Шепот за спиной

— Да брось, это того стоило, — продолжал спорить Джеймс, развалившись в кресле — ноги он закинул на один подлокотник, а голова располагалась на противоположном. — Выпускной год. Когда мы еще увидим Филча? — Теперь, видимо, во всех кошмарах, — ответил Ремус, задумчиво крутя в руках её ручку. — Образ Филча, одетого в викторианское дамское платье, определенно не вылезет у меня из головы ближайшие года три. Мародеры рассмеялись. Лина всеми силами цеплялась за этот смех, за эти голоса, за этот разговор — она лишь смутно понимала, что, кажется, они заклинанием превратили одежду школьного смотрителя в платье прямо на нем. Вечно то выпадала из реальности, то снова всплывала. Их голоса служили якорями. Потому что иначе она уплывала по какой-то холодной реке в целый рой других голосов, чужих, мрачных. От которых мурашки ползут по коже и внутренности скручиваются в страхе. — Если он поймет, кто это… — начал снова Ремус. — Да точно поймет, — безразлично бросил Сириус. И с едва уловимой тенью гордости: — Кому еще это в голову взбредет? Лина еще усерднее стала протирать стол от пыли. На нем уже точно не было ни пылинки, но она всё равно терла тряпкой до скрипа. Действие, любое, ей помогало. Движение помогало. Голоса Мародеров помогали. Когда она остается одна, наедине со своими мыслями, другие голоса становятся отчетливее, громче. Сейчас это просто был далекий нестройный хор, шепот, который она, к счастью, не может разобрать. Но что будет вечером? Что будет, когда она снова останется одна? Нет, она должна спросить. Потом, когда они уйдут, будет поздно. Она останется одна, наедине с шорохом в собственной голове. Мародеры продолжали говорить. Смеяться. Лина не могла уже разобрать, её безнадежно утягивало туда, в ту холодную реку. — Что могут значить голоса в голове? — выпалила она, моментально остановившись — перестала наконец тереть уже и так чистый стол. Руки уперлись в плоскую поверхность. Лина даже не хотела поворачиваться к ним, так и стояла спиной. Звучал её вопрос отвратительно. И Мародеры, конечно же, тут же многозначительно умолкли. Хотелось бы взглянуть сейчас на их ошалевшие лица, но она понимала, что это выше её сил. — Знаю, звучит странно, — сказала она чуть тише. — Но я не сумасшедшая. Этому же должно быть какое-то объяснение, правда? — Она вздохнула и наконец обернулась, прислонившись спиной к ребру стола. — Ваше объяснение. У всего прочего была причина — плата за то, что вы здесь. А голоса? Это тоже плата? Это может быть как-то связано с вашим миром? Их лица стали такими мрачными, словно здесь побывали дементоры или, как минимум, боггарт. Не знали, что сказать, переглядывались. — И давно у тебя это? — после катастрофически долгой паузы спросил Сириус, развалившись в её кровати поверх покрывала. — Пару недель. С того момента, как перестала видеть… — запнулась она, даже не представляя, как это можно назвать. — Всякое. Сами знаете. Лина правда перестала. И не знала, считать ли это благословением. С того момента, как она увидела монстра на улице, а затем просто упала посреди комнаты в утягивающую к себе темноту, это прекратилось. Возможно, столкновение с полом просто выбило из неё это, как выбивают пыль из затхлого ковра. Выбили одним сильным ударом. Все эти видения, проявления скверны, что мглой заливалась в её жизнь, — всё остановилось. А на смену пришли те самые голоса. Словно какой-то новый этап. Словно её жизнь превратилась в игру, разделилась на эпизоды, уровни, и это лишь один из. Что будет дальше? Каков будет босс? И главное — каков будет финал игры? Может показаться, что голоса лучше видений. Возможно, с какой-то стороны — да. Но этот шепот… хотела бы она, чтобы он всегда оставался неразборчивым. — Даже не знаю, — покопавшись в мыслях, пожал плечами Ремус и прислонился затылком к спинке компьютерного кресла, в котором сидел. — Не уверен, чтобы у нас там такое встречалось… разве что, когда я читал про Арку Смерти, там говорилось про шепот. Это мертвые говорят с теми, кто видел смерть. Возможно, это как-то связано. Арка Смерти. Шепот мертвых. Что-то знакомое. Лина лениво порылась в закромах памяти и, всё же вспомнив, почувствовала укол стыда из-за того, что не вспомнила сразу, о какой Арке речь — это ведь ключевое событие Ордена Феникса, так сильно по ней однажды ударившее. Раньше ей и секунды не требовалось, чтобы вспомнить что-либо, связанное с книгами, настолько увязла в той магической вселенной, что её посреди ночи разбудишь, и она перечислит все события в хронологическом порядке. Но воспоминания стали затуманиваться. Лина старалась об этом не думать. Старалась сосредоточиться сейчас на решении проблемы. Орден Феникса, арка, в которую своего кузена отправила Беллатриса Лестрейндж. Боже, Сириус и представления не имеет, что его ждет. — Я не видела смерть, — покачала она головой, устало коснувшись пальцами переносицы. — Только если фильмы считаются, но это бред. — А твоя мама? — уточнил Джеймс. — Да ну нет. Я была совсем маленькой. Если бы это считалось, тогда бы Гарри… — она резко оборвала себя на полуслове, опомнившись. Сжала губы, а Мародеры тактично сделали вид, что ничего не слышали. Они ничего не знают. Ещё ничего не знают и знать не должны. Удивительно, что, какая бы хрень ни происходила в жизни Лины, она все еще переживает, как бы не раскрыть перед Мародерами все секреты их будущего. Ремус только пожал плечами. Черт знает, что с ней происходит. Было наивно полагать, что Мародеры могли бы дать ей ответы. — И что они тебе говорят? — полюбопытствовал Ремус. — Разное. Но чаще они… кхм, — прокашлялась она, чувствуя, как признание встало поперек горла, хотя в нем не было чего стыдного; она на это надеялась, по крайней мере. — Я не знаю, чаще всего они просто оскорбляют меня. — Оскорбляют? — переспросил Сириус. — Какие невежливые мертвые. — Надеюсь, ты их не слушаешь? — уточнил Джеймс. — Сложно не слушать. — Ты поняла, о чем я. Не прислушиваешься? — Лина неопределенно повела плечами, не желая отвечать. — Мерлин, не вздумай загоняться из-за слов каких-то абстрактных голосов. Ты классная. — «Классная» — довольно слабый аргумент против «жалкая, никчемная и слабая», — подметила она, сама не зная зачем. Не хотелось разныться, но и держать всё