Венгерская рапсодия

Анри в одном полотенце стоял у туалетного столика в своей комнате и брил на лице невидимые волоски, параллельно корча отражению в зеркале какие-то странные, забавные гримасы. Такое ребячество он позволял себе только наедине, поэтому, когда Бакуго как обычно без стука ворвался в его каморку, Анри испуганно подскочил на месте и выронил из рук бритвенный станок. — Кацуки, ты кретин! — больше шутливо, чем грозно, говорит юноша и наклоняется к полу, чтобы поднять бритву. — Где тебя носило, ты обещал вернуться поздно ночью! — Утро — это тоже поздняя ночь. Очень поздняя, — ставит его на место Кацуки и мельтешится около вешалки в поисках своей верхней одежды. — Где оно? — Оно? А, ты про пальто… Анри придерживает спадающее полотенце почти так же, как день назад придерживал его Шото в номере сто пятнадцать, и бредет в соседнюю комнату, выполняющую роль склада в скромной обители служащего. Вообще-то тут даже был узенький черный диванчик, ткань на котором с течением времени покрылась зацепками и катышками, и по желанию любой работник мог оставаться в гостинице на ночь при условии, что его заработная плата сократится на сотню евро в месяц. Довольно выгодно, если учесть, что жилье это находилось почти в самом центре Парижа. Однако Анри то ли из-за скупости, так свойственной юным беднякам-студентам, то ли из-за наличия своего жилья от этой перспективы отказался. Он приходил в отель за полчаса до начала смены, мылся, надевал костюм и даже успевал позавтракать. Бакуго и любил, и ненавидел его пунктуальность и умение в короткие сроки выполнять кучу разных задач. Наверное, фамилия Фут, по смыслу подразумевающая ту самую «многофункциональность», накладывала на Анри свой отпечаток. Он вынес тонкое короткое пальто и гордо заулыбался. — Вот, я его застирал, тут пятна были. — Худощавые руки парня держали пальто за плечики, впалый живот, покрытый каплями воды, едва заметно надувался и опускался, пока Анри дышал, а темные волосы будто только что были уложены рукой лучшего стилиста Франции, и, глядя на все это, Бакуго не выдержал. — Давай переспим, — внезапно предложил он. — Ч-чего? Шокированный предложением, Анри испуганно подошел к Бакуго, насильно всучил тому пальто в руки и побежал в сторону деревянного истертого комода. — Я опаздываю, — известил Кацуки парень, — мне не до твоих шуток. — Я не шучу. Секс с Тодороки отчаянно хотелось смыть, перекрыть чем-то еще — легкомысленным, бесчувственным, одноразовым. Анри подходил идеально, ведь после своего увольнения Кацуки больше не рассчитывал когда-либо его увидеть. Загвоздка была в том, что Бакуго достоверно не знал ориентации парня. — Я не гей, — отмел все его надежды Анри и остановил правую руку у пояса, держа в левой выглаженный костюм. — Уйди, мне нужно переодеться, и, кстати, к тебе же Кейго все время клеится, бармен который. — Он меня раздражает, — ответил Бакуго, не желая уходить. Хотелось назло потянуть время, чтобы отплатить Анри за его отказ. Несправедливо, нерационально, но да пофиг. Главное — снова почувствовать себя королем ситуации. — Почему? — Не знаю, — соврал Кацуки. Ответ сводился к одной простой истине — Бакуго не любил находиться в невыигрышном положении. А Кейго Таками со вздыбленными, словно перья, светлыми волосами постоянно конфузил Кацуки своим остроумием и словоохотливостью, и не было прецедентов, чтобы Бакуго удавалось одолеть его в схватке ехидности. Анри еще помешкался, стоя на месте, затем нервно перевел взгляд на часы и, наплевав