Шепот за спиной

Весеннее солнце, окруженное раздражающе голубым небом, слепило глаза. Но Лина не щурилась, лежа прямо под этим отвратительным пеклом. Смотрела на него, будто надеясь, что сетчатка поплавится, и она больше ничего не будет видеть. Было бы еще лучше, если бы и не слышала — слух был худшим из пяти чувств восприятия. Самым пугающим. Под спиной — неудобно прямая гладь. Повернув голову, она обнаружила, что лежит прямо на выстланной резиной поверхности, на земле посреди детской площадки. Странно. Лина помнила, что ложилась на скамейку, а не на землю. Чувство этого непонимания — совсем легкое, почти песчинка по сравнению с тем, что ей уже посчастливилось испытать за последние полгода — поворочалось внутри. Из таких пугающих мелочей, застающих врасплох, было соткано всё её существование. Быть уверенной, что сидишь в классе и слушаешь лекцию, а затем обнаружить себя посреди женского туалета на полу и потом отчужденно выслушивать тираду от классной по поводу прогула. Целый час слушать музыку, а потом выяснить, что телефон, через которую ты ее слушала, разрядился уже целую вечность назад. А из последнего — поездка в метро. Лина даже не могла наскрести воспоминания о том, откуда и куда она ехала, но точно помнила, как выскочила посреди ветки, когда объявили станцию, которая была в совершенно противоположном направлении от нужной ей. То есть целый час она ехала в другую сторону от нужного ей места. Лина после этого тут же сменила поезд, поехав в другую сторону, но и тот ехал не туда, куда ей надо. Только третий вез туда, и потом ещё минут сорок Лина пыталась понять, какой из поездов все-таки был правилен и почему дважды маршрут вел не туда, если они были противоположны. После этого она рассудила вовсе в метро больше не спускаться. Неизвестно, какой шаг станет следующим — быть может, она перепутает край платформы с лестницей и упадет прямо к колесам плывущего к ней поезда. Выпрямившись в сидячее положение, Лина коснулась пальцами виска — перед глазами мерзкие темные пятна, и боль пульсировала по периметру головы. Глаза сухие и раздраженные, словно она до этого проплакала часами. Она плакала? Уже и не разберешь. Скривилась, будто чувствуя на языке горький привкус. Ноги еле подняли тяжелое от усталости тело. Скорбь была такой вязкой и густой, давящей на плечи, что ей казалось, будто она скорбела по умершим. В какой-то степени это и было таковым, наверное. Когда теряешь близких людей, пускай и никогда, оказывается, не существовавших, это как проглотить битое стекло, пустить его по венам и лежать после этого, захлебываясь собственной кровью. Как вообще продолжать жить как ни в чем не бывало, зная, что последние полгода были плодом её воображения? Что всё сводится к простому и логичному объяснению, которому она противилась до конца. Часами, сутками она только и делала, что пыталась воскресить перед глазами воспоминания, прокрутить в памяти все те счастливые моменты и выискать в них все несоответствия, все намеки на её реальное состояние, пыталась представить всё это под другим углом: что сидела она не в окружении друзей, а в одиночестве, лишь выключалась, выпадая из реальности. Но не выходило. Все было таким реальным. Бредя по набережной и наблюдая за тем, как расцветает природа, она вдруг представила себя сейчас в любимом вымышленном мире. Что вон там, например, не дуб стоит, а грозная Гремучая Ива. Или что эта река, такая тусклая и загрязненная тиной, — на самом деле Черное озеро. Представила Сириуса. Этот образ сам по себе всплывал под веками чаще всего, даже когда она этого не хотела снова погружаться в это состояние уныния, безвозвратно уже прилипшее к коже. Представила, как это весеннее солнце отражается в его кварцевых глазах; как небрежно, но все равно элегантно лежат черные волосы, в которые хочется запустить пальцы, перебирая пряди; представила длинные изящные пальцы, касающиеся её кожи. Тоска от этого ещё больше вгрызлась в грудную клетку. Это всё, что у нее осталось. Представлять. Потому что Мародеры больше не появлялись. А Лина тянулась к ним, по-прежнему всей своей сущностью тянулась, каждой клеткой, каждым позвонком — до выворачивающей наизнанку боли. С осознанием, что это всё было ненастоящим, с разъедающей мыслью, что она больна — всё равно. Всё ещё пыталась нащупать в себе эту нить и потянуть на себя, зная, что где-то там на другом конце — близкие друзья. Которые обязательно отзовутся, разделят её одиночество и спасут от этой горечи, но никто не отзывался. Нить просто выскальзывала из рук. Потому что она потеряла веру. Не было той уверенности, что они появятся. В беседке они ей сказали, что дело в её восприятии, в её уверенности, она знала, что увидит их, почувствует, и потому действительно видела и могла прикоснуться. А теперь? Лина ни в чем не уверена. Вся её жизнь — сплошной обман. Настоящая ли хотя бы она? Существует ли? Или всё это — игра? Ладно если бы голоса исчезли. Принятие происходящего уничтожило Лину, она будто упала плашмя с огромной высоты, но ведь это не значило, что она не сможет подняться. Со временем, потихоньку, собрала бы себя по крупицам, вернулась бы к прежней жизни, которую так сильно ненавидела. Но голоса и другие видения не исчезали. Это жестоко. Целая беспощадная шутка от жизни. Забрать у неё Мародеров и оставить то, что она не контролирует, то, что ужасает её и заставляет беззвучно плакать в темноте, обняв себя руками, ведь больше никого, кто мог бы ее обнять, не осталось. Хуже всего был тот самый шепот, но были и другие звуки. Вселенная с ней играла. Дразнила. Потому что слышала она звуки, так сильно напоминающие ей любимый мир. Иногда посреди ночи она слышала стук колес — не сложно догадаться, какой именно поезд всплывал в её голове. Иногда звон кубков, как будто из Большого зала. Кентавров она больше не слышала и фестралов не видела, но однажды вместо птицы в небе ей привиделся далекий и маленький, как точка, гиппогриф. И ещё один раз она залезла в шкаф за одеждой и увидела там хогвартскую форму. Её размера, точь-в-точь из фильма, с почему-то когтевранской символикой. Это был особый способ ударить по ней — болезненно и сильно, оглушая напрочь. Больше Лина не могла припомнить, что видела за те недели, которые жила с этим душащим осознанием. Но точно видела, просто почему-то не запоминала. Оставляла это в своей памяти другим способом, чуждым ей и незнакомым. — Я тут заглянул в твою тетрадь, — начал в тот день отец, заваривая себе кружку чая. Пакетик он опускал в кипяток куда больше, чем надо, заметила она. Нервничал, наверное. Лина никогда не вела дневники от руки, так что опасаться ей было нечего. Хотя мысль, что отец без спроса залез в какой-то там её блокнот, совсем не прельщала. — Какую тетрадь? — равнодушно и устало, даже губами шевелить не хотелось. Вместо ответа отец только оставил кружку на столе и потянулся к кухонному ящику, достав оттуда слегка потрепанную какую-то тетрадку. Положил её прямо перед Линой. Обложку она знала. Покупала когда-то, но почему-то ничего в ней никогда не писала. Не было необходимости. — Ты знаешь, я особо не лезу в твою