Без разрешения

      Цукишиме спать, откровенно говоря, не хочется. Под теплым одеялом на чужой кровати ему более чем удобно. Он долго-долго щурится, пялится близорукими глазами в потолок, закинув руки за голову. Сон совсем не идет, но сидеть в соседней комнате между Кагеямой и Хинатой, рискуя попасть в эпицентр взрыва, — затея сомнительная. Нет уж, увольте, пусть развлекаются сами. Или пусть хозяин развлекает — сам же пригласил на свою голову.        — Родителей не будет еще два дня, — с уверенностью выдал Ямагучи, когда они впятером брели от «Саканошиты». — Можете с ночевой. Можете хоть жить у меня, но в холодильнике, к сожалению, пусто.        — Ты лучший, Ямагучи-кун! — воскликнул Хината, хлопая его по плечу. — Вот что значит капитан! Не переживай, мы не дадим тебе умереть с голоду.       У Ямагучи тогда тут же заалели скулы. Капитан капитаном, а ведь все еще не привык. Цукишима отвернулся, пряча улыбку. Нет, все-таки своим капитаном он тоже гордился. Невероятно. Ямагучи рос буквально на глазах. Он даже научился отчитывать этих идиотов — с потрясающе непоколебимым видом. Так, как умел Дайчи-сан, а может, даже и еще лучше. Иногда попадало и Цукишиме: за колкие провокации, отпущенные в сторону малышей-первогодок, за стычки с Кагеямой и попытки схалявить на особенно изнуряющих тренировках. Малышня с разинутыми ртами глазела на своего капитана. В восхищении они буквально готовы были бегать за ним. Даже Хината, который с Ямагучи сошелся еще на первом году (что иногда Цукишиму конкретно так подбешивало), искренне удивлялся новой, непривычной строгости в мягком голосе.       Цукишима удивлен, однако, не был. В памяти все еще жило острое, яркое, высветленное луной воспоминание о токийском летнем лагере. И о Ямагучи, который, накрепко вцепившись в чужую футболку, чуть было не сорвал голос, бросая обвинение Цукишиме в лицо.       Цукишима отлично знал, что о лучшем капитане нынешнее поколение воронов и мечтать не могло.       Когда в темноте вдруг раздается скрип открывающейся двери, Цукишима даже вздрагивает. Будто его за какими-то неправильными мыслями поймали.       Ямагучи впускает в комнату ночную прохладу и осторожно запирает дверь.        — Не крадись, — тихо говорит Цукишима, глядя на застывшую фигуру друга. — Я все равно не сплю.       Он нехотя шарит по тумбочке в поиске очков. Ямагучи наверняка сейчас растягивает губы в смущенной улыбке, и посмотреть на это действительно хочется.        — Точно не разбудил? — шепчет он. От него самого тоже веет каким-то почти что уличным холодом. Выбегал на осенний мороз, что ли? Без куртки?       «Ну что за тупица», — с нежностью думает Цукишима.        — Я и не спал, все хорошо.        — Можно к тебе?        — Вообще-то это твоя кровать. И твой дом.        — Ладушки.       Цукишима поспешно откидывает одеяло и двигается к стенке. Вдвоем на одной кровати, конечно, тесновато, и Цукишима мысленно трижды проклинает себя за свои чересчур уж длинные худые ноги. Ну, и куда их девать-то?        — Может, ты лучше к стенке? — спрашивает он.        — Не-а, — Ямагучи трясет головой, и Цукишима невольно замечает, какой он все-таки взъерошенный. Ямагучи жмется ближе, обдавая холодом.        — Откуда такой холодный? — шепчет Цукишима и тихо охает, когда предплечья касаются ледяными пальцами. Ямагучи поспешно отдергивает руку.        — Провожал Ячи-сан.        — Она все-таки решила не оставаться на ночь?        — Угу. Знаешь, я почему-то даже рад… Неловко как-то: в конце концов, она девушка, и… и мы тут такие…        — Думаешь, за три года она не привыкла?       Ямагучи ерзает под одеялом.        — Все равно неловко, Цукки! Не знаю, как объяснить…       Дыхание у него родное, теплое, совсем не морозное, но сбивчивое. Бежал, наверное?        — Ты же не до дому ее провожал?        — Вызвал такси. Мы скинулись втроем.        — Вчетвером, — поправляет Цукишима. — Меня тоже считайте.       Ямагучи тихо хихикает в темноте.        — Будешь должен, Цукки.        — Договорились. Позовешь на вашу свадьбу?        — Цукки!       Это срывается с языка неосознанно, но невысказанным все же остаться не может. Потому что корябает душу каждый раз. Ах, ну что он за ужасный друг! Можно же было не язвить, а, Цукки?       «Нельзя», — упрямо думает Цукишима. Это, разумеется, подло, но и обида покалывает сердце в груди. Да, Ямагучи отличный капитан. Да, Ямагучи красавчик. Да, у Ямагучи, на удивление, с девушками всегда все идет гладко и без особых проблем. Да, Ямагучи уже очень давно догнал его, перегнал и теперь резво бежит далеко впереди, несмотря на всяческие препятствия.       Иногда Цукишиме казалось, что всякий раз, когда он снова пытался добежать до него, дыхание предательски перехватывало. И он, задыхаясь, позорно плелся позади… Отстой…        — Цукки, ты ревнуешь.       От неожиданности Цукишима даже забывает, что он там такого остроумного хотел ему высказать.        — Я не ревную, — честно врет Цукишима. — Да и слушай, я… ну, я типа… рад за вас?        — Мы не встречаемся, — серьезно говорит Ямагучи. В голосе у него отчего-то чудится не то злость, не то сожаление.        — Ладно. Извини.       Цукишима ловит себя на мысли, что извиняться перед ним он стал намного чаще. И тогда, когда Ямагучи бесстрашно выбивает из него все дерьмо на глазах у всей команды, и как сейчас вот, наедине. Ямагучи перестал бояться отбивать удары — давно уже. Он словно тоже вооружился невидимым щитом.       Ямагучи неловко пихает его в бок.        — Цукки… Ты тоже извини, но…       Он рвано выдыхает ему в шею, опаляя жаром, и хрипло так, совершенно чужим голосом произносит:        — А можно я тебя поцелую?       Цукишима абсолютно точно уверен в том, что он ослышался. Причем ослышался просто-таки катастрофически. У Ямагучи теплое, влажное дыхание и очень холодные руки. Не отогрел ведь еще…       Глаза Цукишимы взглядом встречаются с какими-то поразительно потемневшими глазами Ямагучи. Или кажется просто? Да нет, точно послышалось. Цукишима инстинктивно забивается в угол, еще ближе к стенке. Ямагучи (по случайности, точно по случайности!) кладет ладонь ему на бедро. И убирает через несколько секунд, заметив ошалевший, испуганный взгляд. Эти несколько секунд Цукишиме кажутся вечностью.       Ямагучи снова заглядывает ему в глаза и жалобно так, виновато, повторяет просьбу:        — Можно… тебя поцеловать?       «Твою ж мать…»        — Ты пьяный? — шепотом спрашивает Цукишима. Очень хочется, чтобы голос не дрожал, но с эти он справляется плохо, чертовски плохо.       Ямагучи тут же мотает головой.        — Нет! Цукки, нет! Как ты вообще мог подумать такое?       От его обиженного вида почему-то становится смешно. Вот только страх вместе с тревогой накрывают новой волной.        — Тебе семнадцать, — зачем-то говорит Цукишима.        — Я трезвый. Честно.       Ямагучи подается вперед. Отступать уже некуда — загнал в угол сам себя, умница, Кей! Он машинально хватает Ямагучи за плечо и сжимает, наверное, крепче, чем стоило бы. Но Ямагучи, к счастью, застывает буквально в нескольких сантиметрах от него. Греет губы своим дыханием. Алкоголем от него и правда не пахнет.        — Я трезвый, — сдавленно говорит Ямагучи. — Прости меня, пожалуйста. Но я правда очень хочу тебя поцеловать.        — Это признание? — глухо спрашивает Цукишима. Сердце, кажется, вот-вот проломит к чертям грудную клетку. Что на тебя, черт возьми, нашло, Ямагучи? «Я обидел тебя? Задел за живое?»       В голове вдруг проскальзывают обрывками воспоминаний первый год, весенний турнир, матч со старшей Инаризаки и поцелуй в щеку после победы — неожиданный, яркий, пробирающий до мурашек. Цукишиме важно знать правду.        — Это признание или признание было тогда, на первом курсе?       Собственным голос кажется ему теперь тоже чужим и бесконечно далеким. Ямагучи абсолютно трезвый, но глаза у него… ну странные! Точно у пьяного вдребезги…        — Когда — тогда?       Цукишима уже совсем не слышит себя, когда с явным трудом выдавливает:        — После матча с Инаризаки.       