на присутствие Кацуки, стянул полотенце с бедер, быстро натягивая трусы. — Я же просил уйти, — шипел он, прыгая на одной ноге. — Мне самому нужно переодеться, твою мать, Анри, не пойду же я по такому холоду в шортах! Бакуго отвернулся, проникаясь искренним смущением парня. Было в нем что-то родственное, близкое, пусть и в незначительных объемах, но на контрасте с другими служащими отеля даже такая малость, в понимании Кацуки, сильно роднила их. — В осеннем пальто как-то не мерзнешь, — съязвил Анри и застегнул ремень на черных брюках с острой линией стрелок. Кацуки расстроено выдохнул, вспомнив, что отдал ключи от своего номера матери и теперь не имел к нему доступа. — Дай свои джинсы. Было умно и похвально с его стороны припрятать пальто у Фута, однако в той же мере глупо — забыть в запертой комнате все остальное. — Зачем? — Рубашка легла на худое тело парня неряшливо, но все равно чертовски красиво. — Я свои забыл у себя. Кацуки решил повернуться к Анри обратно, чтобы как можно скорее узнать ответ. Парень стоял одетым с иголочки, будто на сборы ушло куда больше пары минут. Черный пиджак обтягивал тонкую талию, галстук-бабочка вежливо опоясала его шею и, что больше всего вызывало удивление, на всем костюме не было ни одной складки, говорящей о неряшливости Анри — каждая линия была уместна и только лишний раз подчеркивала легкую чопорность на лице юноши. В руках он уже держал темные джинсы с рваной тканью у колен. И этот вылизанный щегол носит в повседневной жизни такое?.. Такое?! Бакуго не успел отпустить ни единой колкости. Как только джинсы перекочевали в его руки, Анри просто испарился, оставив ему на память легкие нотки одеколона в воздухе. «Гребаный Флэш…» Джинсы сели, на удивление, хорошо. Единственное, что не устраивало Кацуки (помимо «дырявых» колен), было то, как неприглядно пошло и тесно они обтягивали задницу. — Ну я просто какая-то une sale putain… Анри, твою налево… Бакуго, конечно, еще немного постоял у зеркала, рассматривая свои ягодицы с разных углов и прикидывая, когда все-таки сможет вернуть это недоразумение обратно владельцу, а потом сдался и начал активно запихивать шорты в карман пальто, чтобы не тащиться с ними в руках по дороге домой. Почувствовав неожиданное сопротивление, он остановился. Расправил темные свободные шорты и неуверенно запустил руку в карман. Оттуда он выудил лакированную, но все же немного мятую визитку. «Искусство развивает чувственность, Volupté». Бакуго растеряно повертел бумажку в руках и прочел то, что было написано на обороте. «И наша задача — помочь ему в этом». Еще ниже рукописная подпись — Жан, и маленькое сердечко справа от неё. Очень мелким шрифтом в углу значился адрес. Бакуго мельком пробежал глазами по буквам и понял, что за всю жизнь в Париже никогда не бывал на указанной улице. Вся эта ситуация начинала бесить. Во-первых, тем, что Кацуки нихера не понимал. Во-вторых, парню пришлось вспоминать, откуда у него в карманах оказалась эта визитка, и осознав, что её ему когда-то вручил Шото, пытаясь оправдать свое опоздание на их игру в четыре руки, Бакуго не на шутку вскипел. Тодороки изрядно наследил в его жизни и продолжал делать это, даже находясь в другой стране. Рука с визиткой нависла над мусорным баком, грозя вот-вот ослабить хватку, но любопытство взяло над Кацуки верх. Неизвестность манила его, он видел в ней свой последний шанс убежать от прошлого, уже неисправимо известного, и оттого куда более гнетущего, чем неясное далекое будущее.

