Венгерская рапсодия

Самолёт уже начинал бесшумно снижаться, когда сидящая рядом с Шото брюнетка тихо коснулась соседнего плеча, пробуждая обмякшего на кресле мужчину от беспокойного сна. Крупные золотые серьги в изящных ушах плавно покачивались, а нежные руки тронули светлую рубашку мужа с кроткой заботой. С минуты на минуту они должны были приземлиться в аэропорту Шарль-де-Голль, затем смолисто-чёрный лимузин провёз бы их через весь заснеженный, искрящийся город до отеля в центре столицы, где уже давно к приезду пианиста был подготовлен номер, в котором пара, как предполагала Момо, должна была выйти на новый уровень их отношений. Когда девушка узнала, что её мужа приглашают с концертом в Париж, она многозначительно и долго всматривалась ему в разноцветные безучастные глаза в надежде услышать, что она непременно едет с ним, но Тодороки лишь отрешенно молчал и на все попытки выйти на разговор отвечал сухим кивком головы. Тогда она сама купила билет на тот же рейс и на соседнее рядом с Шото место, пожелав сделать тому приятный сюрприз. Когда Тодороки узнал о планах жены, то лишь скупо улыбнулся, приложив холодную руку к её щеке. — Ты у меня умница, Момо. Я буду рад провести эти дни с тобой. В вымученных словах девушка искала искренность и все-таки смогла убедить себя в её призрачном присутствии. В самолете Тодороки накрыл ладонь девушки своей, отвернулся к иллюминатору, задумчиво изучая густо падающий снег, и почти сразу заснул, несильно сжимая пальцы Момо своими. Сама девушка тоже старалась как можно скорее уснуть: смотреть все тринадцать часов перелета на такого близкого и такого непостижимо далекого мужа для нее — настоящее испытание, которое она вынуждена была проходить уже несколько лет совместной жизни. Мимо изредка сновали другие пассажиры, и Момо цепляла темными оливковыми глазами их размытые, незнакомые силуэты, словно стараясь отыскать хотя бы в них добрую участливость и заинтересованность. Но все вокруг были слишком погружены в себя, а скука тяжелила веки, покрытые лиловыми тенями, и вскоре голова с собранными в пучок волосами мягко легла на плечо мужа, и Момо закрыла глаза. Несколько часов прерывистого сна, минутные наблюдения за окружающими, мило беседующими кто на французском, кто на японском, кто на английском, и Момо начинает чувствовать себя одиноко. Её охватывает тревожное волнение за состояние Тодороки — неужели он собирался проспать весь полет? Шото действительно будто впал в анабиоз, его веки бесшумно двигались, рот приоткрылся, а тело обмякло в кресле, и только за двадцать минут до приземления Момо все же решилась одернуть мужа за плечо, тихо, испуганно шепча: — Все хорошо, дорогой? — заботливо поинтересовалась она, чувствуя, как обеспокоенность за вечно меланхоличного супруга снова берет верх. Эти чувства зарождались и теплились в ней всякий раз, когда та смотрела на него, будто все ещё до конца не веря, что Тодороки здесь, рядом с ней, пусть и мыслями бесконечно далеко за пределами реального мира. Она знала мужчину ещё со школы и уже тогда мечтала выйти за него замуж. Талантливый, из богатой семьи и жестоко красивый — он нравился без исключения всем, и только Момо удалось вытянуть свой счастливый билет, когда родители обоих одноклассников заключили обоюдно выгодный для их семей союз. Иногда Момо казалось, что ещё тогда, пару лет назад её долгожданный избранник женился вовсе не на ней — самой завидной и статусной невесте Японии, а на музыке — своей единственной и главной страсти в жизни. Тодороки зашевелился, приоткрыл глаза и первым делом посмотрел на февральский пейзаж за стеклом. Самолет уже шёл на посадку, и в глаза ударил свет горящих окон и фонарей безлюдных улиц: они прибывали в Париж ранним утром, когда ночные тусовщики уже отсыпались по домам, а пунктуальные трудоголики только пробуждались и зажигали тусклые лампы в комнатах квартир. Шото снова закрыл глаза — мысленно он был уже в