Ямагучи вздрагивает.        — Прости… Я думал, что ты забудешь.        — Ты это… давно?       Он улыбается Цукишиме, и от этой улыбки хочется выть.        — Прости…        — Если ты еще раз извинишься, я тебя ударю.        — Ты ведь не ударишь.        — Ладно, раскусил.       Ямагучи молчит долго, думая неизвестно о чем, и торчит так невыносимо близко, что Цукишиме, кажется, что он, наверное, сорвется первым. Сам его поцелует. Зачем только они вот так издеваются друг над другом?       Наконец Ямагучи тихо заговаривает снова:        — Я не знаю, правда… Но, наверное, очень давно. Может, со средней школы.        — Значит, ты тоже?        — Получается, что так.       «Придурок, придурок, ну какой же ты придурок! Почему молчал все это время? Ты ведь смелый, чертовски смелый. Нужно было тебе ждать непонятно чего?»       Цукишима не успевает выплеснуть все то, что кипит внутри: Ямагучи как-то поразительно скоро, без подготовки к атаке, кладет обе руки ему на плечи и, наклонившись, мягко клюет губами в щеку. И сразу же отодвигается. Глупый…        — Кажется, это было без разрешения, — говорит Ямагучи. В комнате темно-темно, но Цукишима почему-то знает наверняка, что у Ямагучи все лицо красное. Да и у него самого, в общем-то, тоже.       Поддразнить в ответ безумно хочется. Защитная реакция, не больше. Сердце и правда слишком тревожно выстукивает. «Когда ты успел стать… вот таким?» Где тот робкий, пугливый ребенок?        — Я никогда ни с кем не целовался, — зачем-то говорит Цукишима.        — Я тоже. Это очень плохо?        — Нет. Тебе ведь хочется.       И это даже не вопрос.       Ямагучи кивает:        — Да.       И прежде чем Цукишима успевает вообще что-либо сообразить, его целуют в губы. По-настоящему! Нежно, но очень настойчиво, обхватив лицо ладонями. Бежать уже некуда. Цукишиме отчаянно нужен воздух.       Когда его выпускают и виновато смотрят в глаза, он не сразу собирается с мыслями. А потом, опомнившись, чуть ли не шипит на Ямагучи:        — Эти идиоты в соседней комнате!        — Цукки, все хорошо! Я запер дверь.        — А если…        — Не услышат, — серьезно говорит Ямагучи. — Они спят без задних ног. Я чуть было не споткнулся о Хинату, но он даже не пошевелился.       Ямагучи мягко целует его снова и шепчет в губы:        — Не бойся.       Тут только Цукишима понимает, что Ямагучи тоже страшно. Пожалуй, еще сильнее, чем ему. Вот отчего так глаза бегают.       Когда Ямагучи тянется к нему снова, Цукишима резко выставляет вперед ладонь и зажимает ему рот.        — Нет. Подожди.       Ямагучи смущенно гладит ему запястье, и от этого хочется уже заплакать.        — Тебе не понравилось, да?        — Не в этом дело.       Для того чтобы признаться окончательно требуется еще одно чудовищное усилие и несколько тяжелых вдохов-выдохов.        — Я нервничаю, — хриплым голосом произносит Цукишима.        — Все хорошо будет. Можно еще раз?        — Стой.       Он дрожащей рукой снимает очки и неловко тянется к тумбочке. Разобьются еще…        — Закрой глаза, — просит Ямагучи. И опять целует в сомкнутые губы, уже намного увереннее, но явно сгорая от смущения. А потом у него как-то получается изловчиться настолько, бесстрашно толкнувшись вперед и обхватив сзади за шею (до мурашек!), что Цукишиме уже ничего не остается, кроме как пустить к себе в рот его язык.       Это довольно мерзко, если уж задуматься. И как только не брезгует? У них наверняка все выходит не так, как надо, слишком уж мокро, неуклюже. Но как-то ведь люди целуются, да? И вот так, по-взрослому, с языком — тоже.       Цукишиму волнует только одно: как он, черт побери, умудрился не заметить этот голод в глазах у Ямагучи? «Долго же ты ждал…»       Ямагучи тыкается носом ему в щеку и влажно чмокает в линию подбородка. Такой хороший, ласковый, а все равно держит крепко, не выпускает. Нет, Цукишима определенно загнан в угол. Но выбираться из этой ловушки даже не хочется.        — Ты пугаешь, — говорит Цукишима, расставляя защиту. Ямагучи тут же обеспокоенно вскидывает голову. Глаза у него поблескивают, руки дрожат.        — Это плохо? — снова спрашивает он с мольбой во взгляде. — Цукки, пожалуйста, говори сразу. Я… я пойму, если ты скажешь, я тебе противен.        — Мы целовались, капитан, — нагло отвечает Цукишима, нарочно делая акцент именно на «капитане». До многих вещей ты все-таки явно не дорос.        — Как думаешь, ты мне противен? — спокойно произносит Цукишима и сам себе поражается: ну надо же, осталось спокойствие после всего этого! Уголок губ неожиданно дергается вверх. Только не надо усмехаться… сейчас… Испортит же все эта усмешка.       Но Ямагучи отчего-то по-прежнему смотрит на него влюбленными глазами.       «Влюбленные» — именно то слово, которое Цукишима все никак не мог вспомнить все это время. Так вот как это называется.       Они целуются еще долго и очень, очень неловко. Но постепенно Цукишима привыкает — и к мокрым губам, что спускаются к шее, и к отогревшимся уже прикосновениям, мучительным, но все равно пробирающим до приятного электричества по всему телу.       Ямагучи, в конце концов, на своей территории. Может, поэтому так осмелел? О том, что за стенкой мирно сопят сокомандники, думать вообще не хочется. Если задуматься всерьез, о том, где они сейчас, о том, чем, мать вашу, занимаются, то страх опять бешено скакнет по кривой вверх и забьется на вершине, отчаянно сигналя.       Цукишима старается просто не думать о том, что все это должно казаться неправильным и отвратительным. Губы у Ямагучи осторожные, но настойчивые, и целуется он, наверное, даже неплохо (если бы вообще было с чем сравнивать). Он торопливо расстегивает на Цукишиме рубашку, путаясь в пуговицах, и Цукишима понимает, что сам он идиот, конечно, редкостный. Он ведь достаточно умный для того, чтобы знать, что за этим всем последует. Так чего же не останавливает?       «Хочешь услышать, что ты мне противен? Не дождешься!»       Цукишима позорно скулит в руку, когда Ямагучи лижет ему грудь и… «Стойте, он сделал что?!»       Получается не стон, а какое-то шипение. Ямагучи поднимает лохматую голову.        — Прости, пожалуйста, Цукки! — испуганно, чуть ли не в голос.        — Не кусайся…        — Больно, да?       Это волнение уже начинает подбешивать. Правда, попробовал бы он и сам побыть смелым, довести тихого, послушного Ямагучи до жалобных стонов… Это маячит где-то в перспективе — далекой-далекой и чертовски неясной.       «Ладно. Хорошо. Ты ведешь. Только не останавливайся, хорошо?»        — Просто будь осторожнее, — шепчет Цукишима. Кажется, ему давно уже крышу снесло. Влюбленный, да? Кому-нибудь другому он бы позволил вот так же прикасаться к себе?       Нет. Конечно, нет.       Ямагучи, разумеется, заслуживает всей нежности этого мира. Но уж простите — Цукишима не виноват, что он чертово бревно. Его и так невыносимо беспокоят две вещи. Первая — куда, черт, руки деть? Он ведь честно старается не уступать, рассеянно гладит спину, шею, утягивая в объятия. И вторая — куда более позорная…       Что прикажете делать, если у него, мать вашу, стоит?       «Секс переоценен», — это было для него своего рода аксиомой. Ему всегда вполне хватало того, как восхищенно смотрит на него Ямагучи. Просто знать, что есть рядом удивительно верный мальчишка, который будет терпеть его, даже несмотря на все гадости и мудачества. И если надо — вправлять мозги. Этого правда хватало.       А теперь этот чудик вылизывает его с ног до головы, горячо целует и шепчет в мокрую шею, что Цукки очень, очень хороший.        — Я не хороший.       Ямагучи улыбается и чмокает его в коленку.        — Мне виднее.       Цукишима закусывает губу. Прекращай ты быть таким милым, чтоб тебя!        — Цукки… Если ты хочешь, я могу попробовать…       У них всегда была удивительно цепкая связь, которая включала и эту непостижимую способность понимать друг друга с полуслова. Или вообще без слов. И сейчас Цукишима тоже понимает. Хотя совсем бы не хотел понимать.       