***

Дома Кацуки наспех стянул с себя джинсы и нацепил привычно свободные спортивные штаны, так удачно лежащие на комоде у входа в квартиру. Не проходя дальше узкого, тесного коридора, забитого кедами, он стоял у зеркала и словно пытался отыскать в своем лице следы усталости или разочарования, которые он явно ощущал всем сердцем, однако совсем не видел в отражении. Только короткая поросль на подбородке выдавала неряшливую и некритичную запущенность, глаза же сияли грозно красным, а морщина между бровями и не собиралась разглаживаться. Сегодня они с группой должны были собираться у их клавишника Леона (по совместительству диджея), так как он единственный из всего коллектива был по-настоящему местным, хоть и проживал с мамой. Живот заурчал, сводясь судорогой, при воспоминаниях о кулинарных умениях этой прекрасной женщины. «Надеюсь, сегодня будет луковый суп», — думал Кацуки, запирая дверь своего крохотного жилища на ключ. Не собирались они давно, и Бакуго даже было с грустью подумал, что группа медленно загибается, пока все ее участники теряют энтузиазм к музыке. Но сегодняшний день, как выразился Денки — гитарист, иногда подрабатывающий с позволения мадам Бакуго на камерах в отеле, — особенный. В общем чате уже давно ходили споры на тему названия группы, которое так и не изменилось с чернового варианта «Смертники». — Нас так никто не будет воспринимать всерьез, — деловито рассуждал Фумигаке Токоями — бархатный баритон группы. И в чем-то он был прав. Все попытки выхватить свободную на вечер площадку для выступлений кончались провалом. Представители баров и клубов уклончиво улыбались и вежливо сообщали ребятам, что музыканты уже найдены. «Такой вопрос надо решать всем вместе и где-то собравшись», — писал в чат Леон, поэтому было решено встретиться у него дома, недалеко от гаража его семьи, в котором обычно и проходили репетиции группы. Небольшой светлый домик на улице Рондо вжимался в соседние узкие пятиэтажки с металлическими решетками на балконах. Окнами он выходил на одно из самых крупных кладбищ города, но мама Леона — мадам Симона Буланже — принципиально предпочитала называть его парком. С Симоной никто не хотел спорить не только из-за ее добродушного, светящегося улыбкой лица, но и потому, что каждый визит в ее дом оборачивался невероятным гостеприимством и вкусно накрытым столом. Было по крайней мере невежливо как-то перечить этой милой темнокожей женщине, и даже Бакуго переставал ехидничать в ее присутствии, набивая живот разными вкусностями. Как только Кацуки постучал и двери распахнулись, в нос вдарил аромат выпечки. На пороге стоял Леон, скромно потупив карие щенячьи глаза в пол. — А, это ты, Бакуго… Входи, — сказал он, почесывая темные кудрявые волосы на затылке. Коридор с белыми стенами был заставлен растениями в крупных горшках. В который раз Кацуки почувствовал себя среди этой красоты неловко и как бы не к месту. Он с интересом таращился на распустившиеся лиловые цветки фуксии и, кажется, забыл, зачем пришел. И только снова уловив носом запах еды, он, как зачарованный, поплелся в сторону кухни. — Salut, Бакуго, мальчик мой! — вскинула руки Симона. — Проходи, тебя уже все заждались. И действительно — небольшую кухню заполонили люди. В центре стола восседал Денки Каминари, что-то тщательно пережевывая и неловко прижимаясь плечами к Джиро. Та просто делала вид, что не замечает парня, и, быстро кивнув Кацуки в качестве приветствия, продолжала есть какой-то салат. В углу сидел Леон. Он растеряно