жизнь. Личные границы, все дела. Но эти рисунки там, они, ну, я не знаю… настораживают. — Какие рисунки? — сорвалось у нее нервным смешком. Лина никогда в жизни не рисовала. Быть может, только если на уроках ИЗО, но по своей воле, одна — нет. А рука уже тянулась к тетради, чтобы открыть хотя бы первую страницу. И замереть, увидев. Грубыми, неровными линиями было нарисовано какое-то создание. Ручкой — именно ручкой, не карандашом, — давили на тонкий тетрадный лист так сильно, что в двух местах почти проделали дыру. Пододвинув к себе поближе, Лина взглянула внимательнее, прожигающим взглядом исследуя каждую мелочь. На длинный рыбий хвост, на костлявую верхнюю часть тела, на торчащие в разные стороны волосы и приплюснутое лицо с огромными черными глазами. Рисунок отвратительный, но отдаленно это смахивало на селки, русалку — их называют по-разному. Создания, живущие в Черном озере. Хотелось отодвинуть её, поднять на отца взгляд и уверенно сказать это не мое, но Лина молча продолжила листать. Изображения все такие же кривые, резкие, но узнаваемые. Василиск, инферналы, гриндилоу… Руки било мелкой дрожью, но она все переворачивала и переворачивала с громким шелестом. Лист за листом. Жуткие тролли, пикси, огромные акромантулы — прямо как тот монстр, что она видела на улице. Это какая-то шутка. Точно шутка — когда бы она успела их нарисовать? Она этого не помнила. А когда попыталась вспомнить, исследуя собственную память, наткнулась лишь на неровную по краям дыру, будто ножом вырезали кусок из головы. Такое случалось часто. Просто не могла вспомнить, что делала совсем недавно. Как где-либо оказалась. Но чтобы не вспомнить, как она создавала столько рисунков? Нарисованных наспех, криво, но всё же. Что за бессмыслица… Судорожным вздохом загребла воздуха в легкие, чтобы хоть как-то дышать. Эти грубые резкие линии так и впечатались в сетчатку. Преследовали её, когда она даже просто прикрывала веки, служили напоминанием тому, что с ней происходит — будто она может забыть. В тот момент она резко встала и, сжимая руками и без того помятую тетрадь, помчалась к себе в комнату. Дверь тогда хлопнула громче, чем она хотела. В последующие дни отец извинялся, предположив, что ее реакция была обусловлена его поведением — мол, не следовало ему лезть в ее личные вещи. Знал бы он. Знал бы он, в каком болоте она на самом деле увязла. И главное — сама она не могла набраться смелости и подойти к нему, рассказать. Помнила, как когда-то давно, целую жизнь назад, подходила к нему по поводу странных симптомов, а он сказал ей не маяться дурью. Поэтому она не решалась. А хотела ли вообще? Хотела ли действительно обратиться к нему за помощью? Или, напротив, боялась этим разрушить тот мост, что соединял её с миром вымышленным, но таким влекущим? Боялась потерять единственную и без того хлипкую возможность снова увидеть их? *** Эта синеватая темнота стала неотъемлемой частью её жизни, прилипла к коже, проникла сверлом в мозг. Днем ей было паршивее. На улице — тем более. Волосы, распущенные и путаные, немного лезут в глаза, но она не поправляет, потому что не хотелось делать ни одного лишнего движения, тратящего энергию. Сидела в слишком большой, потертой серой футболке, бледные ноги оголены и почему-то в желтоватых синяках — она не помнила, откуда она взялись, хоть убейте. Пальцы безжизненно крутили маховик времени, висящий на цепочке на шее. Делала это рефлекторно, когда задумывалась. А пребывала она в своих мыслях девяносто процентов времени. — Только не говори, что ты пьяна. Как будто молнией ударили. Прямо в голову — и прошлось электрической волной по всему телу. Лина подняла на голос свой рассеянный взгляд. Поттер и Люпин, слегка размытые, слегка удваивающиеся, стояли посреди этого густого полумрака. Надо же. Когда она так отчаянно желала их увидеть, когда нескончаемо сосредотачивалась в попытке ухватиться за эту тоненькую связующую нить, она была уверена — она будет вне себя от счастья, когда увидит наконец знакомые лица. Обнимет их, бросится им на шею, как на давно потерянных старых друзей. Лина вдруг рассмеялась, покачав отяжелевшей головой. Столько времени она мучила себя вечными попытками, и всё зря, а в итоге они появились, когда она даже не старалась. — Долго же вы шли, — с горькой усмешкой, такой же горькой, что и привкус алкоголя на потрескавшихся губах, подметила она. — С чего вдруг решили объявиться? И плевать, что они не реальны. Плевать, что она говорит с ними, как с обычными людьми, хотя на деле в комнате никого нет, и она знала это. Знала, и ей просто всё равно. Спустив ноги с края кровати, она встала и чуть покачнулась — тело было расслабленным и неповоротливым. Возможно, переборщила. — Зачем ты выпила? Более подходящий вопрос — зачем ты пьешь. На относительно регулярной основе — когда отец не видит. А он не видит ничего, настолько погряз в своей долбанной работе. Хотя это исключительный случай. Всегда она делала это втайне от него, но сегодня его день рождения, в честь которого он вытащил её наконец на дачу. Посчитал, что ей не помешает подышать свежим воздухом. Он либо правда просто не замечал всего ужаса, что с ней происходит, либо не хотел замечать. Единственное, по поводу чего он на днях провел ей лекцию — её успеваемость в школе. Учителя на неё жалуются — ни черта не делает, просто сидит за партой и даже не отзывается на собственное имя. — Ну вы же ко мне не приходите. — Лина… — Вы где-то потеряли третьего, — заметила она, переводя тему. Внимательный взгляд изучал темноту. Внутри всё притаилось в ожидании и легкой, теплящейся надежде. — Где Бродяга? Один из главных виновников торжества. — Ему лучше не появляться вообще. Лин, тебе стоит начать отпускать его. И та надежда раскололась мгновенно. Хрупкая, как хрусталь. — Это говорит мне Джеймс Поттер, мой друг, или часть меня? — …отпускать нас, — не обращая внимания на ее вопрос, продолжил он. Не сводил с неё обеспокоенного взгляда светло-карих глаз под стеклом очков. Понятно. Будь это Джеймс, он бы этого не сказал. Он был главным начинателем всех передряг, готов был рисковать жизнью, только не сидеть без дела. А тут такое сухое, скучное и банальное — стоит начать их отпускать. Какая нелепица. Лина почти физически почувствовала горечь во рту. Скривилась, отведя затуманенный взгляд. — Тебе нужно посмотреть правде в глаза. Мы не настоящие. — Это я уже поняла, спасибо, — ответила она и, покачнувшись, подошла к мутному окну в деревянной раме. — И ты всё равно стоишь на своем? До последнего? Небо сегодня было облачное, затянутое тяжелыми тучами. Вчера было лучше — светило мерзкое солнце, высушивая влажную траву меж мшистых деревьев. Вспомнилось, как там, в городе, в лесу, она сидела посреди грязи и просто разрывалась в рыданиях. Тот знаменательный день она вспоминала часто. — Это всего лишь моя фантазия, — заверила она, бросив на них беглый взгляд — проверить, не исчезли ли. Они могут, в любую секунду. — Хуже уже не будет. — Ты в этом уверена? — спросил Ремус, и Лина в ту же секунду поняла, как скучала по его голосу. И голосу Джеймса: — Тебе пора вернуться к настоящей