это в себе, копить всю эту гниль и никуда ее не выплескивать, было худшей пыткой; оно выжигало в ней любой намек на хорошее настроение. Снова повисла тишина. Больше всего Лина ненавидела тишину, когда комната полна людей. Если молчат Мародеры, люди, не умолкающие ни на секунду, это слишком тревожный знак. — Хорошо, — легко выпрямившись в нормальное положение и откинувшись на спинку кресла, начал Джеймс. — Предлагаю спор. Тот, кто скажет Лине меньше всего комплиментов, на выходных платит за всех в Трех метлах. Лина фыркнула. — Какой в этом смысл, если вы будете озвучивать любые комплименты, лишь бы не проиграть? Даже если они далеки от правды. — Ладно, — кивнул он. — Поправка: искренних комплиментов. — Да уж, удачи. Лина оставила тряпку на столе, уселась на край кровати неподалеку от Сириуса и скрестила руки в ожидании. Удача им явно понадобится. Хотя, нельзя не признать, ей было интересно. Что они вообще о ней думают. Сердце даже как-то чуть ускорилось, будто сейчас она стоит на Страшном суде, и святые будут ворошить всё её прошлое, лишь бы понять, праведница она или грешница. — Начать с внешности или характера? — осведомился Ремус. — Как хотите. И началось. Лина сама удивилась, как быстро они стали перечислять факты, будто это само собой разумеющееся.  Они хотя бы подумать успели? — Широкий кругозор. — Твоя фантазия, — сказал Сириус, а затем дополнил, словно прочитав мысли: — Хотя не знаю, может, это скорее проклятье. — Юмор. Мрачный, но мне нравится, — продолжил Джеймс. — Очень красивые глаза. Правда. — Рем, когда девушке говорят, что у нее красивые глаза, обычно это значит, что больше в её внешности ничего цепляющего нет, — устало подметила она, то ли из желания отрицать все положительное, то ли просто чтобы сказать хоть что-то, скрывая легкую тень смущения. — Это кто тебе такую ересь сказал? — возразил Джеймс. Лина пожала плечами — натыкалась на это мнение в интернете неоднократно. — Глупости. Девушка может быть красивой и иметь красивые глаза. Просто о них иногда стоит сказать в отдельности. Как в твоем случае. — Согласен, — кивнул Сириус. — Продолжаем. Умеешь логически мыслить и анализировать ситуации путем рациональных связей, — с напускной серьезностью произнес Сириус, и до Лины с Ремом не сразу дошло — они даже непонимающе переглянулись, потому что звучало это странно и сухо, как будто зачитала машина. Но Джеймс, видимо, понял, потому что тут же рассмеялся, откинув голову назад. Только когда Лина вернулась воспоминаниями к первой их встрече, что было тяжелой задачей, она усмехнулась и кинула в Сириуса подушку, которую он с легкостью поймал, просто вытянув руку. — Да-а, очень смешно. — Но ты же улыбаешься, маленькая зануда. Продолжаем? — Лина! — неожиданно позвал отец с кухни, обрывая всё веселье. Ну нет. Обязательно сейчас? С огромным нежеланием поднимаясь на ноги, Лина силилась разобрать, какой это был тон. Лина-нам-нужно-поговорить тон, Лина-иди-сюда-покажу-видос-из-вотсапа тон или какой-нибудь ещё. Лишь бы не первое. Бросив на парней извиняющийся взгляд и получив в ответ понимающий, она преодолела коридор и прошла на кухню. — Ты не помыла посуду. Сегодня твоя очередь, — сидя за кухонным столом и отчужденно смотря в экран старенького телевизора, констатировал он. Лина прикрыла глаза. Точно. Слишком отвлеклась на очередное появление Мародеров, на попытку не поддаваться тем голосам, что невнятно роились внутри. Где они, кстати? — И как я, по-твоему, должен ужин тогда готовить? — Ну прости. — Что мне твоё прости? Ужин тоже с тебя тогда. — Серьезно? — в отчаянии выдохнула она, чувствуя, как разочарование неприятно жжет под кожей. Скривилась. — Ещё и ужин? — Да, серьезно. Только вот не надо дуться. Сама знаешь, что виновата. У тебя полдня было на посуду, а я только с работы. Всё честно. А школа? А уроки? Которые она не делает. Отец ведь и так ничем толком заниматься не собирается: для него идеальный, и единственный, отдых — смотреть телевизор. Его можно смотреть и готовя ужин. А Лина? Может, она и забила на прежние хобби, но у нее есть Мародеры. Она могла бы сейчас общаться с ними, улыбаться, отвлечься наконец, а в итоге сперва ей надо перемыть целую свалку грязной посуды, а затем придумать, чем накормить себя и отца. Потрясающий вечер. — Чем ты там занималась хоть? — ставя в раковину еще одну грязную кружку, спросил он, когда она уже приняла свою судьбу на остаток этого дня и включила воду. — Когда зашла, сияла вся. А теперь дуешься. С мальчиком каким-нибудь переписывалась? Лина рассудила не отвечать. Сжав пенящуюся губку, слишком грубо провела ей по тарелке, и отец справедливо решил не напирать с расспросами. Всё то время, что она пробыла на кухне, она буквально вся была пронизана этим раздражением, оно лилось из неё с каждым движением. А когда что-то не получалось с первого раза — а у неё все почти валилось из рук, — хотелось уже просто забить на всё и уйти в комнату. Которая, очевидно, окажется пустой — ведь Мародеры редко ждали её откуда-нибудь столько времени. Ужин получился банальным. Отварила макароны и пожарила наггетсы — готовила их не сама, они с отцом довольно часто покупают в магазине по акции замороженные полуфабрикаты. Так проще, дешевле и быстрее. Она еле запихнула в себя хотя бы полтарелки, а в комнату плелась с чувством горечи — понимала, что остаток вечера пройдет в одиночестве. Открывая дверь, ожидала увидеть унылую пустую комнату. — Ну наконец-то, — первое, что она услышала. И сразу на неё комом вывалили целую тираду: — Думали, полночи ещё ждать. Мы тут уже успели подсчитать, у кого сколько очков. Лидируем мы с Ремом, по два комплимента. У Сохатого пока только один. Несколько секунд Лина непонимающе смотрела на Сириуса, будто ей послышалось, и что их вовсе в комнате нет, а она воспринимает желаемое за действительное. Но в итоге она просто рассмеялась, садясь на подлокотник кресла рядом с Джеймсом. — Вам серьезно настолько заняться нечем? — Есть чем, но ты у нас в приоритете. Давай, располагайся удобнее. Я проигрывать точно не собираюсь. Ну, что, поехали дальше? *** Голоса становились громче, когда она оставалась совершенно одна. Лина пыталась заглушить их чем угодно. Громкой музыкой, играющей из радиоприемника на кухне — включила бы свою