переводил глаза с Кацуки на мать и, видимо, совсем не находил себе места в такой большой компании людей. Фумигаке находился за противоположным краем стола. Сложив руки в сосредоточенном жесте, он внимательно оценивал обстановку, чтобы выиграть момент для привлечения внимания. — Садись, садись… Тебе чего, супа налить? — опоясав себя кухонным фартуком, причитала мадам Буланже. — Да, пожалуйста… Бакуго плюхнулся на стул рядом с Леоном и многозначительно уставился на парня с острым орлиным носом. — Ну, Фумигаке, чего тянуть-то? Давайте решать вопросы, у меня своих дел полно! Все замолчали, и только мадам Буланже продолжала суетиться около плиты. — А-ха-ха-а-а! Кха-кха, — заржал Денки, попутно давясь едой. — Какие у тебя дела, Бакуго?! Тебя же уволили! Искристый, звонкий смех Каминари токовым разрядом пробил всех остальных: Джиро поджала губы, сдерживая смех, Фумигаке едва заметно ухмыльнулся, а Леон отчего-то еще больше загрустил. — Деньги гони, Буланже, я же говорила, что полгода он не протянет, — требовательно протянула Кьека. Леон меланхолично вздохнул и выудил из кармана пятьдесят евро. — Эй, Бакуго! — не унимался Денки. — А почему тебя уволили? Мне в отеле так никто и не рассказал… Кацуки молча черпал ложкой суп, который мадам Буланже тихонько поставила перед ним во время их разговора. Казалось, Бакуго так сильно кипел от ярости, что жар этот мог передаться супу и влегкую испарить его. — Э-эй! Кацуки, ну расскажи, — начал канючить парень, жалобно поджимая губу. — Оставь его. Каминари удивленно обернулся к Токоями. — Мы здесь не за этим. Повисла неловкая тишина, которую очень кстати нарушила мадам Буланже: — А вот и сладкое! — бодро сообщила она, и на душе у всех на время оттаяли разногласия, подобно тому, как таял сливочный крем внутри горячих профитроли. Почти два часа они спокойно беседовали, каждый о своих планах. Бакуго молча пил чай из миниатюрной фарфоровой чашечки, вполуха слушал остальных, оглядывал уютную кухню и очень жалел, что сидел к окну спиной, потому что то и дело приходилось пялиться по сторонам, лишь бы не вникать в этот разговор. Он знал, что рано или поздно друзья спросят и о его планах, и Кацуки всеми силами оттягивал этот момент, залипнув на стройный ряд сковородок, подвешенных над кухонными тумбами. И его головы никак не выходили слова Половинчатого, брошенные невзначай, когда Кацуки и Тодороки лежали в кровати номера сто пятнадцать. «Не кровать, а аэродром. Нахрена такая?» «Если вдруг нужно спать с тем, с кем спать не хочешь». Тогда этот ответ сильно смутил Бакуго своей двоякой трактовкой. Если речь шла о мадам Тодороки, то в чем, собственно, проблема, если можно просто развестись? Зачем терпеть нелюбимого человека рядом? Кацуки еще мог представить, что Тодороки просто мелочный скупердяй, вышедший за богатую дамочку и не желающий расставаться с ее деньгами, но… Бакуго прекрасно понимал, что Шото мог обеспечить себя своими музыкальными турами, не зря он так распинался о том, что является одним из лучших пианистов на данный момент. Тем более, двумордый не выглядел, как человек, который очень любит сорить деньгами. И учитывая все это, Кацуки со скрежетом на душе предполагал, что речь шла про него. Ну еще бы, тут уж нечему удивляться! Какому успешному, состоятельному мужчине с красавицей-супругой захочется делить постель с молодым и борзым хулиганом, то и дело пытающимся вывести всех вокруг из себя? Бакуго всецело осознавал свою невыносимость и в какой-то степени даже гордился ей, ведь, как