В конце тоннеля нет света

— Снимайте куртки, рюкзаки сразу складывайте в мешки или трансы, там пятнадцать метров ползти по грязи и глине. Я бросил пуховик прямо в снег и остался в толстом чёрном свитере. Сонька и Макс свои куртки аккуратно сняли, свернули трубочкой и засунули в рюкзаки. Бажен, наш проводник, стоял в утеплённом комбезе цвета хаки и натягивал на бритую голову шапку, затем поверх — налобный фонарик. В заброшенные каменоломни можно было попасть по узкому глинистому тоннелю, который уходил под землю под углом градусов так в сорок пять. Лаз находился в ебенях области на берегу небольшой речушки. Вход кто-то заботливо прикрыл деревянным навесом с прибитым «сводом правил» пещер. Оповестить близких. Записать своё имя в журнале на входе. Не мусорить. Не паниковать. Уважать пещеры и их хозяина. — Бажен! Что ещё за хозяин пещер? — поинтересовалась Сонька, утрамбовывая рюкзак в потёртый транс. — Хозяин — он и есть хозяин. Следит за порядком. Тем, кто к нему относится с уважением, помогает, а тем, кто пакостит и вандализм устраивает, вредит. — Пакостит — это как? Как можно напакостить внутри пещеры? — почесал репу Макс. — Да как угодно, солнце. Стырить заныканные вещи или элементарно нассать в каком-нибудь местном сакральном месте, — с ухмылкой ответила вместо Бажена Сонька, заплетая в косу длинные каштановые волосы. Девчонкой она была боевой и опытной во всяких экзотических развлечениях. С ней и её парнем Максом мы два года вместе учились в универе. До того, как некоторое время назад меня отчислили. Именно она позвала меня полазить по пещерам — «Матвейка, харе сидеть дома, как сыч, жизнь после отчисления не заканчивается». Она не знала, что моя закончится достаточно скоро, и виной тому отнюдь не отчисление. Я хлопнул по широкому карману на моих брюках. Обезбол на месте. — Ну что, кто первый? — Сонька присела на корточки и заглянула в лаз. Просунула вниз руку и достала верёвку, за которую, видимо, нужно держаться при спуске и подъёме. — Ого, да тут прям всё оборудовано для отдыхающих. Ребята, не забудьте поставить каменоломням пять звёзд в Гугле… — Эти пещеры вам не хухры-мухры, тут место довольно опасное, — сказал Бажен. — Точной карты ни у кого нет, много ответвлений, узких проходов, всяких незаметных замаскированных лазов. По два фонаря и комплект батареек точно у всех есть? Бажен был старше нас лет на пятнадцать. С Сонькой и Максом он познакомился, когда те ездили дикарями в Крым. В подземных лабиринтах Бажен, судя по рассказам Соньки, ориентировался, как у себя дома. — Я в этих каменоломнях уже больше десяти лет не бывал, — к моему неудовольствию заявил он. — В студенчестве тут гулеванили, конечно, Новый год отмечали. А сейчас сюда мало кто ходит, народ перебазировался в другие места… Он первым начал спускаться в лаз. Я толкнул Соньку локтем и поджал губы. — Ну чего ты надулся, Матвейка? Всё нормально будет, не заблудимся. Бажен охренительно ориентируется, — подмигнула она и полезла под землю следом за проводником. Макс хлопнул меня по плечу, поправил резинку, стягивающую на затылке отросшие по плечи светлые волосы, и тоже начал спускаться вниз. Ну ладно. Меня никто насильно не заставлял сюда идти, отказывать поздно. К тому же я ведь сам хотел пожить как можно более насыщенной жизнью перед… Да ни перед чем. Просто пожить. Получить яркие впечатления, кайф и заряд адреналина. На слово «смерть» у меня было какое-то подсознательное табу, я старался не произносить его даже в мыслях. Натянув тряпичные рабочие перчатки, я схватился за верёвку и начал осторожно спускаться. Тоннель вскоре стал горизонтальным, но очень узким — передвигаться приходилось на четвереньках. Перед собой видел крепкую задницу Макса, облачённую в армейские штаны. Покосился на неё и опустил взгляд на вязкий влажный пол. Мы ползли таким образом минут пять. Бажен что-то вещал впереди, но его слов почти не было слышно. Постепенно тоннель стал шире, и следом за своими спутниками я заполз в круглый грот. Но потолок здесь был низким, встать в полный рост не получится. — Опа, тут никого не было последние две недели, — сказал Бажен, листая лежащую на камне тетрадку. — Это что ещё? — спросил я. — Журнал. Сюда записываются все, кто забрасывается