музыку, да зарядка села. Готовкой — решила в кои-то веки порадовать себя и отца хоть чем-то более необычным, чем полуфабрикаты. Но все равно было невыносимо. Сейчас, несмотря на громкую музыку, несмотря на шипение масла на сковороде, она всё равно отчетливо слышала почти каждое слово. Это было редкостью. Чаще она слышала нестройный хор шепота, неразборчивый и отдаленный. Снова ты одна. Маленькая, безмозглая девочка, думающая, что… да только посмотрите на неё… якобы она всё знает, со всем справится… нет, глупая, до чего же глупая… Не выдержав, Лина встала с табуретки и принялась мерить шагами кухню. Сидеть и выслушивать — хуже. Движение помогало. По крайней мере ей было легче от мысли, что это якобы помогает. Попыталась вслушаться в слова песни на фоне. Какая-то попсовая хрень. Ничего не понимает. Всё из-за голосов: они громче. Ты не заслуживаешь всего, что у тебя есть. Неблагодарная идиотка. Может, продолжить готовку? Мясо пока жарится. Можно нарезать салат. Да, порезать овощи. Что угодно, только не сидеть без дела. Действия, ей нужны действия. Воздвигнуть между собой и нестройным хором разных голосов плотную стену, сосредоточиться на чем-либо. Никому не нужная… беспомощная!.. жалкая. Вымыв овощи, она разложила их на столе и поставила рядом салатницу. Ей до безумия хотелось просто схватиться руками за голову, сжать её, заглушить все звуки, издающиеся под черепной коробкой, но она справится. Она в порядке. Не покажет, что она слаба. Не покажет кому? Они видят. Всё видят. Ты у них как на ладони. Лина не знала, о ком речь. Точно не о Мародерах — тогда она бы не чувствовала каждый раз от этих слов животных ужас, зарождающийся в желудке. Сжимающий её изнутри. Какая-то иррациональная паника накрывала ее каждый раз, когда ей говорили, что её видят. Она попыталась сосредоточиться на ноже в руке и овощах, что лежали на доске. Провела лезвием по огурцу. Ещё раз. Нарезала дольками, пока пульсация в висках усиливалась, словно увеличивая внутри головы громкость. Давай, порежься. Ты же даже готовить не умеешь… разрежь себе пальцы в кровь, в мясо, давай… Не слушать. Просто не слушать их. Не вникать в смысл этих слов. Продолжать резать, быстрее отделаться уже от готовки. Сосредоточься. А ещё лучше всю себя. Да, разрежь себя. Куда хочешь… хоть в живот, хоть в шею… давай, перережь себе глотку, ты столько раз в своих тупых сериалах видела, как это делают, всего-то надо подставить нож к горлу… И рука сама соскользнула: лезвие прошлось по пальцу. Несильно. Почти невесомо. Лина сперва даже подумала, что обошлось — ни боли, ни крови. Но затем по указательному пальцу потекла совсем тоненькая алая струйка. Ничего серьезного. Обычный порез. Но нужно больше. Больше крови. Каролина, это детский сад. Нужно больше… Хватит. Пожалуйста, хватит. Паника, сухая и ледяная, всё больше накапливалась в жилах, вынуждая дрожать. Лина прислонила раненый палец к губам, надеясь убрать кровь. Но после того, как язык почувствовал металлический привкус, голоса заверещали только громче. Разные — но как единое целое. Неужели ты правда хочешь продолжать так жить?.. В этой убогой квартирке, где отчаянно нужен ремонт, жить этой ущербной, бедной жизнью… да что тебя останавливает? Возьми и избавь себя от мучений. Рука сильнее сжала рукоять ножа. Нет, нет, она не станет слушать. Она не беспомощная. Она все контролирует. У неё всё в порядке, всё под контролем. Избавь людей от твоего присутствия в их жизнях. Избавь их от этого мучения. Ты этого не заслуживаешь. Всем будет только лучше. Без тебя всем лучше. Лина не могла понять, как острие ножа уже смотрело не от нее, а на нее. Рука, сжимающая нож, лихорадочно дрожала. Не моргая, Лина смотрела на это испачканное лезвие, на то, как оно угрожающе зависло в воздухе в нескольких сантиметрах от её живота, от тела, в котором бешено колотилось сердце, учуяв приближающуюся опасность. Неужели даже на это ты не способна?.. настолько слаба, что не можешь просто… Пальцы ещё плотнее сомкнулись на рукояти. Одно резкое движение — и лезвие вонзилось в кожу, в мясо. Вошло слишком глубоко. Но Лина не почувствовала боли. Завороженно смотрела на то, как окрашиваются бледные руки в красный, как становится липкой белая футболка, что льнет к коже рядом с проделанной дырой в ткани. Кровь теплая. Настоящая? Словно живая, кровь пульсировала, стекала вниз плотными дорожками, пачкала пол и всю одежду. Голова взрывалась. Те самые насекомые, что обычно ползали под кожей, теперь разместились там, в голове; жужжали, ползали, скрежетали, копошились своими крыльями. Лина схватилась за голову окровавленными руками, сжимая виски, будто желая их раздавить, прогнать насекомых, что причиняли боль. Выскоблить. Чем можно выскоблить насекомых из головы? Тем же ножом? Присоединись к нам, Каролина… мы ждем, ждем тебя здесь… Та река, от которой веяло всегда могильным холодом, желала её в свои объятия, уносила куда-то далеко. Голова тяжелела, ноги потеряли силу. Как она всё ещё стоит? А стоит ли? Она ничего не чувствует. Не понимает. Воздух невесомый, неосязаемый, мягкий, как одеяло, обволакивающий теплым мраком. Нет, она не стоит. Её уносит река. Далеко, далеко, перемешиваясь с этой кровью, что заливает весь пол. — Черт возьми, Лина! — испуганный голос откуда-то сбоку. И всё исчезло. Нож так и замер в нескольких сантиметрах от её тела, всё также угрожающе нависает. Её всю трясет, и чистая белая футболка рябит, будто боясь, не желая пускать острое лезвие к коже, к органам. Голова рефлекторно повернулась на звук, и от этого всё перед глазами поплыло. Насекомые под черепной коробкой не успокаивались. Чьи-то руки коснулись её, забрали нож из пальцев. — Чтоб тебя! Какого хрена ты творишь? — Сириус?.. — растерянно, почти беззвучно. Во рту пересохло, странный привкус горечи на языке. — Естественно, Сириус. Кто ещё? Какого хрена, Лин… — Я не знаю. С таким страхом сорвались эти слова, что она сама же вздрогнула, будто сказала не она — кто-то другой, кто-то такой же напуганный. Что она пыталась сделать? Она ли? Будто её телом овладели, приказали, как марионетке, подергав за нити, за нервные окончания её мозга, там, где сейчас кто-то остервенело копошится. Длинные прохладные пальцы коснулись её щеки, и затуманенный взгляд