушке Коди, который ожидал, пока бар покинут другие посетители. В ужасе и понимании произошедшего скованный в руках Лиама прохрипел товарищу:       — Беги…       Коди хмыкнул:       — Не смей.       Но напуганный парень последний раз посмотрел на друга, которого с очередным вскриком прижали к столу, официант в другом углу ощупал голову, видя после на руке кровь. Бармен кивнул ему, и парень не смог подчиниться угрозе от страха, что велел ему спасаться. Обхватывая голову, он рванул в сторону, бросаясь за преграды в виде столов и стульев.       Пуля побила стену, картина пала на пол с треском, распадаясь на куски. Коди рванул за парнем, что резко нагнулся, сбегая через столы и перепрыгивая попадавшие стулья. Как вдруг прогремел ещё один выстрел, а сбегавший парень повалился на пол, крича от боли в ноге. Мортимер вновь пригрозил револьвером бармену, не давая шелохнуться, пока Андре побрёл через столы к рыдающему парню. Андре убрал револьвер в кобуру, схватил его за воротник и впечатал в стену.       — Что вы творите?! Эрнест…       — О, да, я уверен, Эрнест уже в курсе и мчит сюда на всех порах. — Бармен даже не успел договорить, как Коди толкнул сбоку столешницу бара вверх, стал наступать на него. И потребовал: — Где наркота?       Напуганный приближением грозного мужчины, бармен отступал, нащупывая за спиной хоть что-то для самообороны. Тогда в его затылок вжался револьвер Мортимера, отрезая путь. Бармен посмотрел в сторону мужчины, как вскрикнул с касанием на воротнике и силой, что вбила его спиной в стеллаж. Бутылки попадали с полок от удара, Коди сжал горло парня медвежьей хваткой.       Бармен прохрипел, стал хвататься за руку, что сжимала ему горло. Вены на его лице взбухли, глаза стали краснеть от давления и перекрытого кислорода.       — Я… ничего… не скажу…       На лице Коди растянулся будто звериный оскал.       — Я ж тебя на куски порежу, сукин сын…       В другой части зала распахнулись входные двери, хозяин заведения почти сгибался от охватившей его отдышки, глаза забегали по бару, в котором точно прошёлся ураган, поваливший столы и стулья, а на полу поблёскивали лужи от напитков, намешанные с осколками от разбитых бутылок и стаканов.       — Клинки? — удивился Эрнест, проходя ближе и узнал мужчину, что душил его бармена. — Коди?! Что здесь происходит? Что вы делаете?       Мортимер опустил револьвер, обернувшись.       — Как давно в твоём баре торгуют наркотиками?       Поражённый мужчина прошёл ближе, переступая сломанные стулья.       — Что за обвинения?! Я никогда…       Прямо на стол перед ним был выброшен мешочек. Лиам нашёл его в кармане парня, которому до сих пор впивался в кожу на шее ножом.       Эрнест не смог совладать с челюстью, она была готова упасть к его же ногам от шока, завладевшего всем телом мужчины. Пройдя ближе и касаясь неровным движением мешочка, он открыл его, видя бурую смесь, резко пахнувшую. В тот же момент Коди отпустил бармена, вдарив ему с кулака по солнечному сплетению и бросив на стойку, под прицел Мортимера, пока сам вышел из барной зоны и направился к официанту. Тот с вскриком стал отползать, до этого напуганный кровью на своих руках.       Он стал молить, но Коди взял его за заднюю часть шеи и поднял на ноги. Холод охватил тело парня, когда Коди с треском ткани стал срывать с него рубашку. Плечо оголилось, и тогда каждый узнал метку, что была выжжена на его руке.       — Ястребы, — прорычал Коди, обрушив ещё несколько ударов на официанта и дал ему упасть на пол, — торгуют прямо здесь! В Кайласе!       Холодок прошёлся по спине Эрнеста, он поспешил объясниться:       — Клянусь, я никакого отношения к этому не имею! Я не знал! Не одобрял! Клянусь, Коди, я верен Клинку, и…       Эрнест посмотрел на бармена, за которого взялся Мортимер, полоснув по рукаву близлежащим ножом.       — Какого…       На плече ничего не было, и Мортимер переглянулся с увидевшими это братьями. Бармен, замечая их замешательство, рассмеялся, но тут же замолк, когда у его уха щёлкнул барабан револьвера.       — Какому клану ты принадлежишь? — спросил Мортимер.       Бармен промолчал, закатив глаза.       Разъярённый Эрнест направился ближе, срываясь на крик:       — Как вы смеете в моём баре торговать наркотой?! Какого хрена, Майк?!       Ругательства хозяина бара прекратились за скрипом входных дверей, что впустили свет с улицы. На пороге оказался Карл, изучая обстановку и нашёл Мортимера в стороне.       — Отец?       Карл двинулся в сторону барной стойки, куда его наклоном головы подозвал отец, а Эрнест вновь обратился к Коди, почти подняв руки в молящем жесте, зная о запрете и страшась последствий случившегося:       — Прошу, Коди… Это подстава. Я готов содействовать, отвечу на все вопросы Главы. Я даже подумать не мог и никогда бы не позволил Ястребам работать у меня, не заявив сразу о вторжении Гранту. Ты же знаешь, я работаю на вас уже тридцать лет, и никогда бы не посмел нарушить правила.       Коди промолчал, изучающим взглядом оглядев партнёра Клинка.       — Умоляю, Коди…       Но в ответ он лишь поднял ладонь и посмотрел в сторону Мортимера, где тот говорил с сыном:       — …Езжай в Сердце, доложи о немедленном собрании в моём офисе. И предупреди, чтобы готовились отцепить город к утру «Красным уровнем». Донеси эту информацию только до Семьи, и чтобы ни один не проигнорировал моё предупреждение. Как только мы соберём информацию и приедем, все должны быть там.       Карл уточнил:       — Стоит ли мне заранее рассказать о произошедшем здесь, чтобы понимали причину?       Коди ответил раньше Мортимера, вынимая из кармана нож и ступая к забеспокоившемуся парню на барной стойке:       — Нет. Для начала мы выясним подробности. Потом уже сами расскажем, что удастся… выпытать и найти здесь. Эрнест закроет за тобой двери. Поспеши, Карл.       Владелец покорно склонил голову и торопливо пошёл к дверям, вынимая ключи из кармана. Как только мимо прошёл Карл, отправляясь выполнять поручение отца, Лиам выругался, привлекая внимание братьев.       — Отлично, блять, отдохнули…       Сев в машину и закрыл за собой дверь, сквозь расстояние и закрытые двери, Карл услышал нарастающие в громкости мольбы, а после они перешли в мучительный вой.       

***

      — Добрый вечер, Семья.       Карл Уорд отошёл, пропуская в зал Первых Головорезов.       Стянутые кожаные перчатки обнажили следы от недавних пыток руками Коди. Основоположник звания Головорезов шёл впереди, по левое плечо с ним шёл Андре Мауро, справа — Лиам Бейкер, а Мортимер Уорд дождался закрытия дверей с другой стороны его сыном, пока снимал с усталых плеч пальто, и пошёл следом, присоединившись к совещанию.       Каждый из присутствующих в зале уважительно склонили голову, кроме Веры. Первая женщина Клинка выпрямилась в спине, наблюдая, как Андре остановился рядом и накрыл лежащую её руку на столе своей.       — Здравствуйте, Первые Головорезы. — После поклона поднял голову Грант. — Удивлён увидеть вас этим поздним вечером.       — Мы не менее удивлены причинами, по которым пришлось вас посетить.       После сказанного Лиам бросил на стол свёрток ткани. Мартин сразу же взялся за него, обнажив содержимое. Все одновременно, словно от проказы, отпрянули, убрав руки со стола, сделали шаг назад, шокированные увиденным.       — Наркота…       Стряхивая руки будто от грязи, Мартин скривился, поднимая взгляд к своим старшим братьям.       Коди же смотрел прямо в глаза Главы.       — Найдена в Северных трущобах, в баре «Тесак» под управлением Эрнеста Дэша. Как он сам заявил, отношения к продаже он не имел — меньше месяца назад на его объявление о поиске работников откликнулось двое парней. Эрнест реже стал появляться в баре, помогая больной матери дома и оставляя управление баром работникам. Приходил только к закрытию и открытию.       — Где он сейчас?       — Сам изъявил желание быть задержанным. Мы только отвезли его в Сердце, как и двоих торгашей с двумя порченными, покупавшими яд.       — Торговцы, — зацепился за сказанное Изуро и сложил руки на груди, — Кто? Какому клану принадлежат?       Первые Головорезы переглянулись, Лиам снова сунул руку в карман, бросив несколько паспортов на стол. Их поднимали поочерёдно некоторые из Семьи, а другие не изъявили желание касаться, больше уделяя внимание пояснениям, которые продолжил Лиам.       — Первый, официант-коротышка родом из Вилюя. Да только на его плече есть знакомая нам всем метка.       — Ястребы… — тихо проговорила Европа, дрожащими пальцами обхватывая край стола.       Ладонь Гранта накрыла её руки в успокаивающем жесте, сам же он спросил:       — У второго тоже?       Лиам поднял подбородок и мотнул головой.       — Вот именно, что на бармене — нет. На нём не было ни одной метки, которая могла бы отнести его к знакомым нам кланам.       — Но метки есть не у всех. Клан «Винчи», торгующих героином, намеренно не оставляют на своём теле опознавательных знаков.       — Винчи слишком далеко. И когда вы с ними контактировали в последний раз?       Европа нахмурилась, задумавшись о последней коммуникации с кланом.       — На нашей территории — никогда. Они чаще остаются наблюдателями и даже передавали, что не заинтересованы враждовать и что-либо делить. У нас не было с ними конфликтов, в какой-то период я встречалась с Матерью их группировки — так, на одном из вечеров, — и она поздравила нас с отвоёванным Барбадесом. К Ястребам они относятся враждебно, и никогда с ними не сотрудничали. По крайней мере, так мне известно. Из этого можно сделать вывод, что человек из Ястребов и торгаш из Винчи по собственным убеждениям не могли бы оказаться в одном баре.       — На официанте рана от выжигания метки была свежей, — добавил Мортимер. — Можно предположить, что в Ястребах он не так давно. И выглядел он… юным. Слишком юным. Возможно, бармен тоже относится к Ястребам, не так давно, поэтому метку ещё не успел получить.       — Нет. — Вмешался Мартин. — Ястребы, завербовывая и вводя в дело, быстро всех клеймят, чтобы дороги назад подсознательно обрубить им.       — Тогда можно предположить, что… Ястребы сплотились с кем-то другим.       — Но… — заикнулась Эмма, как махнула рукой, не договорив.       Мартин повернулся к жене, касаясь её плеча, и заглянул в глаза.       — Говори. Не стесняйся…       — Я не стесняюсь, Мартин, просто… — Эмма закусила губу, раздумывая. И всё же заговорила: — Почему вообще Ястребы здесь, в Кайласе? Как такое может быть? Зачем? Что, мало крови утекло? Им больше надо?! Что ими движет, и, главное, кто стоит за этим, потому что, как мы все знаем, Форд пропал уже как год назад или больше.       — Форд не пропал… Он мёртв.       Взгляды каждого за столом в одну секунду обратились к Гранту.       — Почему ты так уверен? — спросил Коди, опустил локти на стол.       — Три месяца назад информация сама пришла мне в руки. Но я точно знаю, что он мёртв, а точнее — убит. Отравили. Кто это сделал мне неизвестно. Я не посчитал нужным об этом распространяться из-за мирного соглашения.       — Сами Ястребы об этом знают? — решил уточнить Коди.       — Не думаю. Если бы знали, шум и скорбь его последователей до нас бы дошли.       — А, может, они узнали? — переминаясь с ноги на ногу, предположила Инна. — Потому они и здесь?       — Думаешь, нас винят? — спросил её брат-близнец.       — А почему нет? Вспомни, сколько раз они на нас зубы скалили. До мира. Кто сейчас их бандой заправляет?       — Никто, — ответил Мартин. — Дошли вести, что Ястребы, как группировка, распались после исчезновения Форда. Их клоповник на лесопилке до сих пор открыт, но больше является местом встреч. Да и опиума, как известно, у них не оставалось почти — последняя поставка от азиатов была давно, а потом граница их страны закрылась. Сколько Хизуру уже считается закрытым государством? Шесть месяцев прошло с той новости, вроде. Тогда-то и Ястребы обеднели и исчезли, как группировка.       — Но у Форда была семья. — Напомнила Европа. — И большая.       — Уэйт. — Грант кивнул, соглашаясь со словами Европы о возможных последователях. — Я слишком давно его не видел, но… Я не думаю, что дело в нём.       — Уэйт? Что-то знакомое, уже не вспомню сам…       — Старший брат Форда, — напомнила Инна Лиаму, — его советник, помощник. Когда Ястребами заправлял их отец, Уэйт вообще не показывался. Вроде как, он жил своей жизнью, был женат даже.       — Гомосеком он был всегда, какая ещё жена… — перебил Мартин.       Эмма шлёпнула мужа по руке, ужасаясь его выражением.       — Мартин!..       — Что? — Пожал он в ответ плечами и закатил глаза. — Как есть говорю.       Грант хмыкнул одновременно с недолгим смехом Первых Головорезов, и продолжил за Инну:       — Уэйт после уже присоединился к Ястребам, когда вместо отца встал Форд. Сейчас заботы о развалившихся Ястребах на нём, как и воспитание сыновей Форда.       — Сыновья, точно. — Ткнул пальцем в сторону Гранта Коди, вспомнив о данном факте в жизни Форда. — Возможно кто-то из них. Форд был приемником своего отца, раз старший Уэйт ушёл из дела в те годы. Тогда и у Форда должен уже быть назначен.       — Ганс!       — Ганс?       — Ганс. Старший сын. — Пояснил Лиаму Мартин. — Темноволосый такой, со шрамом от заячьей губы. Пухленький немного и гонорливый.       — Ганс не станет приемником Форда. — Опроверг Грант. — Меня в этом заверил Уэйт при последней встрече. Он сам отметил, что не видит Ганса в роли будущего их главаря. Возможно, им станет средний, Киллиан, потому что в нём больше учений Уэйта. Томми самый младший, его в курс дел не вводят. Уэйт пророчит ему и желает светлое будущее в отрыве от Ястребов.       — Кто тогда стоит за этим? И почему они снова затевают бойню?       На стол был брошен блокнот из рук Андре, который не смог сдержаться от уточнения, что никто так из его братьев не озвучил.       «Порченные. Торговцы сами были порченными и травили остальных».       — Точно, Андре, спасибо, — кивнул ему Коди, выпрямившись. — Что мы смогли выбить так это то, что они сами употребляли продаваемое. К тому же они скрыто травили посетителей, подсыпая в бокалы тем, кто оставался у бара. Бармен делал это незаметно, сначала выдавая чистые напитки, а под шумок потом закидывал по бокалам смеси. Нам повезло, что сами не траванулись, сев за столы, а не за бар. Ещё мы нашли заранее отравленные бутылки в складе. Это, — Коди указал на свёрток наркотиков на столе, — это не всё из найденного. Большую часть мы отправили в Сердце. Эрнест сказал, что сделает всё, чтобы решить этот вопрос. Он закрыл бар и взял с собой связку, чтобы передать вам, и вы сами потом чтобы всё исследовали. Займитесь распознаванием, что именно они использовали. Так они сдирали больше денег, некоторые тянулись в бар за алкоголем, который их пристрастил. Просили то же самое. А после бармен рассказывал о секретном ингредиенте и пихал народу. Хрен знает, насколько много людей они вовлекли в это, рассказали о существующей в пределах Кайласе торговле. Поднимется много шума, если об этом узнают другие. Будут задаваться вопросы, с каких пор Клинки поддерживают торговлю наркоты. Именно этого они и добивались — отравить Клинок.       — Вот же сволочи… — Вера обняла себя обеими руками, опуская голову.       — Но Ястребы не употребляют то, что продают, — напомнила Европа, переглянулась с Грантом, недоумевая. — Это их правило.       — Именно это и должно дать вам задуматься, Европа, почему торговцы сами оказались порченными. — Заметил Лиам, наклонив голову. — Почему парень с меткой на руке был под действием наркоты, и почему они вообще травили алкашку, потому что Ястребы и этим никогда не промышляли, напоминаю. Ястребы продавали, не употребляли, и никогда насильно никого не принуждали к употреблению. В их местах была наркота, и каждый, кто её пробовал, делал это сам. Возможно, под влиянием общей атмосферы, но не под давлением.       — Они точно с кем-то в содружестве. — Уверенно закивала Эмма. — Не может быть, чтобы их правила так изменились. Как вообще выходит, что торгует какая-то малышня? При Форде этого тоже не было. Торговать молодняк он не отправлял, принимал их за часть их компании и давал работёнку на их фабрике, которая потом обанкротилась всё равно. И Ястребы сейчас обеднели, тогда откуда у них такой объём наркоты? Торговали они только опиумом, а это…       Девушка только хотела нагнуться, чтобы изучить количество и виды лежавшего в свёртке. Но Мартин не позволил. Он накрыл её плечо ладонью, заставив выпрямиться.       — Это героин, метадон и травка. — Объяснил Лиам. — Самые разные виды, куда хочешь — туда и суй. А Ястребы таким тоже не промышляли.       — Но метка была на плече. — Европа коснулась ладонью своего лица, натирая лоб. — Я ничего не понимаю. Ястребы точно с этим связаны. У парня была метка. Наркота не их. Вид деятельности тоже не их. Или они изменяют сами себе или…       — Или то, ради чего они это делают, заставило их пренебречь правилами. И действует тот, кто готов это сделать, несмотря ни на что. — Перебил Грант, уже желая подытожить и преступить к действиям. — С Ястребами был договор о мире, и они его нарушили. К тому же им было известно, что Кайлас не только наша территория, но и Сердце Клинков. Возможно, они торгуют и не только в Кайласе, тогда проблема куда серьёзнее. Нам необходимо выяснить ещё больше.       — Как вы будете действовать? — спросил Коди, убрав руки за спину и размяв шею.       Грант поднял к нему взгляд, а после обвёл всех присутствующих своим взором.       — С шести часов утра в Кайласе вводится «Красный уровень обстановки», в ближайших городах — «Желтый уровень». Каждая точка обязана будет закрыть свои двери, а после уведомить меня об этом письмом. Созвать всех гонцов, к их прибытию я уже соберу готовые письма. Они уведомят всех приближённых и партнёров об изменениях, будут отправлены каждому Капо из наших городов с предупреждениями о постоянном наблюдении за обстановкой. И каждый мой Головорез в ближайшие два дня, где бы он ни был, получит письмо.       — Не все смогут получить письма, — тихо проговорила Европа, явно о чём-то намекая.       Но Коди понял, озвучив, что заметил по прибытии:       — Я не вижу здесь всех членов Семьи.       — Некоторые находятся за пределами Марли, есть и те, кто не в городе, — пояснил Грант, после смотрел на Европу, как бы отвечая и ей: — И тем не менее, каждым письмо будет получено.       — Хорошо… — Кивнула в ответ она.       — Нам также необходимо найти связь с информатором у Ястребов, чтобы узнать о возможной торговле в других городах.       Коди сразу же перебил:       — Сосредоточьте силы в пределах Кайласа. Для полного урегулирования положения даю время до первого дня весны.       