жизни. Лина рассмеялась, оборачиваясь к ним. — Это к какой же? Что меня в ней ждет? Если даже мои близкие друзья оказались всего лишь… — во рту пересохло и она облизнула губы. Эти слова, которые так дико было произносить вслух, будто встали поперек глотки. — Всего лишь гребаной выдумкой. У меня никогда не было жизни, нормальной жизни. И не будет. — У тебя была Диана. — О да. Вспыльчивая, ревнивая подруга. Которая самоутверждалась за мой счет. И не считалась с моим мнением, — язык слегка заплетался, и в целом тело было расслабленным, уставшим, но она была намерена довести эту мысль до конца. — У тебя прекрасный отец. — Прекрасный, — кивнула она, спорить бессмысленно. — Но пьющий трындец как. С каких пор ребенок должен следить за родителями, а не наоборот? Это не просто абстрактная фраза, брошенная в пример. Лине неоднократно приходилось перед сном идти и проверять, не оставлена ли плита включенной — такое бывало. Отец готовил, а потом, будучи нетрезвым, просто переставлял сковороду на соседнюю конфорку, но огонь не убавлял. Неизвестно, что было бы, если бы в тот раз Лина не зашла на кухню выпить воды перед сном. Разве должен ребенок, всего лишь подросток, следить за действиями своего отца, чтобы вся квартира из-за него не сожглась к чертям? — Ты совсем не можешь увидеть ничего положительного, да? — Я не могу видеть то, чего нет. — С этим я бы поспорил, — подметил Джеймс. Смысл этой фразы дошел с запозданием в несколько секунд, но когда она, нахмурившись, все же поняла, о чем речь, рассмеялась — в этот раз удивительно искренне, а не нервно. Да уж. Какая ирония. — Твоя жизнь была не так ужасна, чтобы прятаться от неё в своих фантазиях, — с тяжелом вздохом сказал Ремус. Лина не знала, почему, но эти слова неприятно ударили по ней. Не сильно, не оглушающе, а скорее мерзко — всадив занозы под кожу, которые остались там и теперь надсадно ныли. Она глубоко вздохнула, чувствуя в воздухе приятный запах древесины от стен. Запах тут всегда был другим, не таким, как в городе. — Никогда не суди по жизни другого человека, если, если не видел её его глазами. — Но я видел, Лин. Мы — это ты. Часть тебя, часть твоей фантазии. Ты сама себе это говоришь. — Хватит, — судорожно выдохнула она, выставив перед собой руку. Всё так запутано, затуманено, и она не хотела распутывать этот клубок. — Ты меня так еще больше с ума сведешь своими речами. Куда уже больше-то. Рассмеяться в четвертый раз за последние пятнадцать минут будет перебором? — Неважно, какой жизнь была раньше, — вместо этого сказала она. Удивительно серьезно, с дрогнувшей на середине ноткой. — Главное, какая сейчас. И если и вы меня оставите, я уже просто не выдержу. Со всеми этими голосами, и… — Но, может, если мы уйдем, уйдут и они? — Вы и так появляетесь раз в сто лет. Но голоса не уходят. — Нет, Лина, мы не об этом, — вздохнул Ремус, подойдя ближе. Был так близко, просто протянуть руку — но она знала, что все равно не почувствует его. Он неживой. Ненастоящий. — Может, тебе стоит к врачу? Чтобы избавиться и от нас, и от всего остального. Тебе назначат лечение, и всё постепенно вернется в прежнее русло. Назначат лечение. Осознание того, что она действительно больна, всё ещё было слишком далеко. Лина умом понимала это, но не хотела вникнуть, принять, всадить эту мысль себе в грудную клетку и жить с ней. Назначить лечение — значит потерять их. Часть себя. Не видеть больше их лица, их улыбок, не слышать их смеха, шуток и подколов. Хотя когда она вообще в последний раз видела их улыбку? Жизнь завернула не туда, и даже фантазии омрачены безнадегой. Сплошной предвестник апокалипсиса. Когда начнет гореть мир? — Я не собираюсь терять вас. Меня всё устраивает. — Не потеряешь нас — не избавишься от всего остального, — устало повторял Джеймс, будто маленькому капризному ребенку. — Мне всё равно. — То есть история твоего отца — недостаточно весомый для тебя аргумент? Твоя мать проходила ровно то же самое, только видела она явно не нас. И к чему это привело? Холод от этих слов впился в грудину когтями. Больно. Стало вдруг так больно, что Лина согнулась бы пополам, сжавшись калачиком. Но стояла все также неподвижно, смотря прямо на Джеймса, произносившего эти слова. В глазах защипало. Он правда считает, что таков будет финал её истории? — Ты правда считаешь, что я настолько слабая? Что я пойду и при первой же возможности наглотаюсь таблеток? — Лина, я не думаю, что твоя мать была слабая, — тихо произнес Ремус, и Лина, стиснув челюсть, кивнула.  Да. Сказала глупость. Наверное. Она не знала. Но и умирать она не собиралась. — Я не собираюсь умирать, — уверенно заявила она, стараясь не подпускать близко обрывки воспоминания о ноже, наставленном на саму себя. Слово «умирать» неприятно полоснуло по костям. — Я проживу до старости, и все у меня будет прекрасно… и я буду счастлива… только если вы не посмеете просто взять и оставить меня. — Проживешь до старости в собственных грезах, не имея настоящей жизни? Семьи? — Хватит! — прозвучало удивительно резко и громко. Пронзительно, да так, что заболело горло. — Я не собираюсь больше выслушивать, какая я наивная и глупая. Даже не поняла, как оказалась уже у комода, а рука тянулась к бутылке, в которой оставалось на дне янтарное содержимое. Налила в граненый стакан немного, но не успела поднести к губам, как Ремус уже оказался рядом. Протянул руку, чтобы взять её за запястье и, видимо, забрать бокал, но пальцы прошли сквозь неё. Уголок губ язвительно приподнялся. Единственный плюс того, что теперь они нематериальны. Хотя, если бы она могла их коснуться, ей бы и пить не пришлось. — Тебе не кажется, что ты уже перебарщиваешь? — А тебе не кажется, что ты зануда? Горький привкус, от которого Лина скривилась. Запила стоящей рядом колой. Ещё немного, и её просто стошнит, но она не хотела останавливаться. Чем пьянее она будет, тем быстрее заснет. А учитывая, что её терзала бессонница, этот вариант очень прельщал. — Не будьте такими скучными. Вы правда так долго не появлялись, чтобы теперь промывать мозг этими своими... — мысль на секунду ускользнула, но Лина ухватилась за нее и исправилась: — своими занудными речами? Делать мне еще хуже? Самобичеванием я и сама могу заняться. — Ты сама на себя не похожа. Это алкоголь тебе язык развязал? Нет. Не алкоголь. Осознание того, что полгода она была наивной дурой, верящей в магию. Это ударяет в затылок сильнее самого крепкого спиртного. Только она хотела ответить, как послышался зов отца с первого этажа. Разве он не ушел спать где-то час назад? В его состоянии — следовало бы. Лине было не лучше, чем ему. Однако преимущество в том, что когда ты сам до чертиков пьян, другие пьяные люди уже не кажутся такими отталкивающими. С усталым вздохом она поднялась и направилась к лестнице — дом небольшой, так что идти нужно было буквально шагов пять-шесть. Отец стоял на первых двух ступенях. Хорошо хоть не стал подниматься выше, так и шею себе свернуть можно, когда тело не слушается мозга. — Ты с кем там разговариваешь? И правда. Здесь ведь слышимость такая, словно вместо стен — картон. Причем детский такой, для