в Систему, — ответил Бажен. — Систему? — В пещеры. Пишем фамилии, время заброски, примерное время, когда собираемся выброситься. На обратном пути из журнала выпишемся. — Так что не парься, Матвейка. Заблудимся — люди увидят наши имена в журнале, поймут, что мы не вышли, и отправятся на поиски, — сказала Сонька. Я не стал спрашивать, когда и какие люди увидят, если тут, как сказал Бажен, никого не было уже несколько недель. Молча записал своё имя, молча полез дальше вслед за товарищами, таща за собой упакованный в мешок рюкзак за лямку из репшнура. Мы остановились перед двойным ответвлением. Бажен посветил налобным фонарём в обе стороны и скомандовал двигаться вправо. Через несколько метров мы наконец вышли в грот с нормальным высоким потолком, где можно было выпрямиться во весь рост, не боясь удариться головой. — Вот здесь, — Бажен ткнул пальцем в угол, и под потолком я увидел едва заметную узкую дыру. — Здесь заныкаем вещи: куртки, посуду, котелок и так далее. Народу нет, и хорошо — меньше вероятности, что их кто-нибудь стянет. С собой возьмите самое необходимое — фонари, батарейки, воду, еду. Я открыл рюкзак и полазил по карманам, но второго фонаря не нашёл, как и батареек. Пиздец, дома, что ли, оставил? Готовил ведь, собирался положить… Моя забывчивость что, последствие опухоли? Я решил не говорить никому о том, что проебался с запасным фонарём. А какой смысл? Только Сонька назовёт раздолбаем. Объяснять ей, что у меня проблемы с башкой, не хотелось. Хотелось вообще об этих проблемах забыть хотя бы ненадолго. Я поёжился — в пещере было довольно прохладно. Градусов так плюс семь, не больше. Изо рта шёл пар. При свете налобного фонаря на стенах можно было различить какие-то надписи, граффити и даже дорожные знаки. — Сейчас осмотрим тут пару интересных мест, потом вернёмся, пообедаем и пойдём прогуляемся в другую сторону, — сказал Бажен. — Бажен, слыш, а тут смертельные случаи были вроде, да? — поинтересовался Макс, снова заставив меня поднапрячься. — Были. Вот сейчас я вам про один и расскажу. Пошли. Мы гуськом двинулись за проводником. Я пытался запоминать повороты, глаза цеплялись за камни, иногда встречающиеся надписи на стенах и статуэтки, очевидно, вылепленные из местной глины. Направо, налево, снова направо через узкую дыру, в которую широкоплечий Макс протиснулся с большим трудом. Да даже дрыщеватому мне пришлось поднапрячься. Лаз был настолько маленький, что и на четвереньки встать не получалось. — Это шкурник. Пока пролезешь, всю шкуру себе сдерёшь, — пояснил мне Макс. — А в начале мы шли по ракоходу. — Потому что передвигались раком, ага? — Ну да. Схватываешь на лету, — усмехнулся он. Мы вылезли из шкурника в нормальный тоннель, снова куда-то свернули. Шли некоторое время молча. Темно, холодно и тихо, как в гробу, пришла мне в голову дурацкая мысль. Я уже давно сбился со счёта, сколько мы прошли поворотов, и забыл, на каком из них куда поворачивали. Успокаивало то, что Бажен двигался вперёд довольно уверенно, хотя иногда ненадолго зависал перед развилками. Но если б меня сейчас попросили найти путь назад, я бы точно этого сделать не смог. — Вот, пожалуйста, грот Литвина, — объявил Бажен, когда мы зашли в небольшой зал с глиняным холмиком посередине. Холмик был украшен маленькими статуэтками, глину для которых явно брали прямо с него, либо с пола. Я рассмотрел не особо искусно вылепленных грудастых женщин, мужчин с большими членами, каких-то животных, кентавров. — Это что, чья-то могила? — спросила Сонька. — Ну да. Литвина. Хороший был парень, умный, помогал людям. Спелеолог опытный, много здесь ходов открыл. Если кто потеряется, так он на все спасательные работы выезжал. Систему знал как свои пять пальцев, говорили, что он даже родился под землёй. Жаль парня, молодой совсем был, вас ненамного старше. — И что с ним стало? — спросил я, трогая пальцем одну из фигурок. — Его здесь завалило глиной. Поговаривают, что неслучайно. Это ещё в пятидесятых годах произошло. Парень диссидентом был, всякую запрещённую литературу распространял. Так что вполне могли кокнуть, причём, может, даже кто-то из тех, кого он считал друзьями. Хотя на несчастный случай тоже было похоже, всё же обвалы здесь периодически