Грант уверенно ответил:       — Мне понадобится меньше.       Коди ухмыльнулся, шагнув назад.       — Ещё лучше. Всё, что касается торговли за границами Кайласа, оставьте нам. Мы займемся этим и в ближайшее время разузнаем всё, будь уверен. У нас время было ограничено для выпытывания, так что основательно возьмитесь за пленённых торгашей и порченных, которых мы отправили в Сердце. Выбейте из них всё.       — Поверь, выбьем, — вздёрнул подбородок Мартин, медленно расплываясь в улыбке. — Не учи, чему уже обучены вами.       — Отлично…       Завершив совещание отступлением от стола, Первые Головорезы переглянулись. Андре оглядел супругу, замечая, что из-под её юбки торчала совсем не принадлежавшая ей обувь.       Вера объяснилась:       — Ноги устали.       Андре нашёл стоявшие рядом сапоги Веры, увидел, что Мартин стоял в одних носках, и тяжело вздохнул. Он опустился на корточки, подал Вере её сапоги, а ботинки мужские бросил к ногам Мартина, что тот заметил и сунул в них свои. С заметной тяжестью в походке Вера немного прошлась, но дальше не успела, — Андре поднял её на руки и понёс к выходу, где ждали другие. Мортимер остался в зале, молчаливым взглядом обещая вскоре присоединиться к братьям. Тогда же, задумавшийся над словами старшего брата, Мартин выпрямился и обратился:       — Коди, — Первый Головорез остановился, обернулся через плечо, — не забывай, что за пределами Кайласа брошенные в реки тела всплывают в газетах. Будь… аккуратен.       Надевая перчатки, мужчина гортанно посмеялся.       — Буду, Джей-Джей, буду.       Мужчины покинули зал, оставив Семью наедине. Самые младшие, Персефона и Уиро, что молчали всё совещание, приобнявшись, пошли к выходу из зала, решив наконец завершить этот долгий день. За ними отправились супруги Вука, и брат с сестрой Китч.       Европа поспешила в Сердце, чтобы подготовить огромное количество писем к отправке и сам отель — к закрытию на ближайшие дни.       Грант стоял над столом, скрутив принесённые Головорезами наркотики в качестве доказательств. В тишине он заметил, что всё ещё не остался в одиночестве, хотя оно было ему необходимо. За дверями уже разрастался хаос, он не покинет владения Клинков ещё много дней.       Мортимер стоял ближе к окну у выхода и сверлил двери своим взглядом. Всё же он привлёк внимание Гранта, который был удивлён его присутствую здесь до сих пор. Время было поздним, Мортимер всегда соблюдал режим, а завершение совещания должно было его уже освободить. Тогда историк быстрее всех, как ожидал Грант, метнулся бы к выходу. Но этого не произошло, Мортимер не торопился покинуть зал. Возможно, ему тоже требовалось что-то обдумать.       Грант прошёл к окну, вглядываясь в ночное небо и опадающие снежинки, липшие к окну.       — О чём думаешь, Мортимер?       — Ни о чём объёмном. Всё это лишь напомнило мне пословицу одну.       — И какую? — Грант заинтересованно повернулся к историку, оставляя руки скрещенными на груди.       Мортимер не отвёл задумчивый взгляд от дверей, что уже опустели, а гул голосов удалялся.       — О яблоках. И о том, как далеко они падают от яблонь.       Только после сказанного многоговорящий взгляд мужчины обратился с Главе.       Утратив весь интерес ежесекундно, Грант коротко вздохнул и прошёл в сторону.       — Избавь меня от нотаций.       Мортимер медленно пошёл следом, убрал руки за спину.       — А, может, они не о тебе.       — А о ком же ещё, Мортимер?..       — О том, во что превратились Ястребы. То, что происходит из поколения в поколение, каждое из которых обещает учиться на ошибках, но в итоге поступают точно так же, как и их родители ранее.       Грант подумал, что услышал намёк в словах Мортимера. Обернулся к нему, встречаясь своим взором с его.       — Ты думаешь, что это дело рук сыновей Форда?       Мортимер стал ходить вокруг стола, разглядывая свой только отремонтированный зал.       — Форд не был жесток. Я это знаю. Ты это знаешь. И потому он не мог поселить такую же злобу в других. Но, как оказалось, Форд мёртв, и почему-то ты это скрывал.       — Я к этому отношение не имею, если ты об этом.       — Тогда почему так уверен?       — Потому что я это знаю, Мортимер, и информация, которую мне принесли, правдивая. Форд мёртв, и убил его не я. Не я один был его врагом, хотя последнюю нашу встречу не назвать враждебной. Между нами был заключён мир, и я ему следовал, а теперь получаю нож в спину, пока в трущобах уже вскрылся гнойник.       — Не будь жестоким, — обратился Мортимер, остановившись. — Это всё, о чём я тебя прошу. Если выяснится, что дело в мщении за Форда, будь милосерден. Окажутся его сыновья — и ты никогда себя не простишь. Я знаю, о чём говорю, Грант, и прошу тебя прислушаться к…       Мортимер запнулся, услышав тихий смех. Посмотрел на Гранта по другую сторону стола, увидев, как тот стоял, опустив голову, одной рукой упираясь себе в бок, а другой прикрывая и натирая веки. Голова Гранта после подавленного смешка поднялась, а палец ткнул в сторону Мортимера.       — Ты? Это ты мне будешь говорить, Мортимер? Клянусь, я поражён услышать о милосердии от тебя, особенно после тех самых событий, когда мне пришлось лишить тебя звания. Пришлось, Мортимер… Потому что своей жестокостью ты меня вынудил.       Мортимер приблизился, даже не изменившись в лице.       — Я знаю, Грант. Но на моём месте ты бы поступил точно так же.       — Сын за сына?!       — Сын за сына, да… Ты бы сделал то же самое, Грант.       Глаза Главы долго не мигали, не отрываясь от глаз мужчины, стоявшего напротив. И именно Грант первым всё же отвёл взгляд, ничего не сказав.       Не желая касаться этой темы вновь Мортимер вернулся к обсуждению вторжения, вспомнив о тех, кто не был на совещании.       — Как скоро вернётся Ли Эванс?       Грант вспомнил о дате, как и о том, что уже наступило тридцать первое января.       — Сегодня он уже должен был доплыть до Парадиза вместе с Троем. Как только передаст запись и соберёт парней, чтобы вернуть к нам, примчится.       — Но тебе необходимы все гонцы, а без Ли они…       — Ли хоть и безумный иногда, но в своём деле он хорош, как и в парнях, которых собрал в гонцы. Все они и без руководства Ли справятся со своей задачей. Возможно, Ли мы увидим через дней пять.       — Трой?       — Трой тоже получит своё письмо, и приедет при первой возможности. Я отмечу в письме, чтобы он как можно скорее вернулся в город. Учитывая случившееся, он нужен мне здесь и пора бы ему назначить себе помощника, который чаще него станет ездить на Парадиз для бизнеса там. Раз уж Еву в Покорённые взял и сам пообещал нянчиться с ней.       Грант только стал отступать к выходу, желая попрощаться, как остановился, прокрутив пальцем в воздухе.       — Кстати, о Трое и Еве. — Вернувшись к столу, Грант побарабанил по столешнице парой пальцев. — Ты был назначен ментором Евы при испытании, помнишь?       — Я помню об этом, и несколько раз напоминал себе узнать у тебя же, как с ней поступать. Предполагаю я, что ты не особо горишь желанием делиться с ней информацией о нас и Клинке. Потому я не могу запланировать с ней встречу и не могу даже понять, как мне её курировать.       — Трой рассказал мне дивную новость, знаешь ли. — Странно улыбнулся Грант. — Оказывается, наша новенькая Ева хотела бы узнать больше, спрашивала о правилах и традициях. Буквально изо дня в день заваливает вопросами Палмеров.       — Тебя это удивляет?       — Меня это удивляет, Мортимер. Хотя половину из этого могу отмести из-за заметного уверения меня Троем, что Ева адаптируется и не представляет… угрозу. Он прям-таки пытается меня заверить, что ситуация с Евой под полным контролем. И, так уж и быть, ты можешь начать вводить её в курс дела. Трой упоминал, что Еве от незнания тяжело даётся передвигаться по Сердцу. Можешь начать обучать её, рассказав об отеле, в котором ей теперь приходится жить.       — В историю отеля входит и легенда. Та самая, о плачущей деву…       — Нет, — сразу же перебил Грант, — только о здании. Без подробностей, без личных драм и всего, что касается фактов о жизни как моей, так и остальных. Если кто-то захочет лично Еве что-то о себе рассказать — пускай. Но не от тебя и не обо мне. Ева это всё запомнит, а после воспользуется, пока злость в ней ещё не иссякла. Трой хоть и уверяет меня в её принятии, как и она сама ради записи согласилась с обстоятельствами, но я в это особо не верю. Мне нужно больше действий, а не слов, чтобы доверять ей во всём, что касается Клинка.       Мортимер стал оглядывать Гранта таким же странным взглядом, будто не понимал его.       — Честно говоря, мне непонятны твои мотивы до сих пор. Ты поступил жестоко, в течении двух лет бросался за ней в другую страну, следуя из своих желаний и сделав большинство из нас соучастниками. Я не виню, не осуждаю тебя, — ты бы не стал так поступать по глупости. Тобою что-то двигало, и я знаю, что ты умён. Но, вместе с этим, ты знал, что Трой не одобрял и к тому же рассказал, насколько содеянное ранило его сестру Персефону, за которую ты когда-то жизнь отдавал без промедлений. Её душа ранена, и до сих пор Персефоне приходится пожинать плоды тобою совершённого. А бедная Ева теперь стала твоей пленницей.       — Вы только говорите без умолку, насколько я жесток к ней, но до этого жужжали о страхе за собственную безопасность, потому что она — солдат.       — Не я это говорил. Я не боюсь её, — вижу только несчастную девушку, жизнь которой ты загубил. Нелюдимую, но, тем не менее…       — Ты ошибаешься, Мортимер, — хмыкнул Грант, обращая взгляд к глазам историка. И совершенно уверенно следом произнёс: — Она дьяволица. Не солдат теперь, не бедная девушка. В ней ничего жалкого нет.       — Ты опять говоришь слишком уверенно.       Но Грант продолжал, побарабанив пальцем по подбородку, а после указав им в сторону Мортимера:       — И, знаешь, я решил: как только найдётся случай, я покажу вам, что из себя представляет Ева. Вытяну все её возможности наружу. Как я и сказал недавно, когда решалась её судьба, — вы её недооцениваете. Будь уверен, Мортимер, я покажу, на что Ева способна…              