он искренне считал, она помогала отсеивать ненужных людей. Одновременно и радостно, и печально становилось от мысли о том, что этот фарфоровый, инопланетный пианист оказался как раз тем самым «ненужным», лишним человеком в его жизни. Но почему на душе так паршиво? Помнится, оставшись наедине и погрузившись в раздумья в ванной комнате, он снова и снова прокручивал в голове матовые, опьяненные глаза Тодороки. Его мягкую кожу на шее, тепло губ и аромат шампуня, навязчиво закрадывающийся в самое сердце. Было одновременно тошно, сладостно, пусто и как никогда возбуждающе вспоминать их пьяный, неловкий перепихон. В какой-то момент, уже перед тем, как войти в комнату к Шото, Кацуки решил забить на свой план. Отпустить обиды, оставить семью Тодороки и сероглазую мадам в покое. Но не вышло. И может быть, решающую роль как раз-таки сыграла фраза, случайно брошенная Шото перед сном, либо свойственная Кацуки «несносность» одержала верх, итог один: Бакуго так или иначе в дерьме — без работы, без музыки, без душевного спокойствия и хоть какого-то намека на счастье. — Что скажете? Кажется, Кацуки упустил нить разговора. — Ну, мне не очень нравится, — покачал головой Каминари и повернулся лицом к Бакуго: — А ты что думаешь? Какое название группы предложишь ты? — Мегаядерный взрыв, — ни секунды не колеблясь, выпалил он и допил остатки холодного чая. — Бакуго, ну ты как всегда. — Джиро скептически скрестила руки и обратилась уже к Фумигаке: — Ну что там насчет выступления? Уже есть договоренность? — Да, бар «Le Hérisson Ivre» снова готов принять нас, если мы изменим название и подкорректируем репертуар… — Это тот, который на пересечении Оливье де Сер и Конвенсьон? — Да, мы же… — Че? — внезапно оживился Кацуки, когда до него дошел смысл обсуждаемого. — Мы снова выступаем? Все повернулись к нему, Денки покрутил пальцем у виска: — Ку-ку! Мы это уже час обсуждаем! — Нам нужен новый репертуар, — объяснил ситуацию Леон, — будем собираться в гараже, искать вдохновение… — А чем им старый не нравится? — возмутительно воскликнул Бакуго. — Кацуки… Там слишком много похабщины… Раньше бар спокойно принимал все песни, но теперь… — Джиро замялась. — Они типа изменили свою концепцию… — Да? И с чего бы это? Леон грустно опустил голову на стол, сгибаясь в спине, и пробурчал: — Сейчас в моде снова классика, высокое искусство, глубокие смыслы, Кацуки… Мы опоздали на пару десятков лет со своими песнями в стиле Моррисона. — Бред, у него смыслов было достаточно, — разозлился ярый поклонник рок-н-ролла и голову его озарила нехитрая идея, — давайте сегодня вечером пойдем в этот бар, посмотрим, на какое глубокомысленное дерьмо нас променяли! — Отличная идея, Кацуки! — обрадовался Денки. — Джиро, ты же пойдешь? Пойдешь? — Ага, — устало ответила та. Навязчивая симпатия Каминари к Кьеке была очевидна всем, даже мадам Буланже, которая не так уж часто видела всю компанию вместе и обычно уходила в другую комнату, пока друзья что-то бурно обсуждали на кухне. Но несмотря на это, Джиро оставалась неизменно равнодушной к парню, и лишь изредка она могла бросить на Денки заинтересованный взгляд. Случалось это, когда девушка позволяла себя немного выпить, поэтому новость о том, что вся группа собиралась идти в бар, крайне воодушевила неудавшегося Казанову. — Тогда часов в шесть выходим, — уточнил Леон, — а пока давайте фильм посмотрим… Фильм оказался настолько скучным и невыразительным, что Кацуки быстро отрубился, компенсируя недостаток сна прошлой ночи.