случаются. Так что берегите потолок, ребятки. — Он что, прям тут… лежит? — я кивнул на холмик. — Ну да. Когда его нашли, он уже мёртвым был. Решили здесь и похоронить. Парень много сделал для пещер, теперь служит Хозяину, помогает заблудившимся. Местная традиция — слепить что-нибудь из глины Литвину на память на месте его, так сказать, последнего пристанища. Тогда он за тобой присмотрит. А в соседнем гроте можно оставить для него подношение — сигареты там, консервы и всякие полезности. Я отполз подальше. Было стрёмно думать о том, что прямо здесь закопан мёртвый человек. Убитый, возможно, кем-то из своих товарищей за то, что его мировоззрение отличалось от общего курса. Но глину в руки я всё же взял. Попытался вылепить из неё дракона, но получилось, конечно, хреново. — У нас Матвей вон тоже своего рода диссидент, — подала голос Соня, сосредоточенно вылепливая сердечко. — Его из универа исключили за участие в митинге. Я равнодушно пожал плечами. На универ мне уже было почти плевать, хотя обиду всё ещё чувствовал. Но в любом случае, теперь это не самая страшная моя проблема. Мы осмотрели ещё несколько местных достопримечательностей. Подземный бассейн с чистой родниковой водой — я сначала не хотел оттуда пить, но потом подумал, что всё равно вода у меня в кране в разы грязнее. Прибитые к потолку качели на цепях. Зал со сталактитами и зал с каменной «барной стойкой», на которой стояли бутылки недешёвого алкоголя. Макс тронул одну, потряс другую, третью и разочарованно протянул: — Пустые… — Ну конечно, а какой идиот тут полные оставит? — хмыкнула Соня. Мы побродили ещё немного, Бажен что-то рассказывал, но я чувствовал себя крайне неуютно. Коридоры, шкурники, камни, плиты… Всё такое одинаковое, всё давило на меня, а вокруг под землёй, кроме нас, нет ни одной живой души. Как Бажен вообще запоминает все повороты? Это же нереально. Чёрт, вдруг мы заблудимся или уже заблудились? — А вот здесь, кажется, недавно как раз был обвал. Я этого места не помню, — задумчиво сказал Бажен. — Давайте вернёмся, — тут же сказал я. — Вернёмся, вернёмся. Так, кажется, сюда. Хотя может, и нет, но давайте попробуем. Он пролез в очередной шкурник, Сонька, переглянувшись с Максом, полезла следом. — Бля, не нравится мне это, — буркнул тот. — Думаешь, заблудились? — спросил я. — Да не должны. В любом случае, спокойно, не паникуем. Мы проползли по тоннелю, выпрямились, прошли ещё несколько десятков метров по подземному лабиринту и вышли к залу, где оставили вещи. Узнав его, я едва не вскрикнул от восторга. — Ну вот, вернулись другим путём, — сказал Бажен. — Ну что, тащите бензин и горелку, поесть приготовим. Мы достали кастрюлю, вылили в неё холодный суп и поставили на горелку. Чтобы согреться, пригубили по кружке прихваченного Сонькой домашнего вина в пластиковой бутылке. Винище всегда ещё больше развязывало Соньке язык. Вот и сейчас она выпила полкружки и принялась читать мне мораль. — А я тебе говорила, Матвей, сходи ты к декану, скажи, мол, всё осознал, исправлюсь, незаконные акции посещать не буду. Напиши заявление, и тебя восстановят. Злость из-за несправедливости происходящего в моей жизни снова взыграла во мне. — Отстань, Сонь. Не собираюсь я туда возвращаться и что-то там осознавать. — Да и не надо ничего осознавать, Воскресенский. Просто приходишь к декану и делаешь вид, что раскаиваешься, а сам за спиной скрещиваешь пальцы и мысленно посылаешь его на хуй. Ему плевать на твои принципы, Матвей, всем на них плевать. А ты свою жизнь губишь. У меня не было желания что-то ей доказывать. Вспоминать, как после моего задержания в универе внезапно всплыли какие-то несуществующие прогулы и долги. И как меня быстренько исключили в назидание всем. Я собирался летом попытаться поступить в какое-нибудь другое место, но потом у меня нашли неоперабельную опухоль. Денег лечиться нет, от родителей ничего особо не осталось. Отец по пьяни прибил мою мать, когда мне было четырнадцать. Он запер меня в комнате, я до сих пор помню её истошные крики. Я орал из окна, просил вызвать полицию, кто-то из прохожих это сделал, но менты так и не приехали. Точнее, приехали часа через четыре, когда уже было поздно. Мудака посадили, меня забрала к себе тётка. Забрала без