***

             Чуткость сна последние испытания в жизни у меня не отняли, хотя во сне я проводила большую часть дня. Лишь бы не чувствовать, как ноет нога, и пережить дни, когда она заживала.       В комнате стояла полутьма, наступила глубокая ночь, и я давно сопела в подушку, пока носа не коснулся вишнёвый аромат, а дверь в спальню с тихим скрипом стала открываться.       Я подняла голову, прибрала волосы, прилипшие к высохшим после недавних слёз глазам. Посмотрев в сторону двери, я увидела на пороге невысокий силуэт, который не спешил приблизиться, войти.       Но всё же я признала в темноте и очертаниях подругу, вернувшуюся в очередной раз слишком поздно.       — Персефона?       Я снова взялась тереть глаза, а когда открыла их, Персефона всё же вошла. В усталой, ссутуленной позе она села на самый край стула у туалетного столика, и в молчании стала вынимать из ушей серёжки.       — Перси?       Во мне начала нарастать тревога. Вид подруги немного пугал. Спустя минуту или две, я все же поднялась. Одновременно с тем, как Персефона тоже встала и обернулась наконец ко мне.       — Персефона, что случилось?       Она приблизилась, сцепив руки в замок перед собой и заламывая пальцы.       — Могу я… побыть немного с тобой?       В последние дни, как Трой уехал, сестра ночевала в его комнате, редко заходя ко мне, чтобы подготовиться ко сну, если ей нужно было что-то другое из вещей, что она не перенесла в спальню Троя. Поэтому я не могла подумать, что она всё же придёт ко мне в такой поздний час.       Но видя её в подавленном, растерянном состоянии, я была только рада побыть с ней.       — Конечно.       Я протянула руки и поразилась, с какой скоростью Персефона присела на край кровати и почти что нырнула ко мне в руки, утыкаясь в плечо. От её волос пахло привычным ароматом духов вперемешку с запахом выпечки и чего-то сладкого, будто она недавно побывала в пекарне или на кондитерской фабрике.       Мы молчали. Сидели, обнимая друг друга так, будто собирались в такой позе провести всю ночь. Я перебирала волосы Персефоны, на кончиках некоторых прядей ощутив что-то запутавшее их, слипшееся. На её затылке затвердело что-то белое, похожее на засохший кусочек теста, и я стала стирать его, стараясь не задеть корни волос.       — Не больно?       Персефона покачала головой, не наградив меня словом в качестве ответа. Она только ещё глубже скатилась по моему плечу, уткнувшись в зону у сердца и упокоив ладони под своей щекой.       Я не могла вытерпеть состояние, в котором она пришла ко мне, как и то, почему это вообще происходило с ней.       — Персефона… — Продолжая гладить её уже у висков, я наклонила голову. — Расскажешь, что случилось?       Её глаза прикрылись, а губы сжались в тонкую линию.       — Я просто устала, — очень тихо произнесла она, — устала, и всё.       — Может я могу чем-то тебе… помочь?       Я повела бровями, даже не веря, что могу что-то сделать. Я без помощи встать с постели не могла, вечно дёргая колокольчик для вызова телохранителей, а заботы Персефоны явно были за порогом наших апартаментов и, наверное, за границами отеля.       — Нет, не можешь… К сожалению, не можешь.       — Тогда я могу помочь тебе отдохнуть. Или выслушать. Если хочешь, ты можешь рассказать, что тебя расстроило, вымотало или выбесило, и я скажу, что все вокруг негодяи, а ты одна — королева. И это будет правдой, на самом деле.       От того, как по видимой мне части лица Персефоны потянулась слабая, но всё же улыбка, внутри меня что-то успокоилось и перестало давить на сердце.       — Спасибо… Но меня ничего не тревожит, кроме усталости из-за количества дел. А во всём остальном я уверена, как всегда. Всё будет хорошо, я это знаю. Удивительно мне самой, насколько бываю оптимистична.       — А есть вокруг проблемы, на которые ты вынуждено смотришь только со стороны оптимиста?       — Да. Как минимум, этот день и новости, пришедшие к нам, не дают мне выбора, кроме как надеяться на лучшее.       — А что за новости, если не секрет?       Как только я спросила, Персефона с шелестом одежды и одеяла у меня в ногах поднялась, а после совсем встала с кровати, проходя к шкафу и вытягивая из него вешалку с её пижамой. Скрылась за ширмой для переодеваний, заговорив оттуда:       — В городе вводится «Красный уровень обстановки», а отель уже утром закроется, как и остальные наши места. — Я не успела открыть рот, чтобы спросить о непонятном уровне обстановки, как Персефона, понимая мою неосведомлённость, пояснила: — Если коротко, это обстановка, когда в городе что-то происходит, а размер проблемы, её расширение и влияние нам неподвластны. Поэтому закрываются наши точки, чтобы обезопасить как нас самих, так и мирных жителей, а на службу выходят все. Завтра тебя будут сопровождать оба телохранителя, а не по одному, сменяясь.       Заинтересовавшись и наблюдая, как Персефона вышла из-за ширмы и прошла в ванную, оставив дверь открытой, я спросила погромче, чтобы она меня услышала:       — А бывают другие уровни?       Мне, ожидаемо, пришлось подождать, пока Персефона вымыла руки, лицо и обмакнула щётку в зубной порошок.       — Да. Есть ещё «Жёлтый». Он не настолько значителен и больше затрагивает обстоятельства внутри Клинка, нежели что-то извне влияет на нас. Чаще его вводят, если произошёл конфликт между городами Клинка или даже бойня в одном из ближайших городов, и обстановка там нестабильна. Или город, где введён этот уровень, косвенно участвует в происходящем. Или же ожидается что-то нехорошее. Короче говоря, что-то из этого нарушает привычную жизнь в городе и работу наших мест — вводится «Жёлтый». Пока у нас введён «Красный уровень», в соседних городах будет «Жёлтый», так как на них тоже может повлиять происходящее у нас. Один только город, кроме Кайласа, тоже получит «Красный».       — Какой? — спросила я, хотя название бы мне ничего не дало, потому что я толком карту Марли не изучала, с подробно обозначенными городами. Я видела карту, понимая, как выглядит страна, но расположение городов не посчастливилось запомнить.       Персефона быстро начищала зубы, а как выплюнула пену из рта и сполоснула его водой, продолжила:       — Барбадес. Город, который мы когда-то отвоевали, и который до сих пор не выводился из «Жёлтого» ради постоянного наблюдения. И этот город снова может попасть под угрозу, потому что те, с кем мы воевали, снова заявились к нам.       — Кто?       Персефона выключила свет в ванной, выходя ко мне.       — Наркоторговцы. Ястребы. А мы… Мы не торгуем наркотиками и всегда пресекали торговлю и употребление на нашей территории. Это правило даже есть в своде — омерта. В неё заключены все правила, которых мы придерживаемся. Седьмое положение как раз о наркотиках. Наказание за нарушение — смерть. Без исключений.       Персефона упала рядом со мной, её волосы рассыпались по подушке, а глаза впились в балдахин над нами.       — И как же мне не хочется, чтобы это всё повторялось. Очень не хочу снова ощущать эту нависшую угрозу, когда все вокруг мечутся, а близкие мне люди снова окунают руки в кровь. Раньше так было часто. Мы боролись за всё, что сейчас имеем, совершая самое ужасное. Но потом я замечала, что мирное время без опасок всё же настало. Но длится это недолго, пока снова не явится какая-то проблема.       Мне нечего было сказать. И тему эту трогать не хотелось, как и обижать Персефону. Особенно в таком её состоянии. Мы и без наших параллельных мнений и прошедших споров виделись редко, а я не переставала видеть вину за случившееся со мной в глазах Персефоны.       Мне просто хотелось жить. И чтобы меня никто не трогал и напоминал, как жестоко со мной обошлись, потому что я преисполнюсь такой же жестокостью снова, желая каждому повстречавшемуся мне человеку в это обители Клинков только смерти и долгих мук перед ней.       Но я тоже устала от собственных терзаний. Устала плакать, тосковать по жизни, которой больше никогда не будет, а на замену ей Грант всучил мне обещания о благополучии в новой.       Только я не просила. Не нужна была обеспеченность, беззаботность, кружащие вокруг телохранители и врачи, будто я сама себе задницу подтереть не смогу, как и двигаться. Моё тело было лишено слишком многого в последних испытаниях на прочность: сил, веса, жизни, что зарождалась во мне и погибла. Даже палец, чёрт возьми!       Но я чувствовала, что впереди меня ждало не меньше испытаний. И проще они не будут.       