поделок. — Голосовые, — коротко, но понятно. — Давненько я не слышал, чтоб ты их записывала, — удивился он, почесав уже седеющий затылок. — Подумал, к тебе там кто-то в окно пролез. — Для этого нужно хоть с кем-то общаться. А у меня ближайший ровесник — семилетний мальчик. Я ж поэтому… ну… сюда и не… Неизвестно, почему мозг внезапно отключился. Такое бывало, когда мозг воспален алкоголем и бессонными ночами. Мысль просто терялась, ускользала, а отяжелевший, заплетающийся язык только усугублял. Она хотела сказать, что поэтому никогда и не горела сюда желанием приезжать. С кем ей тут общаться? С жуками, что ползали на затхлом чердаке? Учитывая ее неприязнь к насекомым… — Понял. Это не ты бутылку допила? — Неа, — пожала она плечами, откровенно солгав. — Может, ты куда-то дел? Я не видела. — Понял. Ну, ладно тогда. Спокойной ночи. — Спокойной. И с непередаваемым облегчением она возвращается в свою темную обитель. Опасение того, что Мародеров могло уже не быть в комнате, ещё даже не успело сформироваться в уставшей голове, а уже разбилось — эти двое покорно ждали поехавшую хозяйку печальных грез. — Что ж, нас поймали с поличным, — усмехнулась она вполголоса. — Оно и к лучшему… спорить с вами у меня нет ни сил, ни желания. Тем более шепотом. Так что, либо расскажите мне что-нибудь веселое, либо проваливайте к чертям, — и небрежно махнула рукой в сторону окна. Только после того, как слова слетели с языка, она осознала, что сказала. Мысленно взмолилась, чтобы они ее не послушали. Они лишь переглянулись: Ремус — опечалено и неуверенно, Джеймс — с легкой тенью сомнения, но в целом спокойно. Поскольку после её ультиматума они не растворились в дым, Лина рассудила, что это хороший знак. Взяв в одну руку стакан, а в другую бутылку колы, разлеглась в кровати поверх колючего пледа. — Что вы, присаживайтесь, — сказала она; эти двое все так и стояли, будто не желая садиться и оставаться здесь надолго. Ремус все-таки сел к ней на кровать, Джеймс остался стоять, но усмехнулся. Её нынешнее поведение, видимо, его забавляло в равной степени, как и беспокоило. — А теперь поведайте мне, как отреагировал Филч. Он же узнал, что это вы заколдовали, правда? Та история с викторианским платьем на Филче — пусть, оказывается, и выдуманная её же подсознанием, — была будто целую жизнь назад. А она все равно помнила. Лина старалась помнить о них всё. Всё, что они говорили, делали, каждую мелочь. Цеплялась за эти воспоминания, за это крохотное счастье, оберегала их, как маленькое блестящее сокровище. Джеймс кивнул. И начал рассказывать. Ремус, видимо, не желая участвовать в рассказе, решил устроиться поудобнее. Вытянул ноги, а голову разместил на её коленях — во времена, когда ничего не предвещало беды, Мародеры часто так делали. Ложились головой ей на ноги, а она задумчиво перебирала им пряди волос. Теперь же она даже не стала тянуть руку к каштановым волосам Лунатика. Знала, что не почувствует их мягкость, вовсе ничего не почувствует. Потому что не ощущала даже веса его головы на своих ногах — просто сплошное ничего. И вопреки этому, Лина расслабленно прислонилась к дощатой стене, и краешки губ приподнялись в едва заметной улыбке. Она прекрасно понимала, что всё — ненастоящее. Понимала, что в комнате никого нет, пускай она и видела двух Мародеров. Не так отчетливо, как хотелось бы — очертания слегка размывались, как при первой встрече, но видела. И это единственное, что имело значение. Пускай их и не существует, они — рядом. *** Когда она вернулась в город, стало хуже. Лине казалось, что лучше уже этого усредненного паршивого состояния быть не может, но там, на даче, на пресловутом «свежем воздухе», она словно действительно начала дышать. Выплыла на поверхность и хоть как-то держалась на плаву. Теперь, в пыльном и шумном городе, она снова погрузилась в то мерзлое оглушение, то зыбучее болото из тоски. Это усугублялось тем, что Мародеры, видимо, решили снова покинуть её. Неизвестно, насколько. Неизвестно, появятся ли еще хоть раз. С какой-то точки зрения это даже логично. Если человек так сильно цепляется за свое состояние только из-за возможности видеть необъяснимое и не обращает внимание на все остальное — отберите у него это необъяснимое. Вырвите из рук. Не оставьте ничего хорошего. Логично, но жестоко и так чудовищно несправедливо. Если они думают, что это поможет, они ошибаются. Потому что Лина готова ждать вечность. Лучше вечность жить в ожидании, чем излечить это проклятье и не ждать ничего вовсе, зная, что ничего из той магии не появится вновь — никогда. Осталось только не обращать внимание на все вытекающие последствия. Сложная задача. Как черви после дождя вылезали на поверхность, так и голоса, жившие под коркой мозга. Они появлялись не регулярно, приступами, но каждый раз проходились по самым болезненным местам, втаптывая ее в грязь все больше и больше. Рано или поздно ты даже щетку в руки взять не сможешь… куда ты катишься? Беспомощнее и беспомощнее, слабее и слабее… Лина крепче сжала зубную щетку пальцами, второй рукой выдавливая пасту. Больше, чем требовалось, но обратно уже не запихнешь. Они там. Они там, они видят. Всё видят. Они следят за тобой. Это иррационально. Никто ее не видит, никто не следит. Нельзя поддаваться панике. Если следовать логике, это всё лишь её тревоги. Шутки её собственного подсознания. За ней никто не следит. А сердцебиение все равно чуть ускорилось. Не сильно, скорее вяло; будто ему лениво наращивать темп, но и показать взволнованность хоть как-то нужно. Устало втирая пасту в зубы, Лина второй рукой оперлась о раковину — стоять уже невозможно. Было лишь сильное до зуда в ладонях желание распластаться по холодной плитке и лежать, не вставая. Ущербная. Уродливая. Жалкая. Отражение в зеркале действительно казалось отвратительным. Рыжие пряди уже давным-давно слишком отросли, но ни отстригать, ни подкрашивать Лина не собиралась. У неё даже на обычное существование сил нет, а тут и о внешности заботиться? Сухие, безразличные глаза чуть впали, под ними проявились пугающе-темные синяки; кожа полупрозрачная, с просветом синеватых вен на висках и немного на лбу. За тобой наблюдают. Обернись! Лина вздрогнула и правда обернулась. Пусто. Пустая темнота коридора в дверном проёме. Отца в квартире тоже нет, ушел в магазин на ночь глядя. Когда эти голоса звучат так громко и требовательно, она ни на секунду даже не задумывается. Просто делает. Однажды ты будешь стоять на краю платформы… и услышишь «прыгай!»