отеле, позволяя прислуге разбирать чемоданы и тихо прислушиваясь к тому, что закажет им на завтрак его жена. Спустя час они были на месте. Архитектура отеля была явно вдохновлена эпохой ренессанса, так уместного в общей обстановке города. Восходящее солнце лениво обрамляло контур многоэтажного здания розово-лиловым светом, вывеска «Étincelle» манила к себе неоновым красным оттенком, а пронизанный кисельным свечением снег мягко падал на плечи и волосы идущей рядом Момо, и та счастливо улыбалась, придерживая предплечье Тодороки в ласковом объятии и с интересом оглядывая место, где они с мужем должны были провести три дня, прежде чем вернуться домой. На ресепшене за чистой дубовой стойкой устало и чутко дремал молодой человек в строгом костюме, и, услышав шаги сквозь сон, он тут же подскочил на месте, повесив на лицо радушную улыбку. — Мсьё Тодороки… — он продолжал почтенно тянуть губы вширь, и тут его приторно сладкий взгляд упал на девушку рядом с долгожданным гостем. — И… Вы, должно быть, жена мсьё — мадам Тодороки? О, вас не было заявлено в списке гостей, возможно, произошла какая-то ошибка, сейчас я… — Не стоит, я действительно прибыла сюда не запланировано и, должно быть, слишком поздно сообщила об этом персоналу отеля, но, насколько я знаю, номер ведь все равно двуспальный? — Да, — выдерживая учтивость, растерянно ответил администратор. Его серые глаза, выделяющиеся на юном гладком лице своей пытливостью и утомлённостью, оценивающе разглядывали девушку в соболиной шубе, гадая, напишет ли она на него жалобу за некомпетентность. — Прошу, выдайте нам уже ключи от номера, — тихо выдохнул Тодороки. Надежды на чаевые таяли так же стремительно, как таял снег на блестящих, переплетенных угольных волосах Момо. Мужчина нагнулся под стойку ресепшена и выудил оттуда на свет звенящую металлическую связку. — Приятного отдыха! Портье уже занёс ваш багаж в комнату. — Спасибо, — Момо приятно поразилась оперативности персонала и забрала ключи из чужих рук, попутно передавая их мужу и оставляя на ровной ладони администратора две мятные новые купюры. В отличие от безучастного по отношению к окружающим Шото, она всегда щедро благодарила персонал. Она еще задержалась на пару минут у стойки, о чём-то мило переговариваясь с молодым человеком. «Анри Фут», — прочла она на блестящем металлическом бейджике, прежде чем заметить, что Тодороки не стал дожидаться жены — в конце широкого, роскошного холла тихо зашуршали створки лифтов, и Момо немного грустно, но все с такой же любезностью повернулась к Анри, чтобы продолжить заказывать завтрак.

***

Под ногами Шото уютно проминался мягкий бежевый ковёр, а в самой комнате пахло чем-то пряным и домашним. По обе стороны светлого зала виднелись две белые двери, ведущие в спальни с примыкающими к ним санузлами, прямо — выход на террасу с видом на парк. Если пристально вглядываться вдаль, можно было заметить знаменитый эйфелевый шпиль: всю зиму он был украшен праздничной гирляндой, манящей туристов своими красочными переливами. Тут же, в этой огромной комнате, выверенно в центре находился широкий стол, покрытый плотной скатертью кофейного оттенка, и шесть таких же бежевых стульев; возле них небрежно валялись неразобранные сумки, и вошедшая следом за мужем Момо уже собралась было бежать на первый этаж, чтобы выяснять обстоятельства увиденного, как Тодороки остановил её плавным жестом руки, обращая свой взор куда-то в сторону. Там, в правом углу между двумя зашторенными окнами, растянувшимися во всю стену, грузно и величественно стоял черный полированный рояль. Его матовые молочные и блестящие черные клавиши заставили глаза Шото гореть азартным огоньком. Он видел этот номер впервые, но тот уже казался ему по-простому родным и близким — так сильно претила напряжённая, мрачно нависающая над ним атмосфера их дома в Японии и так долго мужчина желал хоть ненадолго снова с головой окунуться в свои редкие музыкальные