***

      6 февраля 855 год.       Персефона не соврала, когда рассказала о ближайшем закрытии всех дверей во владения Клинков.       Я только привыкла к несмолкаемому шуму за окном, в коридорах и вообще везде, как одним днём всё погрузилось в тишину. По коридору за стеной редко кто-то топал или переговаривался; за окном, у которого я часто сидела, проезжали в шесть раз реже кареты, заворачивающие к главному входу отеля. В один день, если даже не в первый при закрытии отеля, я смогла увидеть какую-то громкую сцену под окном, когда кто-то из посетителей разгневано кричал и махал руками. Женщина чуть ли не падала в обморок, а её муж верещал о том, что неожиданным закрытием отеля ему разрушили все планы и запланированное торжество. Он повторял о том, как много отдал денег за аренду торжественного зала и ресторана на ближайший вечер, а заявление о резком закрытии всё испортило. В тот же момент, когда он чуть ли не затеял драку, я увидела Европу.       Она шествовала вперёд походкой грациозной львицы, а к её макушке будто приросла корона, которую она никогда не снимала. Хотелось схватить горшок с цветком с близстоящей жардиньерки и сбросить Европе прямо на голову.       Всё же конфликт был решён мирным путем прямо перед отелем, потому что мужчина отказывался войти и переговорить внутри. Как я после узнала у Перси, мужчине выплатили компенсацию и договорились о переносе торжества, а также пообещали выделить самый роскошный номер, если мужчина пожелает с супругой после праздника не возвращаться домой. Из слов Перси я поняла, это был дорогостоящий подарок, что сам мужчина осознавал и подобрел. Меня не удивил факт, что отель был одной из главных достопримечательностей города, а номера бронировались на месяцы вперёд, как и зал для торжеств и ресторан — на год заранее. Я сама уже успела понять величие отеля, в котором находилась. Времени наблюдать и делать выводы у меня было много.       Наверное, из-за этого же факта, что отель был популярным среди горожан и туристов, я узнавала, как Европа ещё не раз пыталась урегулировать проблемы, которые принесли перемены и закрытие отеля. Похоже, именно Европа занималась организационными вопросами в отеле и его управлением.       Подтверждение этому я увидела спустя неделю, как отель закрылся.       Ранее я не спускалась по этажам ниже не только из-за ноги, но и из-за собственного нежелания. Меня ничего не интересовало, а выход хотя бы из спальни в другие комнаты апартаментов был по страху соразмерен, будто я собиралась биться с медведем или прыгать через обрыв.       Но, честно говоря, я уже замечала, что сходила с ума. Стены на меня давили. Сама я была похожа на безжизненное тело, которое слонялось из угла в угол только ради того, чтобы разрабатывать ногу и учиться ходить заново.       Врач посещал меня два раза в день в начале, а после пяти дней от отсечения пальца — по одному разу. И настаивал, чтобы я чаще и дольше двигалась. Персефона предлагала помощь, но я отнекивалась, говоря, что справлюсь сама. Я начала всё же выходить в гостиную в апартаментах, иногда выглядывала в коридор этажа и недолго бродила там, после шума где-то за углом пропрыгивая поскорее обратно в свою нору.       Но, вот, я решилась, оделась по-человечески, подобрав что-то из гардероба Персефоны, и с помощью телохранителей спустилась в главный зал на первом этаже при входе в отель. Свет из главных дверей меня ослепил, а широкое пространство поразило, ведь я привыкла только к узким и тёмным стенам спальни.       Когда я, уже используя трость для ходьбы, прошла к зоне отдыха напротив стойки регистрации, Ульрих помог мне сесть удобнее, подобрав к спине подушку. А Питт подал книгу.       — Вы можете отдохнуть, пойти обедать.       Мужчины даже с места не шелохнулись.       Я подняла на них глаза, пока наощупь нашла ляссе на страницах, где остановилась читать книгу.       — Правда. Мне не понадобится помощь ближайший час, уж точно. Не стоит стоять рядом.       Ульрих проговорил будто заученную фразу, которую повторял каждый раз, когда мы выходили за порог апартаментов:       — Нам запрещено оставлять Вас одну при установленной обстановке.       Я закрыла книгу с характерным хлопком.       — Давайте тогда сыграем в «камень-ножницы». Вы же знаете такую игру? Если я одержу победу, то вы сделаете так, как попросила. А если нет — следуйте запрету. Между прочим, у вас преимущество: вас двое, а я — одна.       Мужчины переглянулись, а после с высоты оглядели меня хмурыми взглядами, будто оценивали здравость моего рассудка. Вздохнув, я подставила кулак под щёку, скучающе поджав губы.       — Нет — так нет… Как хотите.       От моего слуха не скрылось, как со стороны Питта послышался звук, похожий на сдержанный смешок в горле.       — Ну хотя бы смените друг друга. Один сходит просвежиться, в уборную и поесть, а другой побудет со мной.       Всё же телохранители согласились, ссылаясь на присутствие в главном месте Клинков, которое к тому же от лишних людей было закрыто, и первый рядом со мной остался Питт, он присел на диван недалеко от меня. Тогда я вновь увидела Европу, когда в зал вышли уборщицы, таща за собой вёдра с водой на тележке, которая раньше использовалась для багажа гостей отеля. Теснились с вёдрами на тележке швабры для мытья окон, тряпки, губки и пипидастры.       Взгляд Европы обратился в мою сторону, как только она краем зрения заметила меня в зоне отдыха. Сама того не контролируя, она замедлилась, оглядела меня так, будто была готова одним взглядом рассечь на мелкие кусочки, и прошла дальше, держа в руке какую ту бумагу и вновь возвращаясь к её изучению. Европа прошла к стойке регистрации, скучающая сотрудница тут же встала со стула в углу и направилась к начальнице, что-то с ней обсуждая, чего я не могла расслышать. Наверное, опять что-то о гостях и их отменённых броней номеров.       Европа со стороны выглядела замученной, нервно трясла меж пальцев карандаш и не переставала кусать губы. Когда мой взгляд смотрел в её сторону поверх раскрытой книги, она, будто почувствовав на себе чужой взгляд, подняла голову и метнула глаза в мою сторону. Я тут же опустила нарочито задумчивый взгляд в книгу, но ненадолго, как мимо сотрудниц, что намывали высокие окна и двери, прошла незнакомая мне компания, но с голосами, которые я уже слышала. Чаще всего они доносились из-за двери в спальню, когда я была внутри, а они входили и больше пары минут не задерживались. Вместе с ними я слышала и Персефону, потому не удивилась, когда увидела в компании и её.       Заметив меня в кресле здесь, на первом этаже, Персефона почти вскрикнула от радости и, припрыгивая, дошла до меня.       — Ева! Ты начала ходить, везде! Я так рада!       Мою шею сковал обхват одной руки Персефоны, пока она нагибалась, приобнимая меня. Я похлопала её по плечу, замечая приблизившихся за ней молодых девушек и одного парня.       — Ну, я тоже, если так можно сказать, рада, что хожу.       Персефона развернулась и стала представлять меня своим друзьям.       — Ева, это Гленн, — начала она с коренастого парня, который махнул мне дружелюбно и присел напротив. — Чикаго, — рука Персефоны указала на другую девушку, стройную с пышными рыжими кудрями, мы обменялись кивками, — и Норт.       Я не успела посмотреть на девушку, на которую указала Персефона, как та рухнула на диван рядом с Гленном, лениво приподнимая руку. Её волосы цвета песка рассыпались по спинке дивана, а карие глаза без интереса оглядели меня.       — Привет, — сухо произнесла она, поморщившись, когда стала разминать шею.       — Ребята, это Ева, — подытожила знакомство Персефона, — я вам про неё рассказывала.       — Не просто рассказывала, а все уши прожужжала. — Девушка по имени Чикаго толкнула Персефону в плечо и обошла столик передо мной, аккуратно обходя вытянутую ногу, зная, конечно, что на ней у меня больше нет фаланги одного пальца. Она плюхнулась на кресло и стала оглядывать себя, что-то смахивая с одежды.       — Мне кажется, что мука у меня везде! В носу, в волосах и до сих пор на руках!       Персефона оглядела друзей, оставшись стоять перед столиком.       — Спасибо вам, ребят. Что бы я без вас делала!       — А что случилось? — спросила я, откладывая книгу.       — Пока в одном из наших владений делают ремонт, я занялась вопросом переезда кухни, которой… непозволительно перестать работать. Я пахала там каждое утро и вечер, ребята поочередно меня помогали, пока Гленн не нашёл место удачнее, и сегодня мы перевезли всё оборудование и продукты туда. Теперь мы не теснимся в кухне одного из ресторанов, где мешались сотрудникам, и можем спокойно работать, а также впустить других поваров, которым не было место на прошлой временной кухне. Ура-ура-ура!       Персефона чуть ли не заплясала на месте, а её друзья, да и я тоже, наблюдали за её счастьем с открытой радостью за успех подруги.       Моё внимание привлекла Чикаго, которая оглядывала мою ногу, не отлипая.       — Что-то не так?       Она тут встрепенулась, покачав головой.       — Нет-нет! Просто… наверное, это сложно. Больно смотреть, на самом деле, у самой нога начинает ныть.       — А вы не… — Я старалась подобрать слова, чтобы сформулировать тактичный вопрос о связи этих ребят с Клинком. — Вы просто…       Норт, что рассматривала кольца на свои пальцах, посмотрела на меня и сама поняла, о чём я пыталась спросить.       — Мы дети богатеньких родителей, которые владеют бизнесами, относящимися к Клинку. Потому и двери нам здесь перед мордами не закрыли — не посмеют. Если я правильно тебя поняла.       Персефона ахнула.       — Норт!       — Что, Перси? Я что, неправду сказала? Думаю, твоей подруге это сразу всё объяснило. А я подобрала простое объяснение, почему мы вообще здесь и такие, какие есть.       От тона и, возможно, тщеславия в поведении Норт я только сдержала смешок и метнула взгляд на вход в отель, в который почему-то всё равно часто кто заходил за последние десять минут, а я напомню, что отель был закрыт.       На пороге остановился высокий парень, в идеально сидящем костюме-тройке коричневого цвета, видневшимся под строгим, длинным пальто. Он оглядел зал, поправив взлохмаченные зимним ветром русые волосы, увидел Европу и склонил голову в качестве приветствия. А после он нашёл нас, останавливаясь взглядом именно на мне. Холодок прошёлся по моей спине, потому что он уверенно зашагал в нашу сторону, а Персефона, что заметила его в дверях, резко вернула голову в исходное положение, будто и не смотрела в его сторону секунду назад.       — Это Карл? — Нахмурилась Чикаго, приподнявшись в кресле.       — Карл? Что за Карл?       Меня проигнорировали. На душе стало ещё неспокойнее.       — О, Карл. — Удивился Гленн, обернувшись.       — Тише! — шикнула Персефона.       С каждым шагом, приближающим незнакомца к нам, я могла поклясться, щёки подруги становились всё румянее.       — Это Ка-а-арл, Перси, ты посмотри-ка, — промурлыкала Норт, чьи брови будто волной изогнулись, а хитрая улыбка растянулась от уха до уха.       Персефона, которую я почти не узнавала в этот момент, посмотрела на подругу с мольбой.       — Ну, Норт, пожалуйста, хватит каждый раз так делать… — После она посмотрела на меня и объяснила, всё же услышав ранее мой вопрос: — Это Карл Уорд. Сын Мортимера Уорда, ты с ним знакома.       — Добрый день, юное поколение. — Тень упала на стол, а упомянутый Карл оказался совсем рядом с Персефоной, оглядев каждого из нас.       Все по очереди поздоровались с парнем, а когда осталась одна Перси, что до последнего стояла статуей и будто ранее перед зеркалом переборщила с румянами, прибрала один локон волос за ухо и тихо проговорила:       — Здравствуй, Карл.       Парень наклонил голову, с высоты своего роста заглянул в глаза Персефоны. Я заметила, как на миллисекунду широко распахнулись её глаза, но она быстро взяла себя в руки. А Норт, которая надоела мне своим оскалом, хихикнула, но молчала.       — Здравствуй, Персефона.       — Карл, это Ева Уокер, — стала знакомить нас Персефона, находя момент, чтобы увернуться от глаз Карла. — Ева, это Карл Уорд.       — Очень приятно познакомиться.       — Мне тоже.       — Я так понимаю, ты именно за Евой пришёл?       — Всё верно. — Взгляд Карла обратился ко мне. — Я приехал за Вами, Ева, чтобы сопроводить в офис моего отца, Мортимера Уорда.       Я от неожиданности стала оглядываться.       — А-а… Почему?       — Первая встреча с Вашим ментором, коим является мой отец. Он был назначен Вам при испытании, которое Вы ранее прошли, и на которое он Вас сопровождал.       — Это стандартная встреча, — попыталась успокоить меня Персефона. — Чтобы постепенно обучить тебя и дать необходимые знания.       Ощущая мурашки и замечая, как приблизился Питт, я подняла книгу.       — Хорошо, но… Думаю, мне нужно переодеться.       Карл отступил, когда я стала подниматься, подхватывая трость.       — Конечно. Я буду Вас ожидать здесь.       Услышав это, Персефона помчалась мне на помощь, а я взяла с себя обещание в подходящий момент узнать о причинах такого смущённого поведения в присутствии Карла.       Хотя, и так всё было понятно…       

***

      — Вы обзавелись новыми знакомствами. Это хороший знак.       Голос Карла отвлёк меня от видов из окна кареты.       — Что, простите?.. Я не услышала…       Карл произнёс своё умозаключение уже более развернуто:       — Вы познакомились с друзьями Персефоны. Знакомства облегчают адаптацию.       — Возможно…       Я кивнула, кутаясь в пальто, ныряя подбородком под ткань.       — Есть ли у Вас вопросы или темы, на которые Вы бы хотели получить ответы и пояснения, но ранее не удавалось узнать больше?       Я ответила не сразу. Лишь потому, что в моей голове было слишком много вопросов к Клинкам, но по закону подлости при прямой возможности, которую я не ожидала получить, из головы вылетело всё.       — На данный момент, нет. Но если я о чём-то задумаюсь в ближайший час или больше, в зависимости от того, сколько продлится встреча, я задам вопросы Мортимеру. Если это возможно.       — Да, Ева, конечно.       Я чувствовала себя неловко, пока мы петляли по улицам Кайласа, пробираясь из одного района в другой. На улице давно не был заметен снег, но стоял мороз, больше виднелось заледеневших луж и как-то один прохожий, то другой на них без конца поскальзывались.       В конце концов, карета остановилась у здания из белого камня. Оно отличалось своим размером от огромного Сердца, но выглядело не менее ухоженно и величественно, выделяясь среди остальных зданий. Я была готова благодарить кого-угодно, — хоть самого Мортимера, который, как я поняла, владел этим местом, — за всего лишь две ступеньки перед главной дверью. Спуститься из Сердца из-за высоких ступень было проблематично и долго.       С поданной рукой Ульриха и опираясь на трость, я подняла голову, замечая непримечательную вывеску здания, на которой аккуратно, извилистым почерком белым цветом вырисовывалось название «Аврора».       Карл открыл мне дверь, пропуская внутрь. Холл был слабо освещён искусственным светом, но я только была рада наблюдать, как негреющее зимнее солнце игралось бликами на мраморной плитке пола и светлых колоннах. Девушка показалась меж колонн, склонившись в поклоне, а после отправилась по поручению Карла за чаем.       — Это… тоже отель?       Я не увидела ни одного гостя, что было ожидаемо при обстановке в Клинке, однако Карл поправил меня в предположении.       — «Аврора» была им. Когда-то давно. После была заброшена, ремонтировалась, снова забрасывалась, использовалась как тайный склад, а после окончательно была отремонтирована и стала офисом моего отца. Он промежутками здесь… работал… Но после покидал Кайлас, как, спустя некоторое время, вновь возвращался.       — Целый отель для офиса? Удивительно.       Карлу заметно понравилась моя заинтересованность и вопрос, которым я задалась.       — Вскоре вы получите объяснение этому.       Он махнул в сторону высокой лестницы, которую я могла только ползком преодолеть, чтобы не мучить ногу. К счастью, рядом были телохранители, и в их руках я была быстро поднята на второй этаж.       Прямо в широкие окна зала второго этажа заглядывало солнце, и я приподняла руку, пряча ослеплённые глаза. Карл за это время вышел вперёд, сначала посмотрел в правую сторону, куда продлялся коридор, а после и в левую, где проход был короче и изгибался в другую часть здания.       — Похоже, отец задержался, — хмыкнув, произнёс Карл. — Располагайтесь. Вот-вот должна Кара принести чай, согревайтесь. А я пока Вас оставлю, чтобы подготовить зал для встречи.       Я лишь пожала плечами, проходя с телохранителями к диванам у окна и снимая с себя пальто, а Карл исчез за поворотом. Как он и говорил, чай принесли быстро, я обхватила чашку, чувствуя обжигающее тепло на ладонях, как оно согревало мои холодные пальцы, а напиток с приятным чувством спустился по горлу. Только это в нём было приятно, вкус я выделить не могла. Но вновь погрузилась в воспоминания о прошлом, когда глупо не ценила мгновения, попивая самый вкусный чай, меня окружали родные стены, за окном, на соседнем здании покачивался флаг разведкорпуса, а бока мне обхватывали самые любимые руки.       Чай встал поперёк горла, и только с приложенной силой я смогла пропихнуть жидкость в пищевод. Чашки я больше не касалась, стараясь отвлечь себя разглядыванием стен, густо украшенных картинами и рамками с разными, на вид старыми изображениями. Я поднялась, медленно проходя к стене, где увидела портрет, своим размером почти от пола до потолка привлекший моё внимание.       На нём были изображены три человека. Самого высоко расположенного я узнала, так как видела ранее и во владения которого приехала этим днём. Мортимер стоял прямо, с улыбкой глядя на двух парней, изображенных ниже. Тот, что казался выше и взрослее, оказался Карлом. Он тепло улыбался, казался худее в лице, но, возможно, дело было в годах, когда примерно был сделан портрет. Наверное, на портрете он был изображён ещё не достигшим совершеннолетия. Художник хорошо передал волнистость его волос и сияние светло-карих глаз. Стоял он полубоком, а рядом с ним была изображена почти-что копия Карла, более юная. Подросток, очень похожий чертами, но более пухлый в щеках и мягкий в линиях лица. Его глаза были по-доброму сощурены от полной улыбки, а голова наклонена чуть назад и в сторону, что несколько волнистых прядей упали ему на лоб.       Я прочитала надпись на позолоченной узкой табличке.       «Мортимер Уорд и его сыновья — Карлос и Джулиан».       Шум с лестницы заставил меня вздрогнуть и отпрянуть от портрета.       Я шагнула назад, заметив, как из дверей вышел мужчина, изображённый на потрете, и как из моих воспоминаний о дне с испытанием. Он вошёл в мою спальню тем поздним вечером и пригласил идти за ним, когда я переоделась.       — Мортимер…       Собрав пальто и укладывая его в изгиб локтя, Мортимер наклонил голову. Я сделала то же самое.       — Добрый день, Ева. Прошу прощения, что назначил точное время для встречи и сам на неё опоздал. Задержался после лекции для первокурсников. Они жадные до знаний, и отведённого времени им мало.       Мортимер взмахом руки пригласил меня за собой, а телохранители остались в главном зале.       — Вы ещё и преподаёте в университете?       За собственную гениальность в заданном вопросе мне хотелось ударить себя по лбу, но я спокойно шла рядом с Мортимером, а он специально шагал медленно, чтобы я поспевала за ним.       — Да. Я отдал кафедре истории много лет своей жизни. В определённый период я оставил работу, но вскоре не смог без неё.       Пока мы шли по коридору, мне хотелось остановиться, чтобы изучить картины, схемы в рамках и портреты, украшающие стены вдоль и поперёк. Но мы шли дальше, завернув за угол, где из дальнего зала вышел Карл и ожидал нас, распахнув заранее дверь.       — Как Ваша нога, Ева? Не слишком ли рано я назначил встречу?       — Всё хорошо. Без дискомфорта не обходится, но мне нужно привыкать ходить заново. Трой предупреждал, что, даже с одной отсечённой фалангой, ходьба становится совсем другой в ощущениях почвы под стопой. Каждый шаг я делаю неуверенно, будто вот-вот упаду, стоя словно на льду…       Когда мы почти дошли до нужного зала, я запнулась, увидев изображение на одной из дверей. Оно было маленьким, тонкими линиями рассекая дерево на табличке, но я будто остолбенела. Сама не понимала, почему.       Женский силуэт выгибался дугой, а туловище её сверху вниз пронзали три меча.       — Ева?       Обращение Мортимера выбросило меня обратно в реальность.       — Что-то не так? — Посмотрел Карл, куда я ранее впилась своими зрачками.       Я отвернулась от закрытой двери, покачав головой.       — Нет. Всё в порядке. Просто… это показалось мне знакомым. Возможно где-то в отеле видела. Ничего.       Мортимер и Карл никак не прокомментировали мною сказанное, а после владелец здания пропустил меня в зал впереди. В сравнении с Сердцем и что я уже заметила, «Аврора» имела светлый интерьер и более широкие окна, а солнце вновь заливало пол и каждый предмет мебели, которых здесь было не так много. Больше здесь было шкафов и столов. Один только диван был приставлен под окном, а пол был перекрыт бежевым ковром.       Я стала рассматривать зал, не зная, на чём остановить взор. На стенах висело много разных чертежей, старых и не очень. Я заметила, что изображённое здание на них было в чём-то похожим, на каждой схеме менялось в деталях или подробных линиях и подписях.       Карл стоял в дверях, а Мортимер убрал пальто и пиджак на диван, огладив на себе тёмно-серый жилет.       — Проходи, Ева, не стесняйся.       