… и ты, идиотка, прыгнешь? Возможно. Возможно, прыгнула бы. Если бы не успела спохватиться и зацепиться за остатки рассудительности. Они вообще остались? Сплюнула пасту, набрала прохладное воды в дрожащие ладони — с того момента, как она узнала правду обо всем, тремор почти не проходит, — и умыла зудящее изнутри лицо. Выпрямившись, дернулась. В отражении — Сириус. Глубокие серые глаза, четкие очертания безмятежного лица. Словно статуя, прекрасная и неподвижная. Лина мгновенно обернулась. Но увидела лишь все ту же пустую ванную комнату, все тот же коридор в дверном проёме. Никакого Сириуса. Только она одна. — Зачем ты делаешь это? — спросила она шепотом, неожиданно — вслух. Просто сорвалось с губ, пока взгляд лихорадочно шарил по ванной. Как будто он еще появится. Зачем? За-чем? Зачем он появляется и исчезает? Зачем беспощадно дразнит её шансом на его появление? Неделями она терзалась его отсутствием. Плакала в подушку, видела его лицо в лицах прохожих, исчезла из интернета, только чтобы не видеть упоминаний о нем, не видеть его имени. Это жестоко. Тело повернулось обратно к зеркалу. Будто только через него она могла бы его увидеть снова. Зеркало — проводник. Путь к её сознанию, дорога к закромам мозга, к вымышленным мирам. Ладонь коснулась поверхности зеркала. — Пожалуйста, — прозвучало жалобной мольбой. Плоская поверхность вдруг пошла рябью, искажая отражение. На секунду показалось, что сейчас оно растворится вовсе, впустит её в свои объятия, в другой мир, но, что бы ни видели глаза, пальцы все еще ощущали прохладную плоскость. И все еще никакого Сириуса. Ни в зеркале, ни за спиной. — Пожалуйста! — сквозь стиснутые зубы. Даже если его не существует. Якобы не существует. Он существует, пока жива ее вера в это. Он жив, пока она хочет, чтобы он жил, и ничто не отнимет у нее этого. — Появись, — прошептала она, прижавшись горевшим лбом к этой прохладной глади. Тишина. Рука размахнулась и саданула по зеркалу. — Появись, появись, появись… — с каждым словом ладонь впечатывалось в него, до боли, но не до трещин в нем. Трещин не было — слишком слаба, чтобы нанести округе хоть какой-то урон. Всё разрушение происходило не снаружи. Изнутри — растворялось, рушилось, превращалось в руины. Давным-давно. — Появись, — прорыдала она холодной глади зеркала. Уже не разбирала и не хотела понять, есть ли он. Кто он, что он такое. Просто хотела увидеть его — спустя столько времени. Хотела, чтобы он нуждался в ней так же, как отчаянно нуждается в нем она. Хотела просто быть кому-то нужной. Но он не появлялся. Лина в последний раз саданула рукой по зеркалу и отпрянула. Ванная перед глазами покачивалась, была такой резкой, словно наложили фильтр. И в ушах шумело. Как она устала. Боже, как она устала от всего этого. Больше всего — от той муки, что выгрызала её изнутри тоской по Сириусу, по Мародерам. Это единственные её друзья. Самые близкие люди, что когда-либо были. И их просто нет. Их, черт возьми, нет! Хотелось уже выплеснуть всё. Всю ту гниль, все то мерзкое варево внутри себя, которое она так и погребла под ребрами, лишь изредка поливая спиртным, чтобы заглушить вопли обезумевших чувств. Может, хватит их прятать? Может, выплеснуть к чертям? Первыми с грохотом полетели с полок шампуни, гели. Граненый стакан, в котором стояли зубные щетки вместо подставки. Столкнувшись с полом, разбился. Этот звук битого стекла резанул по вискам. Лина схватилась за голову, согнувшись почти пополам. Больно. — Появись, появись… — продолжала бормотать она почти беззвучно. — Блэк! — неожиданно крикнула она, подняв голову, но не видя ничего перед собой — перед глазами пелена. Держась за дверной косяк обеими руками, вышла в коридор, слыша, как под ногами хрустит битое стекло. В коридоре полумрак. И все равно она пыталась вглядеться в него, увидеть через призму размытости хоть какое-нибудь очертание. — Пожалуйста. Сириус, пожалуйста! Черт тебя побери, Сириус! Появись! — она кричала во весь голос. Надрывая глотку, опустошая легкие. И шепотом, что так контрастировал с тем криком: — Пожалуйста. Я не смогу без… я не… не могу… Воздуха уже не хватало. Она задыхалась, выплевывая эти сдавленные слова. Когда это все закончится? Эта всепоглощающая тоска, это бессмысленное существование, теперь, когда из нее вырвали целый значимый кусок? Неужели так она будет жить до конца? Будет жить в скорби по тем, кого даже не существовало, мечтать встретить их, снова коснуться. Хотя бы просто увидеть его, Сириуса, рядом с собой. Крик сам вырвался наружу. Грудной, придушенный, вперемешку с рыданиями. Как она оказалась на полу? Почему сидела посреди коридора? Сознание просто крошилось. Рассыпалось в несвязную кучу. Сидела рыдая, хваталась то за голову, до боли сжимая волосы, то за плечи, будто пытаясь себя обнять, утешить себя саму. Ещё хоть раз. Хоть раз увидеть его. Пожалуйста. Этому не бывать… ты знаешь это, он не появится больше. Ты ему не нужна. Ты никому не нужна. Хватит. Пожалуйста, хватит, просто хватит. Пальцы вцепились в волосы со всей силы, будто намереваясь вырвать с корнями. Сделать хоть что-то, лишь бы отвлечься от этого шепота, отдающего скользким эхом в голове. Никому не нужна, не нужна, не нужна. — Это ещё что такое? Лина подняла затуманенный взгляд. Хотелось бы сказать, что все разом оборвалось — все те рвущиеся из груди чувства, этот шепот, но нет. Скорее выдернули за шиворот из ледяной воды, но оставили свисать над ней. Оставили на грани двух реалий. Ей не привыкать. Отец стоял у двери — она даже не слышала, как он вошел. Пакет опустился на пол так небрежно, точно упал. Взгляд непонимающе бегал от сидящей на полу Лины до ванной комнаты, где блестели на плитке осколки и лежали кучей флаконы. Не желая видеть его реакции, видеть хоть что-либо, она согнулась пополам, пряча лицо в ладонях. Выглядела, должно быть, такой беспомощной, такой жалкой. Слабой и крохотной, как никчемная мошка. Что она может сделать? Что может против тех голосов? Против жестокой реальности? Лина упустила из внимания момент, когда отец уже оказался рядом с ней, сидел на полу прямо в куртке, не раздеваясь. — Что случилось? Она только покачала головой. То ли потому что не хотела говорить, то ли потому что не могла. В горле разбухал мерзкий ком, и глаза все также заливались густой пеленой. — Ну же, поговори со мной. Ты же знаешь, ты всегда можешь со мной поговорить. Не было сил спорить с ним. Доказывать, что он никогда не мог ее понять, не слушал. Что было бы, если бы когда-то целую вечность назад он просто послушал ее жалобы на самочувствие и повел к врачу? — Я устала, пап, — выдавила она из себя, плечи поникли. — Я не вижу его больше… я их не вижу, а он… я… — Не видишь кого? Снова покачала головой. Как ему объяснить?.. если он не видел… — Я устала, — повторила она и сдавленно всхлипнула. Трясущимися руками вытерла слезы, чтобы хоть что-то видеть. И увидела. Вздрогнула. Там, вдалеке за папиным плечом, силуэт. Знакомая форма, знакомое лицо, знакомые серые глаза. Руки в карманах, расслабленный и непринужденный. Будто ничего не происходит. — Куда… куда ты смотришь? — не понимал отец, резко обернувшись через плечо. И вернулся обратно к ней, обеспокоенно вглядываясь в ее лицо. Лина перевела на отца свой стеклянный взгляд, не веря. Как Блэк мог появиться? Сейчас? Почему сейчас? Снова взглянула — не исчез. Стоял там, привалившись плечом к стене. Привычная уже поза, привычная манера вести себя. Такой привычный, родной, нужный. До каждой клетки тела, до каждого вздоха. Боги, как она нуждалась в нем. Если бы не оцепенение, что сковало её по ногам и рукам, вынуждая сидеть безвольно на полу, она бы уже рванула к нему, к Сириусу, зная, что не сможет его коснуться, но все равно в отчаянии пытаясь. — Лина, милая, — это