тут же сфокусировался. Как по щелчку. Выдернули этим прикосновением из-под какого-то ледяного купола, из проруби, на поверхность, где она наконец смогла вздохнуть полной грудью. Сириус. Такие родные, любимые черты. Почему именно он всегда оказывается рядом, когда её жизнь рушится, как карточный домик, появляется прямо у этих руин и воздвигает их обратно, пытаясь её спасти, вытянуть за руку обратно в спокойствие? — Тише, тише, всё хорошо. Я рядом. Лина прильнула к его плечу, пряча лицо, но не рыдая — внутри было лишь странное чувство опустошенности, точно из нее вытянули все силы, все эмоции. Как дементоры. Быть может, эти голоса, эти мертвые, схожи с дементорами? Питаются ее чувствами, её эмоциями, вынуждая оставаться в эмоциональном раздрае, вариться в этой безнадеге. — Всё хорошо, — прошептал он прямо над ухом. И в этот момент слишком громко зашипела сковорода. Лина вздрогнула и, стремительно подойдя к плите, отчего чуть покачнулась, убавила огонь. Выдохнула, чувствуя, как все еще колотится сердце. — Выключи её насовсем. — Мне нужно доготовить, — прозвучало так безжизненно, что она снова испугалась, её ли это голос. — Спятила? Доготовишь, когда вернется твой отец. Правда думаешь, что после этого я подпущу тебя к плите или ножу? Шум в голове усилился, и в ушах загудело, будто заложило от взрыва. Лина в панике замотала головой. Нет, он не понимает… что он вообще о ней теперь думает?.. — Я не хотела убивать себя! — прозвучало громче, чем она хотела. Голос сам соскользнул на крик. — Сириус, я не хотела. Меня заставляют. Я не хочу этого. Не хочу умирать, Сириус. — Тш-ш, милая, спокойнее, — голос нежный, приятный, как бархат. — Ты не умрешь. Я обещаю тебе, ты не умрешь. Хорошо? Милая. От этого слова легкая тень тепла пролилась по телу. Лина кивнула, выключила плиту, и Сириус потянул её за руку из комнаты. Ноги не слушались, и она еле шла за ним, не чувствуя, что это правда её тело, будто там, на кухне, она все-таки умерла, а теперь чей-то беспокойный дух занимает опустевшее тело. Каким-то образом оказалась в кровати. Момент, как она прошла от двери до постели, куда-то стерся. И вот уже Сириус осторожно накрывает её мягким одеялом, и ей становится так спокойно. Но шум не пропадает. — Сириус, они там. Ползают. — Снова ползают под кожей? — спросил он, коснувшись прохладными пальцами её запястий. От этого легкий ток прошелся по телу, и она шумно вздохнула — каждый глоток воздуха давался с трудом, но рядом с ним легче. Легче и мучительнее одновременно. — Нет. Нет, в голове. Там, в голове… — указательным пальцем она коснулась виска и скривилась. — Ползают, жужжат, скрежещут. Ты слышишь? — Да, да, я слышу тебя. — Нет, Сириус, ты слышишь скрежет?.. он такой громкий. Ты слышишь? Я не могу, я больше не могу, я просто… — мысль ускользнула от неё, так и не высказанная. Она лишь сжала пересохшие губы в полосу, смотря на него, словно в ожидании, что он сам прочтет ее мысли, проникнет в голову и наведет порядок. Взгляд серых глаз напротив неё был беспокойным, тяжелым, выпытывающим. Что он о ней думает? Не думает же, что она сумасшедшая? Слова, которые после этого сорвались с его губ, были пропитаны таким густым, терпким отчаянием, что ей вдруг стало жаль его, хотя жалеет её он. — Лина. Может быть, стоит просто всё прекратить? — Прекратить? — Всё это. Наши появления. Может, тогда и голоса мертвых, зазывающих тебя к себе, исчезнут. Всё исчезнет. Лина покачала головой, отстраняясь от него к стене, будто он был предателем, которого она только что поймала на жестокой лжи. — Нет. Не смей даже думать об этом. — Но все ведь из-за нас, Лин. Всё у тебя покатилось к чертям после того, как появились мы. — И что с того? — Ты понятия не имеешь, что говоришь. Ты себя слышишь? — Нет. Это ты не понимаешь. Я в порядке. Я в полном порядке. Вы не посмеете оставлять меня. Пожалуйста, — она умоляюще посмотрела на него, крепко стиснув его ладонь своей — как спасательный круг. — Сириус, пожалуйста. Он пододвинулся к ней ещё ближе и коснулся ладонью щеки. Тепло, исходящее от его тела, так сильно контрастировало с прохладными пальцами, касающимися её кожи. — Я не хочу тебя мучить. — Ты единственное, что в этой жизни не мучает меня. Это было лишь частью правды — ещё Люпин и Поттер. Но в такие моменты, когда они были наедине, когда он за внутренности вытаскивал её из ледяной реки, спасая, весь её крохотный мирок сужался ещё больше, до одного единственного человека. Сириус положил и вторую руку ей на щеку, заключая её лицо в свои ладони. Он с ней не согласен, но и спорить сейчас не хотел тоже. — Глупая маленькая Каролина, — прошептал он, приблизившись. И неожиданно посерьезнел, всё то беспокойство, которым обычно окутывают болеющего человека, исчезло, заменившись на сухой шепот ей прямо в губы: — Вспомни, из-за чего тебе не нравился мультфильм. Из-за чего не нравилась героиня. Его слова с трудом доходили до затуманенного рассудка. К чему тут мультфильм? Какой к черту мультфильм вообще? Находясь в этом непонятном раздрае, всё, за что она цеплялась — его прикосновения к своей к коже. Видела лишь его лицо. Хотела лишь одного: коснуться его губ своими. Почти как в тот раз, с воронами. Он был так близко и не дал себя поцеловать, исчез, будто специально дразнил, хотя только что она уверяла, что он её никогда не мучил. Сейчас это было ещё более жестоко. Она так отчаянно в этом нуждалась, нуждалась в нем. Его губы лишь на секунду коснулись её собственных. И когда она хотела прижаться к нему сильнее, она вдруг не почувствовала того тепла, что ожидала, тепла, что согревало её в этой нескончаемой тревоге. Образ прямо перед ней снова размылся. Потускнел, как рябь на глади воды. Всё, на что у Лины оставались силы, — протянуть руку и коснуться этого сплошного ничего. Этих бесформенных пятен, что неумолимо растворялись в воздухе с каждой секундой. Просто исчез. В очередной раз. Бросив её наедине с собственными мыслями и словами, что он сказал напоследок. Точно хотел, чтобы она обдумала их, а в его присутствии она бы этого определенно не смогла. Лина в отчаянии откинулась назад, на подушки, закрыв лицо руками. Глаза жгло слезами, и она тихо всхлипнула. Хотелось кричать. Разорвать в крике легкие, глотку, выскоблить из мозга