Я сделала пару шагов вглубь помещения, разглядывая шкафы и прищуриваясь, чтобы понять, что в них стояло. Понимая, что даже объяснений не найду, стала ожидать слов от Мортимера. Он вместе со мной оглядел мебель и плакаты на стенах и улыбнулся.       — Есть ли у тебя предположения, о чём будет наша первая встреча?       Я медленно пожала плечами.       — Честно говоря, сложно догадаться.       Мортимер прошёл к самому крупному изображению на стене перед нами. Я подошла ближе.       — Твоё знакомство с владениями Клинка началось с отеля. С Сердца, как мы его называем. И, думаю, тебя не удивит факт, что именно с этого здания началась история нашего объединения.       Мортимер поднял со стола короткую указку и прошёл к дальней части стены.       Указка кончиком коснулась ветхого, пожелтевшего чертежа.       — Нынешней столицей Марли считается город Скил-Брум, но в восемьсот третьем году ею был Кайлас. Он является одним из древних городов Марли и пережил не один десяток битв на своей территории при Великой Войне Титанов. Ещё Кайлас называют ветераном, иногда — воином. После Войны Титанов Кайлас тоже получал удары, и одним из последствий стал разрушенный, небольшой район на окраине города. Его называют Старым Кайласом, так как именно в нём располагалась центральная часть в те годы. Однако в восемьсот третьем году за день до объявления войны с соседним государством, на эту часть города были сброшены бомбы такой силы разрушения, что большинство зданий превратилось в руины. По сей день этот район не тронут. Говорят, что там до сих пор под завалами остались несработавшие вовремя снаряды, а на въезде в район висит памятная вывеска о трагедии. Тогда главная часть Кайласа была разрушена, и люди переселились в ныне центральную часть. Необходимость в зданиях, таких как больницы, школы, администрация, вынуждала власти как можно скорее предпринять меры. Были выделены огромные по тем временам суммы и созваны рабочие со всех уголков страны. В приоритет для скорой постройки было выведено три здания, и вот одно из них…       Мортимер дал мне время ознакомиться с чертежом трёхэтажного здания. Некоторые уточнения по расположению помещений уже были стёрты временем, но суть я поняла.       — Сердце?       — Тогда — ещё нет. Изначально Сердце при возведении фундамента задумывалось администрацией. Но это только на фундаменте и редко где поднятых стенах первого этажа. Стройка замедлилась, когда большинство ресурсов были переданы на стройку жилых домов, которые народ потерял в одночасье. Люди долго жили у родственников или прямо на улицах, близилось холодное время года, и то в одном месте, то в другом стали возводить кварталы из кривых домов. Люди не жаловались, ибо получили хотя бы крышу над головой и печь, чтобы кормить и греть своих детей. А ресурсы для постройки других зданий иссякли. Точнее, для таких, какими их задумывали. Вместо администрации поставили одноэтажное здание, которое не выделялось внешним видом от близстоящей пекарни. Очень… скромно…       — Сначала с размахом задумали, а потом поняли, что бюджет не потянет.       — Можно сказать и так. Больницу ещё не возводили, так как в соседнем районе была небольшая, но хоть какая-то. Но после решили отдать уже возведённый фундамент администрации на постройку больницы.       Мортимер перешёл к другому плакату, где уже было другое название, а чертёж оброс новыми деталями. Историк не спешил, будто требуя от меня приглядеться, что я и сделала, и заметила отличающуюся деталь внизу.       — Это… — пыталась я прочитать, — туннели?!       — Верно, Ева. Когда здание было передано другим людям, они обнаружили то, что на начальных чертежах отмечено не было. В основании обнаружили скрытые выходы в туннели, которые соединялись с другими, уже имеющимися под землёй. Как и дополнительные два этажа вниз привлекли внимание строителей. Их тоже не было в чертеже.       — Минус-первый и нулевой, но… туннели, Мортимер! Ты сказал, что они шли под городом. А сейчас они ещё рабочие?       — По документам — нет. — Повёл историк бровями.       — А на деле? Да?       — Именно, Ева.       С улыбкой довольного кота Мортимер прошёл дальше, оставляя меня стоять столбом от ещё не отпустившего шока.       Указка под велением Мортимера упёрлась в указанный на следующем чертеже год.       — Восемьсот двенадцатый год. Год массовой приватизации.       — Могу ли я предположить, что между этим годом и ранее озвученным ничего не построили, ничего не изменилось?       Карл за моей спиной хмыкнул, Мортимер снова заулыбался.       — Немного не так, Ева. Стало только хуже. Бюджет иссяк окончательно, рабочие, не получавшие зарплату, стали бастовать. А здание вновь в постройке не продвинулось дальше возведённых двух этажей. Тогда за неимением выбора власти решили передать стройку в частную собственность. А за вырученную сумму решили переделать план и построить больницу в другом месте и скромнее. Прошёл аукцион. Недостроенное здание и территория были выкуплены Айзеком Клиффом.       Среди чертежей мы достигли портрета мужчины средних лет. Черты его лица были резкими, разрез голубых глаз — грозным, а тёмные волосы с седеющей бородой были коротко пострижены. Под глазом виднелась родинка, а лоб делили глубокие морщины.       — Айзек Клифф тоже долго не продвигался в постройке, но не из-за бюджета, а от желания сделать здание, каким он его представлял в своей голове. До мельчайших деталей. Добавил два этажа к чертежу, планируя здание теперь пятиэтажным.       Мы прошли дальше, к уже знакомому мне по планировке чертежу, пока я стала оглядывать вычерченный вид здания сверху и снизу, делящий полотно на две половины.       — Так он построил первый отель в городе. Название которого тебе знакомо.       — Клинок…       — Отель открылся через год, и стал известным с первого дня. Айзек Клифф не был простым человеком. Бизнесмен по наследству и до мозга гостей, а список партнёров не уместился бы в телефонную книжку, которую он держал на своём столе. Говорят, лежало у него три книги, а в списке даже числились люди с фамилией Тайбер. И все его партнёры любили посещать Клинок. Потому любые трудности в управлении бизнесом решались быстрее по времени, чем мы с тобой здесь говорим. Но единственное, на что мы не можем повлиять, это время. А с яркими событиями в жизни Айзека он не замечал, как оно ускользало, как песок меж пальцев. К тому же пристрастие к алкоголю сыграло с Айзеком злую шутку, и тогда он начал думать о сохранности своего дела, когда его уже не станет. Тогда он стал выбирать среди сыновей, кому передаст отель.       — Выбирать? Это было сложно?       — У Айзека было семеро детей. От четырёх жён. — Мои глаза расширились, но я не стала перебивать Мортимера своим удивлением. — Знал он только о четырёх детях. Остальные объявились, когда Айзека уже не стало. Но был у него любимчик, да с характером. Тони Клифф. Сын до последнего старался не участвовать в делах отца, хотел достичь успеха своими руками, а наставления его не слушал. Он был настоящим разбойником. До момента, пока не нашёл себе товарищей. Энрике Оссейна и Рауфа Китча. В подробности их истории знакомства я вдаваться не буду, так как мы сегодня беседуем только о Сердце, как о отеле и твоём новом месте жительства. Но именно дружба и вспыхнувшие в Тони амбиции всё же привели его за стол к отцу, где он согласился получить в наследство отель. Ходили истории, что у здания была своя душа, и она точно вселялась во владельцев. Я бы назвал это обыкновенной любовью к своему ремеслу, неиссякаемым вдохновением усовершенствовать своё творение. Такое же стремление охватило Тони, он очень много отдавал денег на ремонт. Клинок стал первым отелем в городе, в который было проведено электричество и телефония, а также улучшена система канализации и новой подачи горячей воды от котельных, построенных наконец в центральной части города. Но и Тони долго управлять не смог. Клинок тогда уже существовал, и Тони погиб, но у него был приемник. Себастьян Оссейн. Отец Гранта. Мы всё ближе к нашему времени, Ева.       Мы дошли до предпоследнего чертежа, уцелевшего и отреставрированного совсем недавно.       — Себастьян держал этот отель тихо, управлял им размерено и использовал для отмывания денег, как и когда-то «Аврору». Она только была приобретена им в начале Главенства. Много изменений он не привнёс. Если сравнивать со следующим поколением. При Гранте к отелю были присоединены земли позади здания, расширяя территорию и добавляя к ней сады и «Дворец водного спорта», как и дополнительную часть для расширения конюшен. В начале главенства Гранта для посетителей отеля были отданы четыре этажа, кроме самого верхнего, пятого. Но с расширением Клинка потребовалось больше места в здании и отделить несколько коридоров для незаметного передвижения, не показываясь в общих коридорах. Также была затяжная пристройка зала для торжеств, ремонт внутри здания и снаружи. И после этого Клинок стал таким, каким ты его видишь сегодня.       Последний плакат полностью показывал этажи и помещения на каждом.       Мортимер начал сверху.       — На верхнем пятом этаже, как ты знаешь, находится комната совещаний, общий зал для отдыха, обеденная, к которой проведён узкий лифт для передачи еды прямо с кухни и для безопасности членов Семьи. Также проходит грузовой лифт, и множество апартаментов, как и главные, принадлежащие Гранту. Четвёртый этаж тобою изучен, думаю, больше всех. На нём так же находятся апартаменты Палмеров и других членов Клинка. Третий и второй этаж отданы для гостей, кроме одной части коридоров, позволяющих нам не бродить среди гостей и двигаться без лишних глаз. И первый этаж. Но перед этим напомню, хотя ты наверняка знаешь, что счёт этажей в отеле идёт не с фактически первого этажа, а с того, где начинаются номера. Если не считать этаж со входом, рестораном и служебными помещениями, можно сказать, что этажей в отеле четыре. На указателях в здании помечается как холл или звёздочкой.       — Да, я знаю.       — Отлично, — продолжил Мортимер. — На первом этаже, как я сказал ранее, расположен ресторан, фойе, зал для торжеств и закрытые коридоры для персонала, в них две постирочные, комнаты для инвентаря, хранилище, раздевалки и комнаты для отдыха сотрудников. Ниже, под уровнем земли находятся наши служебные помещения с ограниченным доступом и охраняемые круглые сутки. На нулевом этаже склад оружия, алкоголя, тренировочный зал и несколько пыточных. А минус-первый считается самым узким. Коридор в нём короткий, а с двух сторон находятся две двери. Одна из них ведёт к главному сейфу, а вторая — к комнате памяти.       — Комната памяти? А что в ней?       Мортимер с досадой сжал губы, откладывая указку на стол.       — К сожалению, я ограничен в возможности посвятить тебя. Но, думаю, это дело времени и твоей адаптации. Возможно, мы затронем эту тему при следующей встрече, которую нам согласует Глава.       — Грант согласовывает наши встречи?       — Да. Любая встреча ментора с новым участником Клинка проходит через одобрение Главы. Ты можешь не переживать о правдивости информации, которую я тебе поведал. Всё, во что ты была посвящена от первого до последнего слова — правда. Но именно Грант регулирует, какую тему мы затронем при встрече.       — Хорошо.       Мортимер размял плечи, ступая с Карлу, что отлип спиной от стены.       — Как Вам небольшая лекция, Ева?       — Понравилось. Спасибо Вам. Это было интересно и удивительно понятно, не нагружено.       Польщённый Мортимер убрал руки за спину и, казалось, был даже энергичнее после истории, нежели в начале. Будто зарядился моим впечатлением, как настоящий историк и преподаватель, любящий своё дело и отдачу учеников.       — И тебе спасибо, Ева, за уделённое время и внимание…       