командировки. Он мог позволить себе ездить по городам и странам раз в полгода, именно такой минимальный промежуток настоятельно рекомендовал ему его менеджер. Была бы воля Тодороки, он бы норовил сбежать из родного дома, доставшегося ему от отца, каждый божий день — жизнь там тянулась медленно и топила Шото в однообразии своих будней. Каждый раз видеть изящные, роскошные интерьеры было невыносимо, и муза всегда разочарованно покидала его под давлением черствой апатии. Надо отдать должное Момо, которая всегда заботливо поддерживала мужа, видя его состояние, однако иногда Шото с грустью замечал, что лучшим лекарством для него в таком случае было бы вовсе не настойчиво предлагаемое внимание жены, а исключительное одиночество, желательно где-нибудь подальше от всего, что хоть как-то могло бы напомнить ему нынешнюю пресную жизнь. И Момо, к его сожалению, никак не могла не быть частью этой однообразной серости. Горькое чувство вины перед словно обманутой девушкой только отягощало его существование, но Шото бы никогда не решился разорвать этот и так хрупкий брак — его всегда останавливали жалость и благодарность, которые он испытывал по отношению к жене. — Момо, не хочешь пройтись по магазинам? — не оборачиваясь в сторону брюнетки, спросил он, скучающе протягивая куда-то в сторону девушки кредитную карту. — Но сейчас же только шесть утра, Шото, все магазины закрыты. — Момо, бесшумно ступая по ворсистому ковру, оглядывала уютный интерьер и теперь удивленно и как-то разочарованно смотрела на супруга. — Я имею в виду днём. Мне нужно будет репетировать, не хотелось бы, чтобы я как-то тебя отвлекал. Момо понимающе вздохнула, забирая карточку мужа. Под его благочестивым желанием не мешать девушке своей игрой на рояле скрывалась куда более эгоистичная потребность в одиночестве. — Я пойду в бар на втором этаже. Скоро должны принести завтрак, я заказала тосты и фрукты. — Спасибо, Момо. Дверь за девушкой беззвучно закрылась, и вместе с ней из комнаты исчезли натянутость и фальшь, которые ядовито и совершенно неосознанно порождал Тодороки, пока находился в её компании. Сегодня вечером он обязательно сводит жену в лучший ресторан Парижа, потому как больше не мог видеть её измученное скорбью лицо с вечной надеждой на перемены в глазах. Шото прошёл вглубь зала и замер у массивного стола, но надолго там не остался — ему захотелось впустить начинающуюся суету за окном в номер, и поэтому Тодороки двумя несильными рывками распахнул тяжелые жаккардовые шторы. Кольца на карнизе застучали, застучало и сердце в груди разноглазого мужчины — он смотрел на людей за окном, стремительно проносящихся по заснеженным, подсвеченным уличными фонарями улицам, и чувствовал, как обретает спокойствие. Тут и там на углах перекрестков сидели и мерзли бездомные, которых французы нежно называли «клошарами», мимо них спешили по делам люди в разноцветных пальто и дубленках, которые держались от бродяг поодаль и будто боялись взглянуть им в глаза. Чужие лица за окном манили своей неизвестностью, здесь не было ничего и никого знакомого, и эта новая реальность завораживала, насыщая голодный разум яркими впечатлениями. Шото ясно понял — он готов. Мужчина в предвкушении осмотрел гладкий, терпко пахнущий страницами старой книги рояль, стоящий у окна, мягко опускаясь на обтянутую чёрной кожей банкетку возле него. Прошёлся длинными, бледными пальцами по клавишам, избирательно надавливая на некоторые из них и жадно впитывая ушами звонкие ноты, затем он прикрыл усталые веки и начал играть. Играть бессвязно и неритмично, только разминаясь и входя во вкус. Его сиюминутная импровизация почти сразу начала выливаться в стройную мелодию, подражающую в своём звучании коротким малоизвестным ноктюрнам, ресницы слабо дрожали от каждого попадания пальцев по клавишам, а тонкие губы немного приоткрылись, выпуская из тела тревожную усталость. Неизвестно, сколько прошло времени с тех