Он ловит его лицо в ладони и горячо выговаривает:        — Нет, даже не смей. Я не хочу тебя ни к чему принуждать.       У Ямагучи в глазах застывает обманчивое смущение. А еще — хищнический интерес.        — Станет легче, — просто говорит он. — Пожалуйста, Цукки!       «Это противно», — хочет сказать Цукишима, но вовремя прикусывает язык. Ямагучи брезгливости лишен начисто. Взъерошенная голова исчезает под одеялом.        — У тебя же руки холодные, — шепчет Цукишима.        — Я согрелся, Цукки! — раздается из-под одеяла. Теперь можно даже и не пытаться всматриваться в темноту — все равно ни хрена не видно. Ямагучи где-то там, в глубине, под одеялом отогретыми ладонями ласкает его бедра и осторожно стаскивает с них трусы.       Член начинает ныть сильнее, когда его берут в ладони.        — Я не умею только, — голос у Ямагучи из-за одеяла приглушенный. Цукишима отчасти ему даже благодарен за то, что он не видит его лица. Почему-то кажется, что эти нежные глаза хищника могут довести и до истерики.       Ямагучи неловко шевелится под одеялом, и Цукишима запускает к нему свою ладонь. Адреналин в крови немного успокаивается, когда рука слепо нашаривает мягкую макушку. Светлое пятно потолка тонет в тумане. Под одеялом теплые губы аккуратно целуют возбужденный член. А потом Ямагучи касается его языком. Очень влажно, очень холодно — аж до пропущенного удара сердца. Когда Цукишиму уже начинает выгибать — против воли, от собственной уязвимости становится горячо-горячо. Член осторожно берут в рот, и ощущения обостряются еще сильнее. Цукишима закусывает нижнюю губу. Глаза предательски слезятся, и без того размытая реальность превращается в липкое, непонятное месиво. Секс явно переоценен, и Цукишима пока еще толком не определился, плохо это или хорошо, невыносимо или невыносимо приятно, когда в кромешной тьме тебе, ослепшему вдобавок, кто-то очень нежно, чертовски неумело, но зато до ужаса старательно пытается отсосать.       Цукишима неосознанно крепко вцепляется в чужие спутанные волосы.        — Ямагучи… быстрее…       Он гладит его по голове и вздрагивает всем телом, почти что срываясь. Ямагучи действительно послушно ускоряется. И этим, черт возьми, языком он только что был у него во рту. Цукишиме даже знать не хочется, откуда Ямагучи вообще узнал, как надо делать. Да и, собственно, что надо делать.       «Что я еще о тебе не знаю?»       Голова начинается кружиться. Так, что в какой-то момент вдруг иглой по всему телу проскальзывает ужас: а если он сейчас потеряет сознание? Отрубится к чертовой матери. Сбитое дыхание не дает нормально произнести ни слова.        — Стой… Ямагучи… Стой, я сам!       Ямагучи тут же выныривает из-под одеяла и рвано дышит в голую грудь.        — Я помочь могу, — упрямо говорит он. Он тоже расплывается в мутный силуэт: Цукишима чувствует только его дыхание, его прикосновения и слышит взволнованный прерывистый шепот.        — Доверься мне, пожалуйста.       Его ладонь снова обхватывает болезненно пульсирующий член. «Делай что хочешь уже», — зло думает Цукишима. Глаза уже застилает пелена ненужных, бесполезных слез.       Все-таки он продержался до конца, ни разу не застонав в голос.       Ямагучи быстро находит правильный темп. Цукишима кончает очень быстро. Правда, почему-то теперь это даже не кажется каким-то чудовищным позором.       Тело начинает ныть так, как будто он только что отыграл матч в пять сетов, даже не халтуря. Цукишима жадно хватает ртом воздух.        — У меня есть салфетки, — говорит Ямагучи.        — Хорошо. Спасибо, — едва выдавливает из себя Цукишима. Ямагучи тянется к нему и целует в плечо.        — Тебе не понравилось, Цукки? — взволнованно спрашивает он. Цукишима слабо улыбается в ответ.        — Я устал, — честно говорит он. — Я… я не привык еще… к такому…        — Цукки!       У Ямагучи явно сейчас пылают кончики ушей.        — Я буду осторожнее… в следующий раз.       «В следующий раз?!»       