слово из непривычных уст резануло слух. Слишком приторное, слишком неправильное. Лина снова взглянула на отца, взгляд которого резко сменился с непонимающе-обеспокоенного, на строго-серьезно-обеспокоенный. — Нам нужно сходить к врачу. Хорошо? Хорошо?.. Удивленный вздох. Эти слова выбили из неё все прежние мысли, одним свинцовым ударом. Какой врач? Сейчас? Почему он говорит об этом сейчас? Потому что, маленькая наивная глупышка-Каролина, пока ты любуешься на своего суженого, шестеренки твоего отца уже работают… он задумался. Понял. Он все понимает, Каролина, он не глуп, в отличие от тебя. Лина вздрогнула и отпрянула от отца, точно тот был ей врагом. — Ты думаешь, я ненормальная? Паника прошлась холодом по позвоночнику, вцепляясь в мясо, вены, растерзывая ее изнутри. Это слово отдалось в его глазах такой горечью, что ответа уже и не требовалось. — Нет, нет, что ты, это просто врач. Он просто посмотрит тебя. Это же нужно, правда? Время от времени проходить обследования. Никому не повредит… все так делают, да? Это нормально. Он смотрит на тебя и видит твою мать. История повторяется, змея съедает свой собственный хвост… — Все так делают? — с неожиданном ядом в тоне переспросила она. — И мама делала тоже? Отец вздрогнул. Будто она наградила его звонкой пощечиной. Лина сама испугалась собственных слов. Кто-то точно овладел ее телом, надел её шкуру и произнес это. Она бы не стала. Не стала упоминать мать, зная, что это значит для него. Не стала бы язвить. Боже. Что происходит? Что она делает? Что делает со своей жизнью? Она была уверена, что отец после этого встанет на ноги и просто уйдет. Но он не отступал. — Тебе нужно к врачу, милая. Ты не в порядке. Разве ты не видишь?.. Она видит давно. Почему он сам заметил только сейчас? Или заметил и раньше, но не хотел складывать два плюс два? Не хотел видеть картину целиком? На одни и те же грабли. И финал истории будет тот же, неправда ли?.. ты уже не справляешься, Каролина. Лина дернулась и коснулась пальцами виска, пытаясь прогнать этот голос, режущий слишком глубоко. Слишком жестоко. Она не хочет того же финала. Боится до ужаса. — Он просто посмотрит тебя. И поможет. Обязательно поможет, ты слышишь? Взгляд вернулся к силуэту, что, удивительно, всё ещё не пропадал. Наблюдал и слушал. Когда их взгляды встретились, отчего меж ребер пронзительно кольнуло, он медленно и утвердительно кивнул. Нет. Он не может. Не имеет права соглашаться с ее отцом. Он понимает, что это вообще значит? Понимает, к чему приведет? Ты не в порядке, — прозвучало в голове эхо отцовских слов. Проживешь до старости в собственных грезах, не имея настоящей жизни? Когда это закончится? — Хорошо, — неожиданно для самой себя прошептала она. Кивнула, будто пытаясь себя же убедить, а не отца. — Хорошо, да, я пойду. Сама не верила, что именно эти слова прозвучали из её уст. Ей показалось, или этот его вздох был наполнен горьким облегчением? Он прикрыл глаза и коснулся пальцами переносицы. Испытывала ли облегчение она? Чувствовала ли спокойствие, учитывая, что в ту же секунду силуэт, что стоял на фоне, медленно размылся, оставив после себя лишь пыльный воздух коридора? *** Возможно, она поторопилась с решением. Когда сидишь посреди коридора с ощущением, будто по тебе проехался поезд и ты лежишь в луже собственной крови, довольно сложно обдумывать подобные вещи. Но потом — потом она задумалась. Сходить к врачу, значит получить лечение. Оправиться. Избавиться от голосов и навязчиво преследующих ее образов. Значит вырвать из себя, вырезать тупым ножом до последнего все возможности снова увидеть их. Увидеть то, что привносило в ее жизнь хоть какое-то счастье. Такое неприятно приторное слово. Счастье. Была ли она счастлива? Определенно счастливее, чем сейчас. Отец не сразу её повел к врачу. Запись была только через день, так что у нее были еще сутки, чтобы все обдумать. Разочароваться. Снова попытаться подумать и снова захлебнуться в слезах и непонимании. Ей наверняка пропишут таблетки. Медленный яд, разъедающий внутри неё всё то, что помогало ей выживать в серой рутине. Или не станут церемониться вовсе. Запрут в белых стенах, отняв шанс на жизнь. После всего, что она видела и как себя вела. Туда, где тебе и место. Голоса не затихали. Будто чуя грядущую опасность, пытались вылить на нее как можно больше желчи, пока ещё могли. Роились там, в голове, как те самые жужжащие насекомые — задевая череп крыльями и скребя по мозгу мерзкими лапами. Под конец дня у нее уже даже не было сил рыдать, прощаясь с возможностью жить в уюте своих фантазий. Только лежала в постели, с безжизненным взглядом и шепотом в голове. Листала страницы дневника, в котором, как она считала, никогда не рисовала — но больше некому. Больше никто не мог нарисовать всех этих фантастических созданий. Благородного гиппогрифа, мерзкого тролля, пугающе завораживающих фестралов. Вся эта вселенная была от нее так близко когда-то. Окуналась в нее с головой, не разбирая, где реальность и нет, и теперь платила за это слишком жестокую плату. Больше она этого не получит. Голоса повысили свою громкость. Лина качнула головой, пытаясь от них отмахнуться. Но они напирали. Требовали. Оскорбляли и давили. Не увидеть больше никогда Мародеров. И Сириуса. Он был так близок, всего несколько шагов, и она упустила его. Позволила рациональности забрать ее в свои скупые объятия, отняв возможность снова почувствовать себя счастливой. Коснуться бы снова его прохладной кожи, его волос, увидеть его улыбку и услышать бархатный, хрипловатый голос. Почувствовать себя в его объятиях, окутаться чувством безопасности в его руках. Больше этому не бывать. Ты сама все знаешь. Ты сама выбрала. Выбрала. Но можно же и изменить? Еще целая ночь. Ещё столько времени, чтобы подумать. И она не хотела провести эту ночь, последнюю, возможно, ночь прежней жизни, в четырех стенах. В густой сдавливающей темноте, запертая дома, одна в своей комнате. Вся она тянулась туда, на улицу, на свободу. Увидеть, потрогать, посмотреть, стоит ли того этот мир. Стоит ли ради него прощаться с тем, что уже безнадежно втянулось в вены. Первой попавшейся обувью были осенние ботинки, на босые ноги, потому что искать что-нибудь под них было долго. Ей нужно сейчас. Увидеть мир сейчас. Из пижамы не переодевалась. Длинную куртку накинула сверху и пошла. Просто пошла. Навстречу ночи, впечатлениям и попытке вернуться в жизнь. Отец даже не проснулся. Ни когда она вышла, заперев звенящими ключами дверь, ни когда прошла на лестничную площадку. Лина никогда не любила лестницы своего подъезда. Боялась их. Вечно здесь собирались дурные компании, которые лучше одинокой беззащитной девочке не встречать. Тем более ночью. Сейчас было уже так плевать. Сейчас хотелось увидеть всё. Даже грязную, исписанную матом лестницу. Обувь натирала босые ноги, но Лина все также спускалась, одна ступень за другой. Медленно. Будто специально оставляла время на подумать. Остановиться, развернуться и пойти во влекущую безопасностью и зоной комфорта квартиру. Ведь ночь полна опасности. А теперь рядом с ней даже не было Мародеров, что могли