***

Бар находился в районе Сен-Ламбер — жилом и достаточно спокойном, но даже в этой окраинной части Парижа можно было отыскать небольшие заведения с музыкой и алкоголем. Обычно владельцы таких баров не особо преуспевали в бизнесе из-за малого потока клиентов, поэтому их можно было увидеть и за барной стойкой, и разносящими закуски по залу. Владелец «Пьяного ёжика» Персиваль Ришар был именно таким человеком. И если многофункциональность Анри казалось Бакуго органичной, то попытки этого возрастного, пухлого, коротконогого мужичка всегда и везде успевать вызывали у Кацуки недоумение и смех. Персиваль встретил их на пороге с удивлением, почесывая загорелой рукой пышные седые усы. — А вы чего? Уже выступать готовы? — Нет, мы просто… — растерялся Леон. — Мы пришли выпить как гости, мсье Ришар! — нашелся Бакуго. Мсье Ришар окинул Кацуки с ног до головы и пару секунд внимательно изучал его глаза, будто пытаясь разглядеть там то ехидство, которое слышал в голосе. Но наученный стойкой вежливости в лице, Бакуго держался спокойно. Все же, были и какие-то плюсы от недолгой работы портье. — Проходите, — буркнул владелец бара и скрылся внутри здания. За ним следом увязались члены группы, и, перешагнув порог двери, все они в удивлении разинули рты. — Че за?.. С прошлого их визита в «Пьяный ёжик» поменялось тут многое. Больше не было знаменитой стены с прикрепленными к ней гитарами, на которых различные музыканты, выступавшие в баре, могли оставить свои автографы. Исчез дряхлый деревянный подиум, вместо него теперь была настоящая, отремонтированная сцена. Ремонт был сделан везде, убив дух этакой свойской атмосферы. Единственное, что осталось прежним — дореволюционный флаг Франции, только теперь к нему добавилось радужное полотно. Заметив пораженные взгляды новых посетителей, Персиваль решил пояснить: — А, это… Чтоб в тренде оставаться, мне так моя la fillette посоветовала. Она тут все переделала, хоть я и был против, но когда сюда стало приходить больше людей… В общем, вы и сами все видите, — он обвел рукой помещение, которое из-за светлых стен визуально увеличилось, но из-за наполненности посетителями все еще казалось тесноватым. Были заняты почти все столики, громко играла музыка из колонок — афиша над баром обещала выступление какой-то группы через два часа. — Да уж, — присвистнул Денки. Заметив пять свободных мест у стойки, он тут же ринулся к бару. — Догоняйте! Чур рядом со мной Джиро! На счастье Каминари, девушка действительно села рядом с ним и даже сняла вечно воткнутые в уши наушники. Денки заказал бутыль какого-то красного вина и улетел как обычно с пары бокалов. Чуть покраснев от алкоголя, Кьека уже немного жалась к нему, и даже Леон — твердолобый трезвенник — налил себе на дно немного нектара. Фумигаке, когда пьянел, не менялся совсем, и это было на руку всей команде. Должны же они дождаться выступления музыкантов и хоть сколько-нибудь объективно оценить их выступление. Бакуго пил больше всех. Лакированная, блестящая поверхность стойки ввергала в уныние. Думалось, что если сейчас хоть кто-то из посетителей залезет на нее, чтобы станцевать, то Бакуго врежет ему без раздумий. — Вы знаете, — неожиданно для всех начал Кацуки, который до этого хранил задумчивое молчание, — знаете, что такое Волюпте? Из всей компании откликается только Каминари, сидящий от Бакуго по правую руку, а левой приобнимающий Джиро за талию. — А-а-а, ты про этот бордель. Ой, то есть, откуда бы мне знать, — он неловко заводит руку