Венгерская рапсодия

Энджи Тодороки был хорошим отцом. Не было и дня, чтобы он не заботился о благополучии семьи, пусть и в своей странной, лишь ему понятной форме. Поэтому, когда двадцать семь лет назад Энджи принес в дом прототип какого-то лекарства, Рей практически безропотно дала Шото принять его. Конечно, внутри нее бушевали сомнения, но ледяной величественный взгляд мужа не терпил возражений. Единственным условием, о котором слезно просила Рей, было то, что она примет то же лекарство, что и ее сын. В ответ на просьбу Энджи нахмурился и впал в глубокую задумчивость, но спустя время все же позволил жене вколоть прозрачную сыворотку без запаха. Еще за сутки до этого он принял лекарство сам. Энджи Тодороки был хорошим отцом, но плохо знал побочные эффекты сыворотки, и когда его жены не стало через пару лет, он не на шутку испугался за сына. В полной растерянности он читал заключение патологоанатома, словно написанное на древнем, давно умершем языке. Иероглифы плыли, искажались, Энджи помнил только строчку «единовременное разрушение всех нейронных связей, мгновенная гибель мозга». Помнил, как за неделю до этого сильно поругался с женой на тему того, как воспитывать единственного наследника. Помнил, как всю эту неделю Рей ходила с покрасневшими глазами и пухшими от слез веками и как остро она реагировала на каждую его попытку снова начать разговор о Шото. В его голове паззл не складывался совсем. Спросить о лекарстве было просто некого. Сама сыворотка была строго засекречена, Тодороки-старший фактически выкрал ее из лаборатории, чтобы, как он думал, уберечь семью; человек, создавший ее, предполагаемо несколько месяцев назад был убит Кюдаем Гараки — самым неуловимым преступником Японии, и даже высокое положение Энджи — звание старшего комиссара полиции — не давало ему возможности выйти на какой-нибудь источник информации. Паззл пришлось собирать насильно, обламывая детали и соединяя несоединяемое. Когда Шото плакал, в душе у Энджи все опускалось, в голове зверела ярость, порождаемая глубоким, жутким страхом. В попытках хоть как-то успокоить сына, он иногда применял физическую силу, но когда Энджи понял, что это вызывает в Шото еще более сильные эмоции, то решил сменить стратегию. Игнорирование стало лучшим методом борьбы в понимании Энджи, и когда тот стал все больше и больше отдалятся от сына, он почувствовал, как легчает на душе. Пока Энджи не видел потерянных, полных скорби глаз мальчика, он мог убедить себя в том, что у Шото все нормально. Нанятая следить за наследником сиделка Наоки регулярно докладывала мужчине об успехах сына. — Не перехваливайте его, — строго отвечал ей Энджи, не оборачиваясь к няньке лицом, — он должен знать, что в роду Тодороки успех — это не повод для гордости, это обязанность. Жизнь текла размеренно, исключая всякое участие во взрослении сына и концентрируясь на полицейских расследованиях, которые Энджи и возглавлял. И только когда почти через двадцать лет в списках подозреваемых одного дела всплыла знакомая фамилия, Тодороки-старший понял, что горе его не закончилось, не ушло из сердца и вряд ли когда-то растворится в сознании временем. «Кюдай Гараки». Без раздумий Энджи взялся за это дело, которое вроде бы касалось простого, ничем не примечательного ограбления фармацевтического склада. Его парижский коллега — Гран Торино — предоставил всю доступную информацию о преступнике. Все нити вели Энджи во Францию. — Как думаете, — начал разговор Энджи, когда Гран Торино вез его в полицейской машине к центральному штабу Парижа, — дело может быть связано с причудами? — Тихо, месье Тодороки! — строго шикнул на него мужчина средних лет с проступающей лысиной на голове. — Вы же знаете, говорить об этом запрещено. — Послушайте меня, месье Торино, — начинал