пор, как Тодороки буквально выпал из реальности в гостеприимные руки вновь обретённой музы, как вдруг его долгожданный покой прервал вальяжный стук в дверь. — Обслуживание номеров! — низкий, рычащий бас и последующие грубые три удара нарушили гармонию мелодии, и Шото в удивлении уставился на трясущуюся под натиском незнакомца дверь. — Обслуживание номеров заказывали?! — Я иду! — Тодороки постарался ответить как можно громче и увереннее, но по ощущениям был все ещё далёк от пробирающей силы голоса портье за дверью. — Минуту! — Да хоть две! — тут же нагло ответили ему, и резко незнакомец замолчал, будто несвоевременно сообразив, что сболтнул лишнего. Шото в нетерпении открыл дверь, и перед ним предстал неряшливый, насупившийся портье в мятом красном приталенном пиджаке и выправленной из черных брюк белой рубашке. В руках, обтянутых хлопковыми перчатками, он держал поднос с двумя небольшими тарелками, содержимое которых было скрыто под натертыми до блеска непрозрачными колпаками. Его пшеничные волосы непослушно топорщились из-под бордовой шляпы-таблетки, которая ему, к слову, совершенно не шла. Он выдавливал из себя учтивость, скаля губы в неровной ухмылке. — Ваш завтрак, мсьё Тодороки! Говорил он по-французски с каким-то странным акцентом, искажая мелодичный язык своим нарочито вульгарным тоном, и такое странное, доселе не встречаемое Шото созвучие поражало его чуткий музыкальный слух. — Спасибо. А это вы заносили багаж? — Тодороки вдруг вспомнил, как небрежно их вещи были скинуты на пол и как Момо хотела идти заявлять об этом гладколицему администратору снизу. — Ага, — равнодушно пожал плечами блондин и, не дожидаясь разрешения, вошел в номер, оставляя на мягком ковре глубокие пролежни своих массивных черных ботинок. Он бесцеремонно поставил блюда на стол и повернулся к Шото. — Вы просто бросили чемоданы на пол, и откуда в вас это наплевательское отношение к постояльцам? — Тодороки игнорировал нахальность портье, который зловредно портил опрятный вид комнаты. — Так накатайте на меня жалобу, мсьё Тодороки, или ваша вездесущая женушка уже успела подсуетиться? — грубый, раскатистый бас окатил всю комнату, и Шото нервно сжал губы. Когда дело касалось Момо, он всегда был неизменно суров. Она и так сильно страдала от холодности мужа, поэтому любой косой взгляд или невежливо сказанное слово в её сторону вызывали в нём бурю негодования и раздражения. — Вам следовало бы подбирать слова. — Я всегда говорю то, что думаю. — В обязанности обслуживающего персонала это не входит. — Как и неуместные поучения не входят в ваши, — победно заявил портье, и в обычно спокойном Шото вдруг разгорелся азарт от бессмысленного и, похоже, бесконечного спора. Он будто пытался играть на сломанном, бесстыдно фальшивом музыкальном инструменте, который совершенно не поддавался его умелым, чутким пальцам. — И почему вас до сих пор не уволили? — наконец выпалил он, прислушиваясь к участившемуся сердцебиению. Его собеседник задумчиво почесал подбородок, цепляя тканью перчаток едва заметную светлую щетину. — Да я и сам не знаю, давно пора отсюда валить. Шото опешил, удивленно вскинув брови. Грубый портье так ловко превращал его извечное и колкое равнодушие в целый спектр самых разнообразных эмоций, что ему с наркотическим влечением хотелось прочувствовать всё, что сможет в нём вызвать хмурый, прямолинейный блондин. Теряясь в необычных, смешанных ощущениях, он растерянно спросил: — Почему вы тогда не уходите? Его собеседник повторил движение бровями, еще недавно проделанное самим Шото, видимо, не ожидая встретить в собеседнике заинтересованность. — Потому что не могу сделать это сам, ясен-красен! — И что же вас здесь удерживает? — Тодороки чувствовал, как глубоко и безвозвратно он вовлекается в уродливо-комичное подобие нормальной беседы. Запах, который исходил от портье, отдавал сигаретами и чем-то терпким, волнительно щекочущим нос. Парень, игнорируя вопрос