за голову и улыбается, как последний идиот, нервно посматривая на Джиро. — На самом деле, я слышал от одного моего приятеля, что это жуткое местечко, там какая-то херня происходит. В пьяном оцепенении Кацуки вливает в себя еще бокал, наполненный уже из третьей бутылки за вечер. «Бордель? Это типа с проститутками и жиголо?..» Музыка так сильно давит на уши, а смеющиеся рядом приятели так бесят своей лучистой радостью, что прямо сейчас Кацуки бы предпочел оказаться именно в борделе — настоящем сосредоточением грязи и разврата. Ему бы хватило даже простого, ничего не значащего секса, чтобы дать телу и мозгу хоть какую-то разрядку. Признаться честно, будучи изрядно пьяным, он даже захотел безответно влюбиться в кого-то, чтобы пострадать. Пострадать как-то иначе, чем он это делал прямо сейчас, рассматривая барную стойку перед собой и вспоминая впивающиеся в спину осколки. — Пришли как-то в бухгалтерию… — начал травить анекдоты Денки, и Кацуки стало совсем плохо. Он развернулся на стуле к залу и начал оценивающим взглядом цеплять лица незнакомцев. Выходило не очень, все перед глазами плыло, но Бакуго все же удалось пересечься глазами с каким-то щупленьким брюнетом, сидящим с друзьями почти в самом углу. Не совсем в его вкусе, но какая уже, к черту, разница? — Давай переспим. — Бакуго совсем не помнил, как он дошел до того столика, поэтому ему на миг показалось, что в нем проснулась способность к телепорту. Либо от Кацуки сильно разило алкоголем, либо он тоже был не во вкусе незнакомца, но тот лишь испуганно выпалил кроткое: «Нет», — и отвернулся к товарищам. «Похуй», — утешает себя Бакуго и вдруг с ужасом чувствует, как начинает задыхаться в окутавшей бар духоте. — А теперь… Поприветствуйте группу «Одно за двоих»! Кацуки начинало мутить. Грудную клетку сильно сдавливало с правого бока, еще мгновение — и Бакуго словно смотрел на себя со стороны, как если бы его душа на минуту покинула тело. Толпа зрителей начинала свистеть, и свист этот насквозь пронизывал череп парня тонкой, острой иглой. — Впервые на нашей сцене они выступят с модернистским переосмыслением стихов Верлена… Расталкивая толпу посетителей руками, он выбрался на улицу, даже не посмотрев в сторону друзей. Воздух вспорол легкие свежестью и вечерним мартовским холодом, но тело при этом полыхало удушающим жаром. Хотелось вырвать. А еще хотелось, чтобы неведомая ему сила телепорта в мгновение перенесла бы его отсюда куда подальше. Плохо соображая, он достал из карманов мобильник и почти с первого раза попал на иконку приложения такси. Бакуго пристально всматривался в карту, пытаясь понять, к какой именно точке лучше всего будет вызвать машину, но тут его пьяный разум потрясло внезапное наблюдение. В памяти ассоциативно всплыл адрес того самого притона, когда Кацуки увидел знакомую улицу на карте всего в трех кварталах от себя. Это был пригород — местами плохо освещенный и тусклый. Достаточно холодный, как и весь Париж почти в десять часов вечера. Но все это показалось мелочью на фоне того, как сильно Кацуки хотелось ввязаться во что-то ужасное. Всю долгую, извилистую дорогу до Волюпте он мысленно надеялся, что какой-нибудь неадекватный придурок все-таки выскочит из-за угла и просто прикончит его. Самоубийц Бакуго считал слабаками, но не видел ничего постыдного в том, чтобы уйти из жизни, будучи убитым каким-нибудь маньяком. Жалко только, что Кацуки так и не дожил до двадцати семи и теперь не сможет встать в один ряд со своим кумиром Джимом.