закипать Энджи. — Ситуация выходит за рамки, комитет контроля причуд не справляется. Несколько гражданских, ставших свидетелями этой кражи, заявляли, что тут была замешана магия. Мы уже, конечно, провели работы по стиранию… Машина резко тормозит, и ремень безопасности спасает Энджи Тодороки от столкновения с лобовым стеклом. — Что вы делаете?! — Светофор, — ехидно пожимает плечами Торино и обводит взглядом переходящих дорогу людей. — Я вам так скажу, Энджи, просто делайте свою работу. Гран Торино вызывал у Тодороки-старшего неописуемое чувство презрения. Возможно, именно поэтому когда Энджи напал на след неизвестной преступной группировки, то решился отправиться на последнюю операцию в своей жизни в одиночку. «За что мне это?» — думал он, лежа в собственной крови на полу какого-то заброшенного склада на окраине Парижа. И, кажется, все-таки задал вопрос вслух. — Знаете, уважаемый комиссар, один умный человек как-то сказал мне, что куда мудрее будет спросить не «за что», а «для чего мне это». Тем более, зная вашу историю, — продолжал доноситься из тени низкий, тяжелый бас, — сложно даже представить, через что вам пришлось пройти. Я всегда думал, что полиция Японии славится бойцами, сильными телом и духом. У вас, как оказалось, нет ни того, ни другого. Тело слабло, Энджи чувствовал только кисти, безвольно придавленные к полу. Ощущение безысходности сделало невозможное — Энджи заплакал. Слезы мешались с кровью, текли по лицу, от которого не осталось ничего человеческого — оно буквально было разрушено неизвестной причудой, запретным, таинственным явлением прошлого, от которого он так сильно хотел уберечь свою семью, но с которой им все-таки пришлось столкнуться. Энджи чувствовал волнения, нарастающие в полицейской среде, и он должен был сделать то, что диктовал ему внутренний голос хорошего отца. Только перед самой смертью, в момент, когда тело окончательно избавляется от тонкой субстанции, именуемой душой, Тодороки-старший почувствовал сильное горячее жжение на пальцах. Не осознавая себя, он инстинктивно направил раскаленный поток неведомой силы в угол, откуда вещал призрачный голос. — Как ты?.. — кричала темнота, пока Энджи медленно закрывал глаза. «За что мне это?» «Для чего мне это?» Глупости. Никакие вопросы задавать не нужно. Спрашивать некого, а если кто-то и способен дать честный ответ, то скажет он: «Просто так». Нет кармы, веры, перерождения и ада. Есть вопросы, брошенные в пустоту, чтобы перевалить ответственность госпожи Случайности на что-то упорядоченное, «логичное» и оттого понятное нам.

***

Поговорить им удалось на следующий день, когда Шото, очнувшись с непривычной пустотой в голове и душе, ощутил себя достаточно бодро для того, чтобы спуститься на первый этаж позавтракать. Он совсем не помнил, как и когда заснул, только смутно удивлялся ощущениям в руках, но значимость этого переживания терялась на фоне вчерашнего разговора с Момо. Тодороки знал, что правда обнажилась внезапно. Что в словесном потоке наконец-то мелькнуло имя портье — именно оно принесло свободу от приторно удобной тюрьмы из лжи. И, что самое главное, во время импровизированного суда над Тодороки, из всех присяжных, громко кричащих и требующих казни, только Момо не искала ему приговора. Его ноги степенно шагали по чистым ступеням лестницы, голова же не могла удержать ни одну мысль. Что он чувствует к Момо? Уважение? Стыд? Любовь, под маской которой таится скромная благодарность? Каждый шаг сбивал с размышлений, спускал их в никуда, и Шото просто поддался опустошающему напору в своей голове, наслаждаясь легкостью и стерильностью сознания. Момо сидела в широком кресле, пила чай и с серьезным выражением лица о чем-то говорила с Наоки, стоящей к Шото спиной. — Вы уверены, Тодороки-сан? — услышал