Тодороки, оперся крепким телом, в котором даже под мешковатой формой угадывалась слаженная атлетичность, о дверной проём и выжидательно протянул руку в сторону постояльца. — Я не привык раздавать чаевые, — коротко бросил Шото, окидывая портье с ног до головы цепким, изучающим взглядом. Тот обиженно закусил обветренную нижнюю губу, мелко рассеченную у самых уголков, и отвернулся, безуспешно пытаясь скрыться от пристального, дико неуместного внимания со стороны Тодороки. — А я их и не прошу. Абсурдность ситуации накалилась до предела — грудную клетку всегда сдержанного Шото рвали изнутри переменчивые, незнакомые чувства. Он хрипло и прерывисто захохотал, будто на ходу вспоминая, как вообще нужно правильно смеяться. Его до пьяного вихря в голове веселила неожиданно детская обидчивость человека напротив, его напускная безманерность и такая знакомая безысходность, в которой он был заключен здесь должностью портье. — Вы меня посмешили, — всё ещё переводя сбивчивое дыхание, зачем-то пояснил Шото и потянул руки в сторону портмоне, лежащего на тумбочке у входа. — А то я сам не заметил, — раздраженно цыкнул парень, смеряя покрасневшего от веселья Тодороки неукротимым, оскорбленным взглядом. — За что? — оторопев, спросил он, когда гость протянул ему купюру номиналом в сто евро. — За поднятое настроение. Кстати, как я могу к вам обращаться? — Бакуго Кацуки. — С неприкрытой подозрительностью он вертел в руках деньги, все больше и больше убеждаясь в том, что они не были поддельными. — Так вы тоже не местный? — услышав японскую фамилию, спросил Шото. — Это вас не касается, — сухо ответил тот, укладывая салатовую бумажку в карманы брюк. — Адьос! — Вы знаете испанский? — пораженно бросил вслед постоялец, чем заставил Бакуго обернуться на полпути. — Чтобы знать пару фраз на разных языках, не обязательно же учить их полностью? И почему я вообще должен это вам разжевывать?! Вы же взрослый человек, вон, на пианино клацать умеете! Взрывной, надувшийся от смятения портье указал пальцем вглубь комнаты. — Это рояль. — Ну хоть в этом ты разбираешься! — отбросив приличия, прорычал он. Бакуго одним рывком повернулся на сто восемьдесят градусов и скрылся в путаном коридоре отеля, оставляя изумленного Тодороки в сумбурных, противоречивых чувствах стоять у дверей.

***

Вечер в ресторане прошел изумительно. Момо, услышав предложение Шото, тут же радостно бросилась к гардеробу: в глубине души она все равно надеялась, что за неделю хотя бы раз они выйдут с мужем в свет, и поэтому захватила с собой пару изысканных нарядов. Выбор пал на строгое, приталенное черное платье с пайетками, поверх которого девушка накинула короткий кремовый полушубок. Туфли Момо подбирала дольше, и водитель лимузина уже собирался приглушать двигатель, как вдруг заметил выходящую из отеля пару. Смахнув снег с серого костюма-тройки, Шото вначале открыл дверь автомобиля жене и только потом сам нырнул следом за ней в чистый салон. Сумрачные огни города били по глазам, автомобиль несся по заснеженной, уходящей вдаль трассе так, словно сейчас не глубокий вечер выходного дня, так, будто все машины Парижа вмиг рассредоточились по окраинам города, оставляя центральные улицы для низкого, винтажного лимузина, из окон которого Шото с легким предвкушением осматривал узкие улочки, петляющие вокруг невысоких бежево-серых, покрытых пушистым снегом зданий. Момо разделяла энтузиазм мужа, возникший в нем словно из ниоткуда. Тодороки вкратце рассказал ей о встрече с грубоватым портье по имени Бакуго, на что девушка лишь возмущенно поджала губы. — Шото, дорогой! Давай я расскажу об этом ужасном происшествии Анри! Это же такой удар по репутации отеля! Тодороки молчал, молчал так, как будто его жена обронила пустую, бессмысленную фразу, а не разумное предложение о жалобе на хамство персонала. Ему казалось, что всё это — просто бездумная трата времени и сил, ведь портье был невозмутимо уверен в