все мысли. Мультфильм. Героиня. Он про Коралину? Коралина в стране кошмаров? Та маленькая наивная девочка? Лина прекратила всхлипывать, замерев от ужаса, когда осознала, что оба этих эпитета, которые прочно связаны у нее с мультфильмом, стали вдруг переплетаться со всеми словами, что за последние месяцы она вечно слышит в свою сторону. Нет. Это неправда. Лина — не та девочка из мультфильма. Лина старше, умнее, точно умнее: она бы смогла понять, в чем подвох, предотвратить весь ужас, не поддаться соблазну слишком счастливой жизни. Эти мысли прозвучали так наивно, что она вдруг приглушенно рассмеялась. Истерически, со слезами на щеках и с терпким отчаянием в легких. *** В какой-то момент ей показалось, что стены квартиры почти что трясутся от папиного смеха. Лина лишь выдавила из себя вымученную улыбку, когда отец посмотрел на неё, чтобы увидеть реакцию. Фильм её не особо поразил. Он был советским, старым, даже черно-белым, и она не считала отечественные фильмы плохими, определенно есть среди них хорошие, даже потрясающие. Просто она к ним не привыкла. А отец только их и смотрит. Все её предложения — очевидно, зарубежного производства, — он категорично отвергал. Лина уже даже жалела, что попыталась воскресить былую привычку смотреть с отцом фильмы. Просто она не хотела, до дрожи боялась оставаться одной, так что проводить время с отцом было единственным решением. Да, даже если он снова пьян — она видела это по его слегка размытому взгляду, шаткой, покачивающейся походке. И, конечно, запаху спиртного. Мародеры где-то пропадали. С того жуткого момента, как она наставила на себя нож, о чем даже вспоминать не хотелось — было лучше забыть, как страшный сон, — они появлялись всего пару раз, а учитывая, что времени прошло достаточно, этого было слишком мало. Буквально как капля наркотика человеку, который уже слишком зависим. Что ей даст эта капля? Ещё большую ломку. Кости ныли от необходимости видеть их. Слышать. Касаться. Всё её тело, до каждого крохотного хрящика, тянулось к ним. Когда они все-таки чтили её своим присутствием, вели себя странно. Были в вечном напряжении, переглядывались друг с другом. Один раз обсуждали что-то, что предназначалось явно не для ее ушей — когда она вошла в комнату, тут же умолкли и мгновенно поменяли тему, как будто она этого не заметила. Поэтому она отчаянно пыталась вспомнить, какой вообще была ее жизнь до их появления. Чем-то отвлекаться, не забивать голову мыслями. Голова и так была забита голосами. Для тревожных теорий там попросту не оставалось места. В былую школьную рутину она вернуться не могла. Слишком длительное время она была отчужденной от остальных. После уроков обычно — сразу домой, ни с кем не прощаясь. Иногда прогуливала, когда получалось сделать это без последствий. Ни с кем из одноклассников не говорила. С Дианой так и не начинала разговор, а та была слишком горда, чтобы пойти на контакт первой. Не то чтобы это сильно Лину расстраивало, но всё же одиночество — в котором Лина виновата сама — слишком часто сдавливало грудную клетку. Так что приходилось спасаться тем, что и всегда. Книги, сериалы. Помогало несильно, но без этого она бы давным-давно загнулась. — Да чего ты такая угрюмая? Буквально лица нет. Хороший же фильм, ну. — Хороший. — Ну вот. А сидишь так, будто я тебя новости смотреть заставляю. Лина неопределенно повела плечами. Ей было даже просто неприятно сидеть рядом с ним пьяным, его речь становилась более заторможенной, и раздражение от этого ощутимо покалывало кожу. Уйти бы, но что она будет делать в одиночестве? — Что-то ты мне совсем не нравишься. Весна же на дворе. Все твои одногодки наверняка цветут и благоухают, а ты сидишь, как в склепе. Да уж, очень ей хочется этой весны. Прекрасно знать, что на улице всё расцветает и оживает, пока она медленно гниет изнутри. Каково мертвецам весной? Каково бездыханным телам, что лежат в гробу и разлагаются, пока там, на поверхности, всё преображается? Зря она вспомнила о мертвецах. Словно приоткрыла форточку к тем самым голосам. Последнее время ей, с огромным трудом, удавалось хоть как-то от них отгораживаться. Мысленно запирать на все замки и слышать лишь отдаленный рой разгневанных голосов, неразборчивых, но тем ей и лучше. Будто поломанное радио. В те моменты, когда она осознанно о них думает, замки вскрываются, и из-за двери всегда веет тем мертвенным холодом. Хочешь знать, каково мертвецам? Ты в любой момент можешь присоединиться и узнать. Лина качнула головой, отгоняя этот шепот. В висках снова заныло болью. Отец рассмеялся с какой-то очередной шутки, тема которой была слишком чужда Лине, чтобы у нее появился хотя бы намек на улыбку. И резко послышался какой-то звук. Фальшивая клавишная нота, громкая, заставляющая дернуться от неожиданности. Такое часто бывало. Случайные звуки, которых быть не должно. Грохот, скрежет, это дурацкое пианино. У неё никогда в жизни не было в квартире пианино. — Ты чего? — спросил отец, бросив на неё озадаченный взгляд. — Всё в порядке, — фраза, уже прилипшая к её губам, фраза, которая въелась в мозг. — Я в туалет, — сказала она, поднимаясь с дивана, уже не в силах просто сидеть рядом с ним, просто смотреть фильм, суть которого она не понимала. — Нет-нет, не ставь на паузу, я скоро. Отец пожал плечами, опустив пульт, и откинулся обратно на спинку. Снова хохотнул с какой-то там шутки. Когда Лина проходила мимо двери в свою комнату, та была притягательно приоткрыта. Так и хотелось просто зайти в нее, запереться там и смотреть то, что нравится ей, а не скрываться под маской вежливости. Хотя маска буквально трещала по швам уже давным-давно. Раньше Лине лучше удавалось отыгрывать хоть какую-то заинтересованность. В комнату она все-таки зашла. Взяла в руки телефон, что стоял на зарядке, и проверила, нет ли новых сообщений — мало ли чудо свершится. Глупо, ведь чтобы хоть кто-то писал, надо быть кому-то нужной — а для этого не надо было столько времени закрываться, отдаваясь праздной жизни с Мародерами. Выключив телефон с тяжелым вздохом, Лина устало откинулась на спинку компьютерного кресла, слегка в нем покрутившись. За окном было ветренно и немного слякотно, но уже пели навязчиво птицы, а люди стремительно заменяли свои пуховики на пальто и куртки. Её скучающий взгляд, обведя комнату, будто так она найдет что-то новое, наткнулся на листок, что лежал на заваленном хламом столе. Лина нахмурилась. Что-то она не припоминала, чтобы в последнее время она что-то писала. Пододвинув его к себе ближе, прочла: Не против поговорить? Приходи в беседку у моста. Тебе не помешает прогуляться под солнцем, ты на призрака похожа.