Шото изумленный голос домработницы. — Так будет лучше для всех, — заявила Момо и замолчала, заметив мужа в дверях. Наоки, так и не поворачиваясь к Тодороки лицом, по сосредоточенному взгляду Момо поняла, что ей пора уходить. Она быстро и вежливо попрощалась с ними обоими и скрылась в соседней комнате. Между Момо и Шото повисла пауза, неловкость которой, однако, ощущала только девушка. Тодороки так сильно был озадачен тем, что случилось вчера и чем это обернется в будущем, что даже не заметил, как Момо начала разговор первой: — Ты только не волнуйся, Шото… — сказала она, допивая чай. — Я думаю, нам стоит взять паузу на какое-то время. Шото проследил глазами траекторию движущейся к губам чашки и, наконец, посмотрел Момо в глаза. Выглядела и говорила она спокойно, серьезно, будто уже давно приняла решение. — Обдумать всё, понимаешь? Конечно, он всё понимал. И будь его воля, этот разговор состоялся бы еще в первый день их приезда домой. Какой же он всё-таки слабый. — Я согласен, — Шото подтвердил свою честность легким кивком головы. — Хорошо. Она постояла еще немного, что-то обдумывая, но так и не решаясь спросить, просто потому что боялась знать ответы. Сама формулировка вопроса, в которой должно было фигурировать имя портье, уже навевала тревогу. «Бакуго Кацуки, Бакуго Кацуки», — давило ей на совесть каждое слово. Тогда, в холле гостиницы, за знойной злобой и ехидством она смогла расслышать в голосе портье отчаяние и заметить знакомую до боли «брошенность» в глазах. Колючие ругательства, сыпавшиеся из него как из рога изобилия, словно были последней попыткой защититься от несправедливости. Моральный перелом в ещё молодом парне произошёл по ее вине, и неизвестно, как теперь повернётся его жизнь. Перед мадам то и дело мелькал образ Сены — глубокой, по-февральски холодной, готовой скрыть в себе любой секрет. Способной спрятать ото всех проблем над поверхностью воды. И сейчас наступала очередь Момо нырять в океан иллюзий, где обычной фразой «всё хорошо» можно было заткнуть даже самую огромную пробоину в тонущем корабле. План сразу предложить развод, составленный по совету психолога, рухнул, как только девушка увидела безжизненные, потерянные разноцветные глаза. Что будет с Тодороки, если она его покинет? Момо была не готова стать причиной ещё одного отчаяния в чужих глазах. Она твердо знала, что пожалеет об этом в дальнейшем, но что есть спокойствие будущего по сравнению с болью настоящего? — Я поживу с родителями весь следующий месяц, Шото, и буду только рада, если этот месяц… ты поживешь своей жизнью. Какой захочешь. Тодороки кивнул, не переставая смотреть на супругу. Она собиралась исчезнуть именно в тот момент, когда перестала содержать в себе всё, за что Шото было стыдно. Больше не было печальных, отчаявшихся, как у раненой дичи, серых глаз, временами навязчивой нежности, воспринимаемой Шото как жертву во имя его счастья. Момо смотрела на него уверенно, прощаясь легким кивком головы. Шото больше не видел желания угодить, помочь всеми силами, на первый взгляд, безвозмездно, однако он всегда чувствовал, что будет должен что-то взамен, и этот долг, раньше тяготивший, теперь исчезал. Растворялся с каждым шагом девушки в сторону парадных дверей и приносил необычайную легкость в бело-красную голову. С этой секунды Шото Тодороки должен проживать свою жизнь, не обременяясь ответственностью любить и чувствовать так же безгранично, как это делала его жена. Наверное, он так просто не умел. Но по его мнению, был зачем-то должен. Когда Шото увидел сужающуюся до полной темноты полоску света на полу, двери закрылись, и он снова долгожданно опустел. Наверное, даже слишком. Не было мыслей и планов о том, как именно Тодороки хочет прожить свою новую прекрасную жизнь.