***

Все ближе подходя к клубу, Кацуки замечал, как сильно редеют прохожие люди, идущие ему навстречу. И только курящий в переулке мужчина с темными длинными волосами смог ненадолго привлечь его внимание. Он казался здесь настолько лишним, что даже захотелось подойти к нему и под предлогом стрельнуть сигаретку разузнать, что он здесь забыл. Однако повторно брошенный взгляд в сторону незнакомца уловил лишь темную пустоту в расщелине домов. «Походу, меня знатно кроет», — подумал Кацуки. Затем он достал сигарету и смачно закурил, перебарывая вновь накатившую тошноту. Надо идти дальше. Кацуки всегда доводил свои планы до конца, какими бы безрассудными те ни были. Холод властно опускался на город, остужая каменную кладку на дороге и шершавые, светлые стены домов. И Бакуго наверняка продрог. Преодолевая очередной переулок, как этого требовал маршрут на карте, он мысленно уже прикидывал, сколько денег уйдет на лекарства от простуды. Получалось плохо, потому что он все еще был пьян. — Вы на месте! — громко оповестил женский голос навигатора. Бакуго в изумлении огляделся по сторонам и обнаружил, что он находился на настоящем отшибе, жуткой окраине без малейших признаков жизни. В десятке метров от него возвышалось двухэтажное, полузаброшенное здание с прибитыми досками на оконных рамах, из которых мягкими переливами вырывался сизый свет. Дверь в это артхаусное, необычное помещение была едва открыта. — Вы на месте! Вы на месте! — Завались! — громко выругался тот, вышел из приложения и положил телефон в карман. В нем снова бушевала ярость — неужели он стал объектом какой-то неудачной шутки? Ха-ха, оборжаться можно, непонятная визитка с адресом, ведущим на заброшенную поеботу! Дверь здания пришла в движение, и Кацуки в ступоре замер, наблюдая за происходящим. Наружу вышел светловолосый незнакомец. Он сразу же заметил Бакуго, но так и не решился менять свои планы, будто посторонний человек в этом царстве тишины и одиночества не вызывал никаких подозрений. Парень достал сигарету и закурил, буравя Бакуго любопытным, нахальным взглядом. «Надо валить отсюда», — запульсировало в голове, пока Бакуго стремительно приближался к незнакомцу. Ему нужно было всего-то уточнить адрес, чтобы вбить его в приложение и свалить отсюда ко всем чертям, но каждый шаг в сторону парня все больше и больше раскрывал для Кацуки его черты лица — очень знакомые, как если бы Бакуго просто смотрел в зеркало. — Привет, куколка, — вальяжно зашептало отражение низким голосом. — Я Жан, а тебя как зовут? На расстоянии метра Жан уже не казался таким уж и похожим на Кацуки: глаза чуть темнее и посажены ближе к переносице, волосы хоть и были светлыми, но уложены совсем иначе — вульгарно зализаны к затылку. Но все равно Бакуго не покидало странное ощущение сюрреализма, будто сейчас должно было случиться нечто необычное, будто он — герой диковинного, экспериментального кино, а не просто пьяный в хлам музыкант-неудачник. — Адрес скажи! — требовательно заявил Кацуки. — Мне пофиг, как тебя зовут, и свое имя я тебе не скажу! — Опасная куколка… — по-змеиному улыбнулся Жан. Его руки в черных перчатках осели в карманах плаща, а сам он заговорщически протянул: — Уже уезжаешь? Тебе стоит зайти, не стесняйся… Люди здесь просто так не оказываются. «Надо валить отсюда». — Адрес скажи или втащу. Одним плечом Жан толкнул двери, открывая перед Бакуго кромешную темноту. — Свет включится, как только ты зайдешь внутрь. — Мне нужен адрес. Кулаки на руках Кацуки сжались, адреналин с кровью разошелся по всему телу, и только одно неверное слово отделяло этого зазнавшегося змея от увесистого удара в челюсть. — Ладно-ладно, куколка, — пошел на попятную Жан и вскинул руки перед собой в сдающемся жесте. Не закрывая дверь, он назвал Кацуки ровно такой же адрес, что и был указан на визитке. — Машины сюда не доезжают, тебе лучше немного пройтись на север. Но помни, я всегда жду тебя здесь! Змеиный блондинчик жутко расхохотался, обнажая заостренные зубы. Кацуки стало дурно наблюдать эту картинку; он в порыве любопытства заглянул во мрак двухэтажной застройки и заметил, как оттуда опасной бирюзой сверкнули чьи-то глаза. Бакуго замер, не в силах оторваться от этого волнительно жуткого зрелища. — А-а-а… Тебе понравился Да-аби? — продолжал хохотать Жан, закинув руки за голову. — Его внимание еще нужно заслужить… «Надо валить отсюда, надо валить отсюда». Бакуго все же нашел в себе силы, чтобы исполнить свое желание. Тяжело переступая ногами, он удалялся от странного здания, судорожно искал сигарету в надежде забить дымом одурманенную голову и, кажется, наконец смог вызвать такси.