особого желания, но жить было вполне сносно, если забыть о том, что меня каждую ночь мучили кошмары. Я прожил у тётки до семнадцати, потом поступил в универ и съехал в общагу. А через полтора года меня задержали во время митинга, на который я пошёл, держа плакат с криво написанным лозунгом против домашнего насилия. После того, как у меня обнаружили опухоль, я решил просто забить на всё и прожить оставшуюся жизнь, как хочу. Пока могу ходить, а таблетки спасают от боли. Я признался в любви бывшему однокласснику, был послан нахер и заблокирован в соцсетях, и от этого почувствовал странное облегчение. Напился в клубе, впервые в жизни потрахался с парнем, выкурил косячок и разок вмазался по вене. А теперь вот сижу в огромном подземном лабиринте, осознаю, что времени у меня осталось немного, и я точно не намерен его тратить на то, чтобы ходить в универ и стелиться перед деканом. Сонька продолжала что-то говорить, Макс поддакивал ей, Бажен мешал суп в алюминиевой кастрюле. Я поднялся, размял ноги. Слушать Соню мне надоело до чёртиков. — Пойду отолью. — Помнишь, где сортир, да? Направо, потом снова направо и налево. Смотри не перепутай, и оба фонаря возьми, — сказал Бажен. — Погодь, давай вместе сходим, сейчас с супом разберусь. — Да найду сам, — буркнул я. Направо, налево, направо. Кажется, в прошлый раз мы ссали не здесь. Ладно, плевать. Я был на взводе, злился на Соньку и на свою судьбу. Расчехлился, полил камни, пошёл обратно. Вроде ход был пошире? Да нет, всё правильно я иду. Тут все тоннели узкие, как комариная жопа. А вот такого широкого прямоугольного зала я точно не помнил. Видимо, таки свернул не туда. Я вернулся, прошёл по коридору, понял, что и здесь тоже не был. Меня забил озноб, пришлось через силу заставить себя успокоиться и отставить панику. Вокруг — гробовая тишина. Как бы я ни прислушивался, голосов товарищей расслышать не мог. Особенность пещер, так сказал Бажен? Камни поглощают все звуки. Зашёл за угол и уже не слышишь, что говорят люди, оставшиеся позади. До моих ушей донёсся глухой звук, словно где-то что-то упало. Может, это мои спутники меня хватились, и стучат по камням, чтобы я услышал? Хотел уже двинуться туда, но вдруг почувствовал, что стало ещё холоднее. Кажется, сразу на десяток градусов. Сердце забилось, как бешеное, когда я посветил своим единственным фонарём в темноту и увидел фигуру в плаще. Из-под капюшона блеснули глаза, отражая свет фонаря. Это явно не кто-то из моих друзей. Меня накрыл какой-то первобытный ужас, тело похолодело ещё больше. Я развернулся и бросился бежать, снова услышал сзади глухой звук, а затем оглушающий грохот. Дальше, ещё дальше, прочь из этого проклятого места! Я не хочу подыхать сейчас, хочу ещё немного пожить! Я потерял счёт времени, пока бежал, петляя по коридорам. Сколько там прошло, десять минут, двадцать? Полчаса? Дышать было тяжело, каждый вдох отдавался болью в грудной клетке, сильно кололо в боку. Я стукнулся головой о низкий потолок, фонарь замигал, слетел с моей головы и упал на землю. Чёрт, нет! Только не потухай! Пожалуйста! Но он потух. Я нащупал его, щёлкнул переключатель, но ничего не произошло. Какого хрена я оставил дома батарейки и запасной свет? Дрожа от холода и ужаса, я пополз куда-то в кромешной тьме. Нащупал стену, сел к ней спиной и замер. Что теперь делать? Как выбраться? Как выйти отсюда? Что за звуки были позади, обвал? И кто преследовал меня, неужто сам дьявол? Нельзя вот так сидеть, надо двигаться, согреваться. Но я не мог найти силы подняться, только крепче обнимал себя и вжимался в угол. Мне чудились шаги, чудилось, что меня вот-вот кто-то схватит ледяными костлявыми руками за шею. Казалось, что сейчас моих волос кто-то коснётся… Я сдохну здесь. Присоединюсь к Литвину или как его там. Интересно, для меня тоже сделают памятное место? Назовут ли этот зал гротом имени Матвея Воскресенского? Вряд ли. Я ведь для пещер ничего не сделал. В спасательных работах не участвовал. Я даже собственную мать спасти не смог. Мне вдруг стало жарко. А вот думать удавалось с трудом, глаза слипались. Уже было плевать, что за жуткую фигуру я увидел в коридоре, случился ли обвал и найдут ли меня друзья. Темнота вокруг меня, темнота в моём сознании.