Сириус Блэк

Лина перечитала это короткое послание несколько раз, не уверенная, что поняла все правильно. Потому что Мародеры никогда не назначали встречу. Они всегда появлялись внезапно и сами не были уверены, отчего это зависит. Думать долго она не стала. Отпросилась у отца, сославшись на то, что её зовет поговорить Диана. Он удивился, ведь давно о ней ничего не слышал; конечно же, осведомился о том, как там Диана поживает, и перед тем, как вернуться к фильму, напоследок бросил лишь равнодушное: — Ну, иди. Лина знала, что это сработает безотказно. Если бы она просто отпросилась гулять, неизвестно с кем, он бы запретил — то наказание давным-давно потеряло свою силу, но отголоски остались, и отец не стремился отпускать её непонятно куда и непонятно с кем. Вруг это какая-то неизвестная ему компания так дурно на нее влияет… Собралась она быстро, буквально за минут пять. Переоделась, надев первое попавшееся. Обулась, засунула наушники в уши — и помчалась. Сколько бы времени ни прошло, а улицы всё ещё пугали. Когда она шла по улице, всегда казалось, что весь воздух вокруг сгущается и пытается её сдавить, до последнего вдоха. Приходилось всегда идти, опустив голову. Смотря только себе под ноги. Оглянуться было бы самоубийством — вдруг снова увидит то огромное пугающее нечто? Даже если она давно уже перестала видеть странные образы, остался только лишь шепот. Всё равно. Расстояние до беседки, что была в парке неподалеку от моста, казалось слишком длинным. Будто та специально отдаляется от нее, не желая, чтобы Лина добралась до пункта назначения, игралась и дразнила. Только когда Лина уже почти пришла, она осмелилась поднять голову — в парке она чувствовала себя комфортнее, потому что обычно тут была именно с Мародерами, — и улыбнулась, увидев вдалеке в беседке знакомые цвета хогвартской формы. Наушники она стянула заранее. Воздух уже полнился звуками весны. Те самые птицы щебетали, перепрыгивая с ветки на ветку, дети играли на площадках, компании включали в колонках громкую музыку. Воздух сухой, снег почти весь растаял, и даже луж на дорожках не было, разве что на тусклых газонах. Солнце светило слишком сильно, и она бы с радостью понизила яркость хотя бы на несколько тонов, но ничего не поделать. Благо, в беседке солнце так не слепило. — Итак, — как-то слишком радостно начала она, усаживаясь между Джеймсом и Ремусом. — В чем дело? Беседка находилась в достаточном отдалении от набережной и детской площадки, поэтому здесь она могла говорить спокойно. Во всяком случае, она всегда сможет снова надеть наушники, если Мародеров снова это будет волновать. А они были сейчас напряжены. Как и во все предыдущие разы. Это напряжение так и накаляло воздух в этих деревянных шатких стенах. Тревога закопошилась где-то под ребрами. Больших трудов стоило не убрать эту легкую улыбку с лица. — Нужно поговорить, — прокашлявшись, начал Сириус. — Это я уже поняла, спасибо. В чем дело? Ещё одна пауза. Лина сейчас с ума сойдет. Попытавшись не паниковать раньше времени, они откинулась спиной к стене и скользнула нарочито равнодушным взглядом по округе — на траве у беседки лежали оставленные бутылки и бычки. — Тебе ничто не кажется странным? — как бы невзначай спросил Джеймс. — В данный момент мне ваше поведение кажется странным. Джеймс понимающе кивнул. Нервно провел рукой по волосам, взъерошивая. Обычно эта его привычка её забавляла, но сейчас её всё больше вгоняло в панику каждое их лишнее движение. — Просто мы подумали, что не можем больше тебя терзать, — начал за всех Ремус. Он казался самым спокойным, но убитым, словно по нему несколько раз проехался экспресс, и он все равно встал, привел себя в порядок и пришел поговорить. — Терзать? — переспросила она, усмехнувшись. — Вы снова за старое? Я не собираюсь из-за каких-то там голосов мертвых, или что это вообще… — Нет, не за старое. Лина, пожалуйста, выслушай нас. Мы должны тебе признаться. Признаться?.. Лина ещё раз усмехнулась, отведя взгляд теперь уже к далекой глади воды. Какой-то дурдом. — Ты никогда не задумывалась, почему нас видишь только ты? — Шутите? В первый же вечер. Вы сказали, что вас может видеть только тот, из-за кого произошел разрыв. — И ты так легко в это поверила. — А с чего бы мне не верить? Вы бы не стали меня обманывать. Они сами неоднократно об этом говорили. С чего бы им ей лгать? Это же бессмысленно. Они всегда были откровенны друг с другом. В чем они могут признаться? — А если мы говорили лишь то, что ты сама хотела услышать? — Ну и какой в этом смысл? Да и откуда им знать, что она хотела бы услышать? Конечно, они знают о ней всё, но они ведь не способны залезть к ней в голову. Разве что могли бы догадаться по тому, что уже о ней известно. Благодаря тому, что они, по их словам, впитали все ее знания. Даже это изначально казалось ей странным. Неправдоподобным. Но какой смысл сомневаться, когда счастье так близко, буквально руку протянуть? Глупая маленькая Каролина. Вспомни, из-за чего тебе не нравился мультфильм. Лина даже не смогла понять, было ли это воспоминанием с одной из встреч с Сириусом, или новый голос. Ничего не понимала. Тревога всё больше опутывала ледяными лентами. — И в чем вы, по-вашему, ещё меня обманули? — спросила она, молясь, лишь бы они не услышали дрожащие нотки в её тоне. — Во всем. Лина фыркнула и поднялась на ноги, скрестив руки на груди. Просто сидеть и выслушивать этот бред казалось странным, неудобным, неправильным. — В особенности в том, — неуверенно начал Джеймс и коснулся пальцами галстука, словно тот перекрывал ему воздух, — настоящие ли мы. — Хватит. Это несмешно. Если вы снова меня разыгрываете… — Вспомни, Лина, — настаивал Сириус. — Просто вспомни всё с самого начала. Ты же не глупая девочка, на самом-то деле. Должна понимать, сколько дыр во всей этой истории. — Зачем нам тебя разыгрывать? — подключился