три дня спустя

Шото включает душ, тянет руку к бритвенному станку, чтобы избавиться от щетины на подбородке; моет голову и тело, рутинно чистит зубы, умывается холодной водой, пытаясь придать лицу свежести. Замечает, как синяки под глазами почти разгладились в ровный фарфор. Он и сам почти в норме. Касается пальцами сухих тонких губ. Поправляет мокрые волосы — красные влево, белые вправо, все безупречно ровно, с привычной грацией и четкостью. Он может играть. Старый репертуар ложится в руки и совсем не замечает изувеченных связок. Странного холода на правой ладони больше не было, как и шумных, пугающих видений. Есть лишь спокойная, обыденная жизнь. Его собственная, и оттого счастливая. Звонок телефона, лежащего на краю раковины, привлекает внимание Тодороки. — Вы просили перезвонить насчет конференции, Тодороки-сама! — Да… Извини, что пропал, — Шото выходит из ванной и движется в сторону зала, где его должен был поджидать второй завтрак. — Есть какие-то конкретные сроки? — Нет, но чем раньше вы определитесь с местом и временем, тем проще будет не упустить ажиотаж в инфополе… Как минимум, вам уже давно следовало отчитаться о вашем туре перед прессой, — поучает Иида бодрым голосом, — в конце концов, вы первый пианист, объехавший столько стран за один концерт! А еще… Тодороки-сама, сейчас все только и говорят о внезапном уходе Данджуро-самы из музыкальной карьеры, опрашивают всех, кто хоть немного знал его лично… — А, Тобита… — Тодороки вспомнил, как однажды выступал на сцене Будапешта вместе с этим чудаковатым скрипачом. Тогда он великодушно предлагал Шото продолжать концерт, потому что зрители громкими аплодисментами просили выступить артистов на «бис». Шото никогда не практиковал подобное, ему было достаточно единожды упиться вниманием публики, и к тому же, в отличие от Данджуро, он почти не общался с поклонниками. Поэтому новость о завершении музыкальной карьеры показалось странной — такой человек никогда не уйдет из-под софитов славы, только если те окончательно не потухнут. — Тодороки-сама, Токио-ньюз предлагают вам площадку для конференции, вы согласны? — Я хочу в Париже. — П-париже? — заикаясь, переспрашивает Иида. «Что я хочу?» — переспрашивает самого себя Шото. Перед ним, как и ожидалось, уже накрыт стол. Пока правая рука равнодушно держит трубку у края уха, левая ощупывает крупный виноград в глубоком блюде. — Да… Мне просто кажется, зрители там были особенно довольны. Радушный прием стоит отблагодарить еще одним визитом, — абстрактно рассуждал Шото, голову которого только что озарила идеей спелая ягода. — Вы уверены? Продажи билетов в Токио побили все рекорды, Токио-ньюз уже который раз предлагает нам… — Уверен, — вздыхает Шото, слегка подавленный напористостью менеджера. Тот еще что-то уточняет насчет сроков и затем вешает трубку, обещая комфортный рейс до Шарль-де-Голля в ближайшее время. Грозди винограда продолжают блестеть в апрельском свете, ненароком падающим из распахнутого окна. Прохладно и немного тревожно — кажется, подсознанию Тодороки для полной гармонии не хватает завершения одного наболевшего дела. Связь с прошлым необходимо было разрубить в кратчайшие сроки, и не вина Токио-ньюз, что сделать это можно было только во Франции. Шото уже рисует в голове непростой диалог между собой и одним красноглазым дикарем, перевернувшим его жизнь с ног на голову. «То, что случилось, должно остаться в тайне». «У тебя своя жизнь, у меня своя». «Я не понимаю, как это вышло, но…» «Это было ошибкой, и я хочу, чтобы мы оба забыли об этом, хорошо?» «Все точно будет хорошо», — говорит Тодороки уже сам себе и прислушивается к сбивчивому дыханию. Мышцы всего тела ноют, как после бурной пляски ночи напролет, и Шото думает, что, должно быть, он снова немного устал.