Такую простую вещь объяснять особо не требуется. Ямагучи, хоть и тихоня, а ведь, без сомнений, хотел бы его трахнуть. Очевидное отрицать бесполезно. Цукишима в мыслях своих начинает теряться. А как все-таки лучше? Может, вернуть назад как-нибудь того вечно краснеющего, нервного, трусливого мальчишку, а? Или не надо?..       Ямагучи в красавца-хищника вырос незаметно. «Не совсем еще дорос, правда», — поправляется Цукишима и вслух говорит:        — Прекращай извиняться. Знаешь, как бесит? И разрешения тоже не спрашивай.       Ямагучи молчит долго-долго, а потом уверенно притягивает его к себе.        — Тогда я тебя сейчас поцелую, — тихо говорит он. — Прямо сейчас.        — Хорошо.       До Цукишимы доходит не сразу, почему поцелуй получается таким по-странному соленым.       Ямагучи, по-прежнему возбужденный, по-прежнему пьяный от того, что дорвался наконец-таки, все равно то и дело самозабвенно целует в шею, даже когда они устраиваются под прогретым насквозь одеялом, чтобы поспать по-настоящему, без попыток в неумелый первый секс. Он по-собственнически обнимает со спины и, наверное, чувствует себя самым счастливым в мире.        — Я люблю тебя очень.        По шее пробегают мурашки.       «Я тебя вообще-то тоже…» Но смелости пока недостает. Возможно, не сейчас, потом, когда они уже точно будут в пустом доме и можно будет до умопомрачения вместе учиться целоваться. Возможно, тогда-то и скажет — на выдохе в чужие губы.       Ямагучи пока рад и этому. Ямагучи все равно читает его и без слов.

***

      Утром он звонко целует Цукишиму в щеку и, щурясь от солнца, бьющегося сквозь занавески, растягивает рот в довольной улыбке.        — Доброе утро. Давно проснулся?        — Только что, — говорит Цукишима. Лжец из него не самый лучший, но не скажешь ведь после такой мокрой ночи, что проснулся раньше, но даже пошевелиться лишний раз боялся — не хотел будить. Слишком слащаво.       О том, что он долго пялился на длинные темные ресницы и россыпь веснушек на щеках, Цукишима тоже благополучно умалчивает. Ямагучи сонно потягивается и зевает ну совсем уж по-кошачьи.        — Сделать тебе кофе?       Чересчур уж заботливый. Ну, не стоит же. У Цукишимы слегка розовеют щеки.        — Не надо. Лучше проверь, не убили ли эти придурки друг друга за ночь.        — Не называй их придурками, Цукки!        — Придурки, — упрямо повторяет Цукишима.       Когда он нехотя поднимается на ноги и плетется в сторону кухни, до него уже доносится громкий, режущий по ушам голос Хинаты. Кагеяма тоже что-то бубнит в ответ. И если до этого Цукишима еще был согласен провести с ними ночь под одной крышей, то сейчас больше всего на свете хочется, чтобы они оба собрали вещички и спокойненько укатили по домам. Чтобы можно было без всяких опасений нежно так прижать Ямагучи к стенке и отомстить за прошедшую ночь.        — Доброе утро, Цукишима! — Хината свешивает ноги с явно слишком высокого для него стула, невозмутимо болтает ногами и тянется к пакету с молоком. Что там он жует уже?        — Прости, Ямагучи-кун, кажется, мы подъели остатки сухих завтраков.       Молоко небрежным водопадом льется в тарелку. Кагеяма, пристроившийся рядом с Хинатой, с дьявольским видом хрустит кукурузными хлопьями.        — Доброе утро, — говорит он с набитым ртом. «А если судить по твоему голосу, то не такое уж и доброе…» Но Цукишима сдерживается. Так и чувствует, как строгим взглядом просверливает его насквозь капитан. Его капитан.       И Цукишиме, изрядно помятому, вымотанному, все же приходится мириться с тем, что пока что штурвал у него отобрали.       Ямагучи подкрадывается сзади и легонько тыкает в спину.        — Я занимаю ванную, — с невинной улыбкой говорит он. Цукишима насилу успокаивает часто-часто стучащее сердце. Нет, ну только не сейчас!       Уголки губ предательски ползут вверх. Цукишима отворачивается, мысленно проклиная и себя, и Кагеяму с Хинатой вместе с их чертовым молоком, и Ямагучи — еще теплого после сна, ослепительно-счастливого. И очень сильно влюбленного.