своей безнаказанности. С одной стороны, это вызывало кучу вопросов к гостинице, в которой позволяли работать таким нахальным и язвительным людям, но с другой — запертый в должности портье Бакуго порождал в Тодороки скоротечно мелькающий в сердце интерес, который тут же потухал в рутинном течении жизни. Каким бы необычным не казался этот светловолосый, он всего лишь фон, временный, второстепенный персонаж в дико однообразном и скучном спектакле Шото. Донести до Момо эту мысль в двух словах было просто невозможно, а на большее Тодороки бы не хватило, оттого он просто показательно закатил глаза, поддерживая тем самым негодование жены, а затем на выдохе проговорил: — Не стоит пачкать об него руки, Момо. Если он действительно так плох, его в любом случае уволят. Девушка с пониманием кивнула, переводя глаза с откинувшегося на кожаную спинку мужа на появляющееся за окном лимузина высокое здание с огромными панорамными окнами. Уже через десять минут пару можно было разглядеть за одним из этих окон. Момо оставила полушубок на входе, позволяя Шото заботливо снять его с её плеч, а затем последовала за миловидной хостес с русыми короткими волосами, вызвавшейся проводить их до столика. Круглый зал ресторана пестрил изобилием света, льющегося из подвесных ламп на высоком потолке. Казалось, их мягкое, теплое свечение пронизывало все помещение, отражаясь от многочисленных зеркал и окон, расставленных по периметру. В центре зала ютилась небольшая, темно-дубовая сцена, на которой лениво и немного скучающе выуживали ноты из инструментов музыканты. Услышав, как расстроенно плакало фортепиано под пальцами одного чопорного артиста, Шото лишь раздосадовано отвёл от него глаза. Разодетые по последней моде люди сидели за столиками, отделяемыми друг от друга приличным расстоянием и роскошными растениями в кашпо, и тянули свои спины в изящной осанке; их приглушенные разговоры и редкие смешки разбавлялись стеклянным постукиванием посуды и столовых приборов. Каждый из присутствующих будто дешево играл на публику, что изредка поглядывала с темной, холодной улицы через широкие окна вглубь роскошного ресторана на вычурное и пафосное театральное представление. Момо никогда не было комфортно ходить на подобного рода мероприятия, потому что её искренность и миролюбивая улыбка почти не находили отклика в натянутых лицах окружающих людей, а Шото… Момо полагала, что ему было глубоко все равно на происходящее вокруг, и оттого он всегда держался в таких местах особо холодно и отстраненно, чем, конечно же, только лишний раз привлекал к себе внимание. Пара в виде двоих перепудренных дамочек с высокими прическами, занимавшая соседний столик, обвела мужчину оценивающим взглядом и, встретив в ответ лишь колкую пустоту в лице, немного сконфуженно отвернулась — полное игнорирование и отчужденность были для Шото лучшим неосознанным способом бороться с приторной возвышенностью окружающих. В такие моменты впечатлительная Момо была даже благодарна равнодушию мужа, которое как огонь отпугивало от них голодные до осуждений взгляды. Пайетки на её платье, переливаясь, заблестели, когда девушка присела на стул, вежливо предоставленный ей Тодороки. Усадив жену, Шото сам опустился на мягкое сидение напротив Момо и с интересом начал изучать меню. Девушка только улыбнулась: она знала, что закажет её муж, ведь каждый поход в такие места неизбежно приводил к одному — старый, выдержанный, подлинно итальянский вермут и паста, щедро посыпанная пармезаном и украшенная лиловым листиком базилика, всегда заказываемая за неимением в меню подобных заведений простой, но такой полюбившейся мужчине еще с детства собы. Сегодняшний день не был особенным, и вскоре Шото пил вермут из бокала, закончив ужинать пасту на широком блюде. Он смотрел в лучистые, искрящиеся глаза Момо и чувствовал, как вместе с терпким вермутом на приоткрывшихся в улыбке губах к нему снова, наконец, приходит вкус жизни.