***

      8 февраля 855 год.       Жизнь казалась куда приятнее, когда я не вспоминала, что Грант жив, цел и невредим.       Хотя от проклятий, которые я ежедневно адресовала ему, он должен был грохнуться замертво, как и в один из вечеров, когда мы столкнулись в коридоре нулевого этажа.       Я сновала по обители Клинков, вспоминая планировку, которую мне показал Мортимер, и только пуще заинтересовалась изучением этих стен собственными глазами. Хотя я их уже видела. В первые дни своего заточения здесь.       Один из солдат поздним вечером пропустил меня в проходе, как я тут же остановилась от пронёсшегося по коридору истошному вопля. И я знала, откуда он исходил, ведь сама когда-то была пристёгнута там к стулу и избита на допросе Гранта.       Одновременно с тем, как я вспомнила тот день, он появился напротив, а я обомлела.       Его лицо было в кровавых брызгах, как и руки, на которых не найти было чистого места. Я слышала удары за поворотом в пыточную, понимала, что кого-то там жестоко избивали до сих пор, пока Грант вышел, возможно следуя в соседнее помещение, что было открыто.       Наши взгляды встретились. Грант оглядел меня суровым взглядом, что через секунду стал незаинтересованным.       Мольбы о прекращении издевательств снова пронеслись по коридору, я услышала знакомый голос, который тоже часто доносился от двери в апартаменты Палмеров. Персефона называла Мартина тогда, смеялась, обсуждала работу, а иногда ругалась и шутливо выпроваживала его. И теперь я поняла, что именно его голос дошёл до меня из пыточной. Я даже слышала, с каким хлюпающим звуком он выбивал всё живое из пленного, а тот уже терял силы и жалобно скулил.       — Чего встала?       Голос Гранта отвлёк меня от ступора.       — Ничего.       Трость в моей руке цокнула по полу, когда я дёрнула ручку ближайшей двери и стала входить в помещение, а Грант до последнего не отрывал от меня свой взор. Я думала, что просто взбешу его своей неразговорчивостью, и он отправит меня наверх, веля не подслушивать и вообще не ходить по зданию. Возможно, он сам стал заложником того положения, в котором была я, ведь он сам согласился принять меня в Клинок, а брошь на моей одежде открывала мне все двери. А потому его нежелание встречаться со мной, — оно было взаимным, — он подавил.        Оставшись наедине и улизнув от Гранта, не желая продолжать эту сцену, я огляделась, понимая, что зашла в оружейную. При чём битком набитую.       Мой взгляд прилип к высокому стенду, на котором были выставлены разные виды оружий: томагавки, сабли, копья, ножи разных длин и толщины, кинжалы, шестопёр, кистень. Без подписанных ниже названий я бы сама их не определила. Каждое оружие было вычищено, наполировано и аккуратно вставлено в принадлежавшую ему ячейку.       Вокруг стояли и другие шкафы, ящики с подписями названий оружия, но больше моего внимания привлёк другой стенд с разными видами топоров. Мне было боязно некоторые даже поднимать, прикинув со стороны, насколько большим был их вес.       Я прошлась по топорищам некоторых касанием дрожащих пальцев, замечая на каждом метку Клинков. Тело пробило словно током от воспоминаний. Я чувствовала, как в глазах потемнело, а на губах застыло имя родственной души.       — Если бы ты только оказался рядом… — прошептала я, шмыгнув носом и запрокидывая голову, — всё бы было по-другому… Но бороться мне придётся в одиночку.       Я попыталась отвлечься, задумалась о своей физической подготовке и как давно не бралась за тренировки. Мне нужно быть сильной, хотя чувствовала я себя, будто растеряла все навыки.       Всё же, под крики, до сих пор резким громом проходящие из соседних пыточных, я взяла несколько топоров, замечая в дальней части помещения тренировочную зону. Мои руки заметно ослабли за последнее время, что держать топор всё выше и выше оказывалось непростой задачей, а тем более — двигать им, замахиваться.       Пытаясь не без пыхтения и жжения в мышцах натренировать махи руками, я брала один топор за другим, пока не обнаружила самый лёгкий из них, походящим мне и по размеру, и по тяжести. Я замахнулась, прикидывая удар вниз, и не услышала за очередным криком приближение.       — Им не машут и не бьют.       Испугавшись чуть ли не до потери сознания, я развернулась, совладав с хваткой руки, что готова была разжаться, угодив мне по ноге падающим топором.       — Чёрт возьми!.. Зачем так пугать?!       Я сказала намного реже, чем следовало перед тем, кого никогда ранее не видела.       Даже мельком.       Мужчина, отличавшийся от большинства мне знакомых по внешности Клинков, обладал тёмным цветом кожи, высоким ростом и блеском ярких глаз. Казалось, они были чересчур светло-карие с желтоватым оттенком. Будто золото, янтарь. Тёмно-каштановые волосы были на висках и затылке выбриты и собраны в высокий пучок на макушке. Облачённый в бордовый, привычный костюм Клинков, он расслабленно примкнул к дверному косяку, подвернув рукава рубашки, пока на груди были не застёгнуты две верхние пуговицы.       Понимая, что открыто пялюсь на него, поражаясь незнакомой мне расовой принадлежностью в чертах его внешности, я отвела глаза, как он снова обратился:       — Я не пугал. Хотел только дать совет.       — Стоило для начала представиться.       Оставшись на месте и приподняв один уголок губ, мужчина спокойно произнёс:       — Прошу прощения. Эдриан Святых.       Хоть я его никогда не видела, но наслышана была. Это он. Тот, что высек Европу в наказание за смерть Итана, которого я убила.       Рядом послышались крики и удар о стену, что отделяла это помещение от пыточной.       Я замерла, сжимая в руке топорище.       — Ева Уокер.       — Уже уведомлён.       Не зная, куда деться от внимательного взора, я подняла топор и стала глупо его рассматривать, будто не делала это ранее. Словно проводила здесь время только, чтобы размять тело, а не изучить, что из себя представляли Клинки и подслушать, кого же пытали на этаже.       — Он создан не для ближнего боя. Его метают.       Я знала, что вопрос будет глупым, но чувствовала необходимость разбавить тишину, потому что этот Эдриан до сих пор не ушёл.       — Откуда ты знаешь?       — Большинство из оружий на тренировочном стеллаже были собраны мной. — Отлипнув от дверного проёма, он двинулся ко мне и протянул руку, в которую я без промедлений вложила оружие. — Этот отличается сталью и топорищем. Режет он не так глубоко и резво, но сила удара от броска…       Я не успела сделать вдох или моргнуть, как через секунду Эдриан замахнулся одной рукой, в которой держал оружие, и топор с невиданной скоростью преодолел пространство от нашего положения к мишени на противоположной стене. Она с громким треском распалась на две части, но я видела, как топор не сильно-то вонзился в дерево, сколько разбил его вложенной силой броска.       — Думаю, демонстрация всё объяснила.       Отступив и развернувшись, Эдриан ушёл к выходу, и я почти расслабилась, как он вновь заговорил:       — Советую покинуть этаж, если дорог крепкий сон без кошмаров. Крики, которые скоро участятся, стереть из памяти будет крайне сложно.       Я лишь кивнула, и мужчина вышел за дверь, хлопнув ею.       Одиночество не сделало мне легче, ибо предупреждение Эдриана о вскоре случившемся подтвердилось. В коридорах поднялся шум, увеличилось количество мужских голосов, их ярых криков и ругательств. Я уже пожалела, что вообще спустилась как нельзя вовремя, когда здесь происходило ужасное.       Стены дрожали от поочередных ударов, мне хотелось закрыть уши руками лишь бы не слышать чужие муки, а выйти и убраться прочь было невозможно, потому что и в коридоре что-то происходило.       Как в один момент всё стихло. Я убрала руки с боков, где обнимала себя, вышла из угла, в который сама себя завела подальше от источников звука. Казалось мне, всё миновало.       Я поспешила к двери, медленно касаясь ручки и умоляя всех, кто над этим властен, чтобы не ошиблась в пойманном моменте улизнуть. Провернула ручку и толкнула дверь, выглянула в узкое пространство и увидела на полу тонкие линии крови, вытянутые до конца коридора. Готовая это проигнорировать, когда всё равно заметила, что никого, кроме охраны в конце прохода нет, я стала медленно выходить и сделала это. Но в тот же момент сбоку выкатилась со скрипом тележка, а я отпрыгнула от неожиданного движения так близко к себе.       — Какие люди…       Толкая вперёд тележку, пока лежащее внутри неё было накрыто чёрной тканью, показался и знакомый мне на лицо мужчина. Я помнила его по шрамам у глаза и брови и недолгой перепалке в день, когда мне отсекли фалангу пальца. Меж его губ была зажата сигарета, он стал проходить мимо, не отрывая от меня глаз.       И тогда лежащее на тележке от очередного толчка двинулось, а из-под ткани выпала… рука.       Отрубленная по плечо рука упала, прокатилась, пачкая пол кровью. Вся изрезанная, с выжженной меткой в форме креста и с тёмными точечными следами поверх, будто кто-то тушил об неё сигареты. Пальцы были безобразно вывернуты в разные стороны, переломанные в суставах, и ни на одном из них не было ногтей, а раны до сих пор кровоточили.       Я была в ужасе. Тело охватила дрожь, пока я умоляла себя двинуться с места, но ноги будто прибили к полу.       — Ли, не пугай девушку.       Взвизгивая, я обернулась, видя приближающегося Эдриана, что с неодобрением посмотрел на другого мужчину. Тот выдохнул сигаретный дым из носа и хищно улыбнулся.       — Я не специально. Честное слово.       Мои кулаки сжались, готовые обрушиться на него, потому что этот Ли нагло врал. Он специально толкнул тележку так, чтобы содержимое выпало и напугало меня, и я видела это, как и его довольную теперь рожу, будто он получил наслаждение, испытав меня.       — Ева… — Эдриан встал между нами, перегородил вид на тележку. — Ступай.       Этого я и хотела, а потому развернулась, уносясь прочь, хоть и прихрамывая.       Как Эдриан и предупреждал, крепкого сна после увиденного я не получила, пока перед глазами всю ночь мелькала та изуродованная рука.