Ремус. — Это было бы жестоко. — Вот именно. Это жестоко. Поэтому, пожалуйста, просто перестаньте. Давайте пойдем домой, займемся чем-нибудь, расскажете что-нибудь ещё… Сириус глубоко вздохнул и устало закрыл лицо руками, уперев локти в колени. Джеймс смотрел на нее с беспокойством. Ремус вовсе прятал взгляд в дощатом полу беседки. Это уже просто смешно. Лина ни слову их не верила. А дрожь всё равно прокатилась по телу. Неприятно поползли по коже мурашки. — Ладно, — выдохнула она судорожно. — Ладно. Приму правила вашей игры. Продолжайте. Так почему, по-вашему, я тогда вас вижу? Чувствую? Если вас не существует. В очередной раз воцарившаяся тишина показалась почти осязаемой — сдавливающей со всех сторон, сковывающей по рукам и ногам. — Ну? — требовательно продолжала она. Сделала шаг к сидящему ближе всего Джеймсу. — Почему я могу к вам прикоснуться? И протянула руку к его руке. Ожидая почувствовать привычное тепло. Но пальцы сомкнулись на пустом воздухе. Будто коснулась призрака — невесомого, нематериального. Лина отшатнулась; как будто ударом выбили весь воздух из её легких. Непонимающе смотрела, не моргая, на его руку. Она же выглядит материальной. Она касалась его руки. Раньше. — Ты могла к нам прикоснуться, потому что была уверена, что сможешь, — объяснил Ремус. — Всё дело в самовнушении. Это было не по-настоящему. — Но я же с вами говорю, я вижу вас… — Ты хочешь нас видеть. Слишком сильно веришь в то, что видишь нас. — Не-ет, нет, это бессмыслица. Вы несете какую-то хрень. И лучше бы вам прекратить — вы меня так с ума сведете. Сириус поднялся со скамьи, сделав шаг к Лине. — Ты уже сошла с ума, Каролина, — вкрадчиво сказал Сириус, смотря ей прямо в глаза, отчего заныла каждая клетка тела. — Ты заигралась. Слова доходили заторможенно. Медленно. Накатывали ледяной волной, душили её, оглушали. Стало больно. До режущей изнутри боли — словно ножом в живот, и медленно прокручивают, разрубая внутренности. Лине казалось, что она даже не дышит. Смотрит на них, переводит лихорадочный взгляд с одного на другого. Мир куда-то рассыпался, рушился на глазах. Нет, она не верит. Это они сходят с ума. Просто розыгрыш, жестокая шутка. Может, это всё просто очередной сон? Очередной кошмар? Зубы впились в нижнюю губу до боли, чтобы проверить, — как в самый первый вечер. Больно. Ей больно, и она не спит. — Помнишь, раньше ты фантазировала? — спросил Ремус, и она перевела безжизненный взгляд на него. — Много фантазировала. Представляла сюжеты, диалоги, образы. Представляла себя рядом с любимыми героями. Но ты всегда понимала, где реальность, а где просто грезы. Так вот, Лина, милая, ты просто разучилась понимать. Они правда хотят сказать, что она разучилась понимать, где реальность? Как она вообще должна в это поверить? Глаза начало щипать, и говорить было трудно из-за мерзкого кома в глотке, но она не могла не крикнуть: — Хватит! Хватит мне врать. Зачем вы это делаете? — Мы не врем, солнце, — устало сказал Джеймс. — Это не может быть моей фантазией, — голос дрогнул, но она была намерена высказать всё до конца: — С какой стати я бы тогда заставила вас сейчас говорить все это? Да я бы ни за что не придумала сцену, где вы бы сказали, что не существуете. Зачем мне мучить саму себя? — Потому что, Лина, у тебя всё давным-давно вышло из-под контроля. Разве ты не видишь? — Мы всё ещё лишь часть тебя. Но ты нас не контролируешь. Больше нет. Беседка по бокам будто сужалась, намереваясь её раздавить, разбить, как хрусталь, навредить ещё больше, чем те жестокие слова, что она слышала сейчас от самых близких ей людей. — И что это тогда? — поинтересовалась она, разведя руки в стороны. Ситуация дикая до ужаса. — Раздвоение личности? Да что за бред? — Не раздвоение, — покачал Ремус головой. — Скорее… — он запнулся, не сумев произнести вслух. Но его взгляд всё сказал за него. — Нет, — замотала она головой. — Не смей даже думать об этом. У меня этого нет. Я полностью здорова. Я в порядке. Со мной всё в порядке. — Ты пытаешься убедить в этом нас или себя? — осведомился Сириус. — Да идите к черту! Я не сумасшедшая! — Тихо, тихо, — успокаивающе подняв руки, сказал Джеймс и оглянулся. Людей по близости все равно не было, но он слишком обеспокоен тем, как бы никто не подумал, что она сошла с ума. Но если это правда так, если по их долбанному мнению она правда спятила, то с чего им переживать? Они наоборот должны сделать всё, чтобы приехала гребаная скорая и надела на неё гребаную смирительную рубашку. Ведь она ненормальная, так? Она, черт возьми, поехавшая. Это жестоко даже для них. Если это очередной тупой розыгрыш, а она в этом уверена, этого она им точно не простит. Злость закипала, выжигая её изнутри. Её всю лихорадило, резало, ломало. Ребра дробились в труху. — Хотите сказать, что вы лгали мне все это время? Я миллион раз вас спрашивала, настоящие ли вы. И вы мне лгали? — Каждый раз мы лишь говорили то, что ты сама хотела услышать, — повторил Сириус. — Чтобы не ранить тебя. Шли у тебя и твоих желаний на поводу. — А теперь вдруг резко передумали? — Мы беспокоимся за тебя, — ответил за него Джеймс. — Тебе становится всё хуже и хуже. — Неправда. Я здорова. Обычный, нормальный подросток. — Да посмотри ты правде в глаза! — сорвался Сириус. Сделал шаг к ней. — Монстры. Кошмары. Голоса в голове. Ничего не напоминает? Никакие это не мертвые из нашего мира. Арка Смерти ни при чем. Это самые обычные голоса, которые появляются у… — он тоже запнулся, не в силах назвать все своими именами. Прямо-таки непростительное проклятье, а не слово. — Сама знаешь, у кого. Лина вдруг рассмеялась. Какой идиотизм. Нет, правда, это какой-то сюрреалистичный сон, часть большой игры, в которой вот-вот выскочит человек с камерой, крикнув, что это лишь шутка, а она, наивная, так быстро повелась. — То есть, вы хотите сказать, что вы — галлюцинации? Самим не смешно? — Именно, — неожиданно кивнул Ремус, и улыбка Лины тут же омрачнела, будто лицо налилось болезненным свинцом. — Галлюцинации, тульпа — что угодно. Иногда это было обычными галлюцинациями. Иногда, когда ты напрямую с нами взаимодействовала, ты просто выпадала из реальности. — Тебе казалось, что ты обнимаешь нас, играешь во что-нибудь, но, Лина, на самом деле… — продолжал за