бы придать ей уверенности. А рой голосов всё больше завывал в голове, подобно сквозняку. Не уставая. Голоса все кричали, вопили, шептали, требовали. Лина старалась не слушать, но все равно каждое слово, оглушительное и болезненное, стреляло по вискам. Ветер тут же окутал ее с ног до головы, стоило шагнуть из подъезда. Погода точно не для пижамы и расстегнутой нараспашку куртки, но Лина не чувствовала холода. Она не чувствовала ничего. Брела по темным улицам, едва ли освещенным тусклыми фонарями. Не вглядывалась во мрак, не озиралась и не пыталась обезопасить себя от возможных опасностей. Просто шла. Её могли бы ударить по голове со спины, просто схватить, утащить в машину и увезти. Сделать что угодно. Нормально ли это, что она не приходит в ужас от этой мысли? Даже тот промежуток улицы, что некогда пугал воспоминаниями о монстре, уже не казался таким страшным. Обычная улица. Как она могла не понять в тот момент, что монстр — всего лишь последствия её сумасшествия? Понимает ли это она сейчас? Плата, разрыв вселенных… такая глупость. Подошла к одному из кустов, где красиво уже стали распускаться почки — весна совсем отвоевала заслуженный приоритет у зимы. А мыслями, несмотря на весеннюю красоту, она все равно возвращалась туда, к вымышленному миру. К чудаковатым растениям, способным поддержать разговор, к своенравной Гремучей Иве. К ним. Это больше не твой мир. Тебе вовсе нигде места нет — ни там, ни здесь. Лина зажмурилась, прилагая усилия, чтобы прогнать эту навязчивую мысль. Наивно. Конечно, не выходило. И она просто побрела дальше, стараясь не прислушиваться к голосам. Прислушивалась к звукам окружавшего её мира — шум машин, пикающий светофор вдали, чья-то громкая музыка, доносящая из окон одного из домов. Дома серые, унылые, хоть вешайся. Если бы у нее под рукой оказался револьвер, она бы нажала на спуск не задумываясь. Когда она уже пересекла несколько улиц, сама того не заметив, в кармане настойчиво завибрировал телефон. Зажужжал, как те самые насекомые, когда-то ползающие под кожей. Почему они перестали ползать? Или она уже настолько привыкла, что перестала замечать? Человеческое проклятье таково, что можно привыкнуть ко всему, даже самому аду. Просто на это нужно время. У Лины времени в этом котле зловонной смолы было предостаточно. Достала телефон. Свет от экрана вонзился прямо в зрачки, заставил щуриться. На нем — вызов. «Отец». Заметил, наконец. Лина слишком далеко, чтобы передумать и идти обратно. Если она решила насладиться свободой перед тем, как её посадят на таблетки или вовсе под наблюдение врачей, она пройдет чуть ли не весь город пешком, разотрет ноги в кровь, но пройдет. Пальцы крепче сжали вибрирующий телефон. Жужжащий. Как насекомые. Размахнулась и кинула. Телефон столкнулся с твердым асфальтом, с грохотом разлетевшись на несколько частей. Жужжание стихло. Лина, переступив обломки, пошла дальше. Ноги каким-то чудом сами принесли к парку. Знали уже досконально каждый уголок, где она проходила вместе с Мародерами, помнили. Рукой она проводила по сухим веткам с набухшими почками, останавливалась у парапета, смотря на реку, касалась кожей всего, чего могла. Лишь бы почувствовать. Впитать весь этот мир до капли, влиться в него обратно, но не выходило. Всё казалось таким серым и плоским. Как будто очутилась в плохо прорисованной игре. Неинтересной, скучной. Как отсюда выйти? Где кнопка выхода? Ничто не могло сравниться с тем, что жило и расцветало внутри нее когда-то, а теперь гнило и отравляло всё её существование. Ничто не сравнится. Даже пришла к беседке, где когда-то она узнала выворачивающую наизнанку правду. Сидела на этой лавке, пыталась воспроизвести перед глазами те образы, что когда-то она видела так ярко. Тщетно. Она больше не верила, что они осмелятся еще хоть раз ее посетить — опасаются, что её снова утянет в то прельщающее болото. Она из него разве выбиралась вообще? Разве сейчас всё пошло на поправку? Завтра врач. Завтра, вероятно, вынесут вердикт, произнесут громкое и болезненное слово, которому она все еще противилась. И назначат лечение — это станет самой настоящей точкой невозврата. Лина не готова к такой ответственности. Взять и вырулить свою жизнь куда-то в прежнее русло, в светлую сторону. Да и не верила вовсе, что это возможно. Веры не осталось вообще ни во что. Когда сидеть в беседке стало совсем невыносимо — голоса здесь сделались еще громче, хотя ей казалось, что уже невозможно, — Лина покинула ее и вновь побрела вдоль набережной. Тот самый мост манил воспоминаниями. О том, как она впервые почувствовала запах свободы и яркой жизни. О том, как встречала на мосту рассвет, а рядом были Сириус с Джеймсом. Люди, больше всего поддерживающие ее за последние полгода. Чуткие, понимающие, но не теряющие юмора и тени нахальства. Друзья, о которых она только и могла мечтать, пока мечта не стала временно явью, после чего рассыпалась в пыль. На мосту было еще холоднее. Ветер обдувал здесь со всех сторон, путал слишком сухие волосы и заставлял щуриться — в этом подобии вихря собралась вся пыль с ближайших грязных дорог Темная ограда холодила локти, которыми она в нее уперлась, наблюдая за тем, как тот самый ветер тревожит гладь реки. Здесь, с этой высоты, да еще и ночью, вода казалась почти черной, самой настоящей пропастью, полной тьмы. И только редкие фонари освещали её поверхность, показывая, что это все та же мутноватая, грязная река, которую она так часто видела при свете дня. Ты знаешь это, — продолжали голоса. Лина шумно вздохнула, позволяя холодному воздуху проникнуть болью в легкие. — Всегда знала. Что мы правы. Это правда, Каролина, прислушайся к нам. Мы всегда были правы. Лина покачала головой. В висках пульсировало, и она провела по ним холодными, покрасневшими пальцами, будто пытаясь остудить то варево, что лилось кипятком по венам. Нет, нет и нет. Она не станет слушать. Она не настолько глупа. Она здесь, чтобы насладиться красотой ночи. Насладиться наконец жизнью, а не фантазией. Но нужна ли она тебе? Когда фантазии так притягательны. Твое укромное местечко, твое спасение. Где бы ты была, если бы не твой вымышленный мир? Неизвестно, где, но она точно была бы живой. Сейчас же она скорее кукла, пустая, безвольная. Не имеющая собственных мыслей, целей, идей. Просто плыла по течению. Ветер очередным своим порывом ускорил течение реки. Лина прикрыла глаза, чувствуя, как поток ледяного воздуха освежает лицо и вместе с тем вынуждает дрожать. От ветра ли она дрожит? Это единственное решение. Всегда было только оно, но ты слишком слепа, чтобы увидеть. Не слушать. Просто не слушать их. Пускай они заполняют всю голову, чувствуются каждой клеткой тела — она не слушает. Ну же, давай. Ты знаешь, мы правы. Знаешь, что должна сделать. Или не решишься? Что за глупости… подумала она. И, вздрогнув от оглушительно громкого в голове «Ну же!», вцепилась пальцами в парапет. Перекинула ногу. Всё тело лихорадило, но она смогла пролезть. Руки замерзшие и едва способные держать это измотанное тело, но держали. Крепко держали, пока она стояла, смотря безжизненно на гладь черной смолы. И в ту же секунду она вдруг осознала. Это осознание прострелило виски, вцепилось когтями в мозг — она шла сюда для этого. Не для того, чтобы насладиться ночью. Всё вело её именно сюда. Ветер продолжал мучить её, развевая края куртки, растрепывая волосы в разные стороны. Пальцы будто приросли к ледяному ограждению, примерзли намертво, но ей это и нужно было — держаться до последнего. Не решишься? Ты же слаба. Мы всегда это знали. Ты это знаешь. Ты  — слабая, жалкая и ни на что не способная девчонка. Она зажмурилась, до боли стиснув челюсть. Ты с самого начала знала, к чему все ведет. Услышав историю своей матери. Помнишь? Не лги нам, ты точно об этом думала. Думала о том, что истории один в один. История повторяется. Перед глазами всплыли образы, навеянные беспощадной фантазией. Мама, лежащая посреди пола, раскинув руки. Мама, что была ненормальной, дикой, сумасшедшей и не справилась с этим сумасшествием. Но почему не справится Лина? С чего бы ей не справиться? Почему так больно отпустить, разрезать все те нити, что соединяли ее с Мародерами и со всем этим магическим миром, что стал для нее вторым домом? Справится. Она может справиться. Если поверит в собственные силы. Но веры у нее уже не осталось. Ты не сможешь. Не хватит силенок. Ущербная, трусливая, бесхарактерная… Ногу она через силу отцепила от плоской поверхности. Страшно, было до одури страшно, и она обеими руками цеплялась за ограждение, в ужасе, что может правда сорваться. А воздух будто подначивал её, почти сносил её хрупкое худое тельце, грозил скинуть сам. Нога так и зависла над черной пучиной, над пропастью, и стоило лишь сделать шаг. И всё закончится. Какая здесь высота? Хватит ли её? Осмелится ли она? Зубами она вцепилась в нижнюю губу, чтобы напомнить себе, что все это не сон, не кошмар, и она правда отвечает за свою жизнь в эту секунду. Но она не почувствовала от этого боли. Она ничего не чувствовала. Нога так и зависла над пропастью. А Лина всё не осмеливалась сделать шаг. *** Первый шаг отдался гулким эхом. Второй уже был проще. Увереннее. Лина шла, чувствуя под собой твердую поверхность. Оглядывалась, впитывала глазами каждую мелочь, хотела собрать всё в себе до последнего кусочка. Легкая тень улыбки коснулась губ. Не верилось — совсем не верилось. Но улыбка мгновенно спала, когда перед глазами вспышками стали проявляться сцены. Темнота. Тело парализовано. Гортань и легкие разрываются, горят болезненным пламенем. Руки отчаянно пытаются грести, потому что она передумала. Пытаются, и у нее не выходит. Лина крепче сжала кулаки и продолжала идти, не подпуская ближе эти несвязные обрывки. От быстрого шага черная мантия развивалась, словно крылья. Как птица. Она теперь свободна. Как самая настоящая птица, научившаяся летать, познавшая вкус этой опьяняющей свободы. Вспышки не отступали. Темнота. Фонари где-то там, на поверхности, их тусклый свет. Силы закончились. Ей оставалось только медленно опускаться на самое дно черной пучины тяжелым грузом. Наблюдая за неминуемым. И настало наконец спокойствие. Шаги разлетались эхом по всему замку — удивительно тихому, но определенно наполненному жизнью. Яркое пламя горело в факелах, освещая старинные гобелены и говорящие портреты. Лина остановилась ровно перед массивными дубовыми дверями, что вели в Большой зал. Губы снова растянулись в улыбке, а легкая отдышка заставляла плечи вздыматься и опускаться. Спина прямая, как струна. — Что ты наделала? — испуганный знакомый шепот за спиной. Уже зная обладателя голоса, Лина со все той же улыбкой обернулась. Так легко и спокойно — будто впервые полностью ощущая свое тело. Некогда такое неповоротливое и измученное, а теперь невесомое, как перышко, и такое правильное. — Я там, где всегда должна была быть, — произнесла она слова, всегда покоящиеся в ее голове, но только сейчас нашедшие выход. Такие правильные, нужные. — Я дома. Сириус покачал головой. Не верил, что она осмелилась сделать это. Его серые глаза потемнели от ужаса, от бессильной злобы. Буквально испепелял её взглядом, будто надеялся, что это возымеет обратный эффект — вернет её туда, где ей якобы нужно быть. Воскресит. Не желая видеть в этих родных, любимых глазах ужас, Лина подошла к нему и осторожно протянула руку. Пальцы коснулись его щеки, как делал обычно он. Кожа теплая. Материальная. Лина почувствовала, как напряглись мышцы скул под её рукой, но не убрала ладонь. Напротив, провела кончиками пальцев выше и коснулась черных мягких прядей. — Однажды я услышала одну теорию, — тихо начала она, завороженно наблюдая за тем, как её собственные пальцы касаются его волос — настоящих. Касаются его, настоящего, живого. — В ней говорилось, что душа после смерти не покидает тело. Она уменьшается до крохотных размеров и оказывается в лабиринте своего тела. В ловушке подсознания. И если этой мой лабиринт, если здесь я обречена на вечность… — она снова улыбнулась, не в силах передать, какое тепло пульсирует внутри, как сильно рвется наружу это пьянящее блаженство. — Я счастлива, Сириус. — Ты эгоистка,  — прозвучало с укором, но её это не укололо. Ничто уже не могло её задеть. — Ты понимаешь, что ты сделала? Сколько страданий причинила другим людям? Эти слова мгновенно проникли под кожу, впиваясь в ребра болью. Ничто не может задеть? Разве? Всеми силами она постаралась не представлять. Выставила перед собой и этими тревожными мыслями плотную стену. Чтобы не вспоминать человека, которого она оставила там, в той жизни, которую всем сердцем ненавидела. — Я никому не нужна, кроме тебя, — звучало не так уверенно, как она хотела бы. — Ты себя слышишь? Его пальцы сомкнулись на её запястьях, вынуждая слегка отстраниться. — Ты понимаешь, как много всего тебя ждало? Весь этот мир… столько прекрасного. Будущее. Искусство. Знания, счастье, чувства. Да что угодно! Если бы ты просто преодолела этот период… ты представляешь, чего ты себя лишила? Период. Просто период? Вечные голоса, твердящие ей об ужасных вещах. Жуткие видения. Мучительные симптомы. Она бы не справилась. Она поломана, как бракованная игрушка. Мир и без нее полон сломленных людей. Сириус горько усмехнулся. Покачал головой, смотря ей прямо в глаза, и этот тяжелый взгляд проникал под кожу жидким, тягучим металлом. — Все равно это уже не имеет значения. Поздно, Каролина. Ты уже в своей стране кошмаров. — Я ни о чем не жалею. Хотела бы ни о чем не жалеть. И он прав. Уже поздно. Что изменят сожаления? Она готова, на что угодно. Лишь бы чувствовать эту жизнь, эти эмоции, а не существовать в той блеклой серости. Освободившись от его несильной хватки, она снова коснулась его лица. И в этот раз он не стал отстраняться, позволил ей. Более того. Сам наклонил голову. Склонился к Лине и, немного помедлив в нескольких сантиметрах от нее, впился в её губы. Требовательно, но с этой явной горечью, болью от того, что она натворила. Лина целовала его, проводя пальцами по его коже, притягивая его к себе, пока его собственные руки смыкались на её талии. Теплый. Материальный. Живой. Больше никаких галлюцинаций, миражей, расплывающихся силуэтов. Только он и она. Целую вечность.