него Джеймс. — Мерлин, на самом деле ты будто просто выключалась. Ты могла лежать, или сидеть где-нибудь, и просто смотреть в одну точку, как неживая. Всё это происходило у тебя в голове. Лина в очередной раз покачала головой. Дрожащими руками провела по волосам, пальцами сжимая пряди почти до боли. — Вам-то откуда знать? — выдохнула она, смотря на них выпытывающе. — Если вы часть меня, то откуда вам знать, как я выглядела со стороны? В ваших словах не больше смысла, чем во всей той истории, в которой якобы много дыр. — Часть тебя хочет тебя спасти, — объяснил Ремус. — Понимает, что тебе нужна помощь, нужно всё осознать. Ты прячешь ее внутри себя, всеми силами заглушаешь и не прислушиваешься к здравому смыслу. Но тебе пора понять. Признать, что ты не в порядке. Черт возьми, как убедительно это всё звучало. Если поставить на чаши весов теорию про разрыв вселенной и то, что говорили они сейчас… что перевесит? Мозг работал лихорадочно и в то же время заторможенно, словно шестеренки заржавели и отказывались перерабатывать полученную информацию, делали это со скрипом и мерзким лязганьем. Лина провела руками по лицу и только сейчас поняла, что все это время плачет. Что слезы беззвучно стекали по щекам. — Я не хочу в это верить, — прошептала она, посмотрев Сириусу — только ему — прямо в глаза. В привычные, родные, такие реальные глаза. — Пожалуйста. — Милая, мы знаем, это тяжело. Но ты у нас смелая, сильная девочка. Признай. Тебе нужно опомниться, пока не стало слишком поздно. Я уверен, это не самая худшая стадия. Но это может дойти до худшего. — Стадия? Это? Боже, Сириус, — его имя прозвучало жалобно, почти умоляюще. — Ты же не веришь, что я правда сошла с ума? Он поднял руку и привычно протянул её к ней, чтобы успокаивающе коснуться её лица. Но пальцы прошли насквозь. Это невыносимо. Лина смотрела, как опускается его рука — нематериальная, пустая, — и отчужденно сделала несколько шагов назад — к выходу. — Мне нужно всё обдумать, — прошептала она пересохшими губами. И практически вылетела из беседки, оставляя их за спиной, как страшный сон. Солнечный свет ослеплял. Ноги сами несли её. То ли к дому, то ли наоборот — она не понимала. Перед глазами всё плыло. Непонятно, от слез ли или от привычного головокружения. Лина ничего не понимала и не хотела понять. Если это правда, а это попросту не может быть правдой, то даже сейчас в беседке вовсе никого не было. Она говорила с пустотой? Сама с собой? Как вообще она должна в это верить, когда она так отчетливо видела их лица? Твоя фантазия. Твое проклятье. Посмотрите на неё, маленькой девочке открыли страшный секрет… бежишь плакаться к папочке? Заткнитесь. Хватит. Боже, пожалуйста, хватит. Как она оказалась в лесу? Она даже не помнила, как сюда дошла. Ножом будто вырезали кусок памяти. Лина лихорадочно озиралась, пытаясь понять, где находится и куда принесли её ноги. Та самая роща около дома. Но в какую сторону двигаться? Как добраться до дома, до отца? Хочет ли она сейчас к отцу? Дыхание было тяжелым, рваным, Лина с трудом запихивала в себя воздух клочьями. Ноги болели. Здесь, под ветвями деревьев, куда солнце почти не поступало, было грязно — обувь в грязи, джинсы внизу тоже. Лужи меж корнями казались глубокими, болотистыми, будто утянут её на дно, стоит ей ступить в них ногой. Утянет в темноту. Если солнце сюда не поступает, что её так слепит? Почему какие-то вспышки режут глаза? С каждой вспышкой мир будто менялся. Скручивался в трубочку, перетекал в нечто другое. Вот она стоит в этом весеннем грязном лесу. А вот — перед глазами скрюченные черные деревья, почти кромешная темнота. Что-то до боли знакомое, но она не могла понять, что это. Резкий звук заставил её обернуться. Цокот копыт? Здесь, в её грязном, городском лесу? Ещё один такой же звук — правее, вдалеке. Целый табун. Что-то слишком знакомое. Неоднократно она слышала этот звук. Звук, словно мимо проносится целый табун кентавров. Именно кентавров, существ, живущих в Запретном лесу. Может, Мародеры всё-таки солгали? Солгали, чтобы обезопасить её. Потому что мир рвался, расходился по швам, рассыпался, а она стоит посреди границы миров, беспомощная, жалкая и никчемная. Лина крутилась, озиралась, пыталась увидеть меж тонких деревьев хоть что-то, увидеть источник странных звуков. Когда в очередной раз она оглянулась, дрогнула и замерла. Перед ней стояло странное существо. Сердце готово было пробить ребра, но она стояла, обездвиженно, и смотрела на это фантастическое создание. Перед ней — словно крылатый конь, тонкий скелет, обтянутый кожей, с большими белыми глазами, смотрящими прямо на неё. — Фестрал, — безжизненным шепотом сорвалось с её губ. Её всю било крупной дрожью, судорога прокатывалась по телу, впиваясь в каждую кость, но Лина смогла поднять руку. Фестрал вздрогнул, но не отошел. Напротив, подошел чуть ближе, склонив драконью голову, подставляя под её ладонь. Лина коснулась темной шелковистой кожи. Материальная. Теплая и живая. Действительно ли она сходит с ума? Не может же это создание, живое и материальное, быть плодом её фантазии? Что-то его испугало. Фестрал резко встрепенулся, отходя на пару шагов. И, раскинув крылья, как у летучей мыши, в стороны, мгновенно взлетел. Лина отшатнулась, наблюдая за тем, как существо поднимается всё выше. И исчезает. Словно растворяется в воздухе. Ноги подогнулись, роняя отяжелевшее от чувств тело. Вокруг была лишь густая грязь, земля, размокшая от снега и недавних дождей, невысохшая из-за густых крон деревьев. Почти все ноги были в ней, но Лина не видела — взгляд размыт из-за слез, жгущих глаза. Всхлип вырвался из лёгких. Согнувшись от боли, разъедающей её изнутри, Лина рыдала, громко, почти кричала от непонимания, что с ней происходит, от желания, чтобы всё это закончилось. Боже, когда всё закончится? Лина снова не могла понять, куда делся кусок её памяти. Теперь — как она добралась до дома. Была в лесу — и вот, она стоит посреди кухни. В грязной обуви, в грязной одежде, с заплаканными глазами и стеклянным взглядом. Отец расспрашивал её. Она слышала его голос, но не могла вникнуть в слова. Мысли, мешающиеся в её голове обжигающим варевом, были громче. — От чего умерла моя мама? — спросила она, обрывая всю его тираду разом. В этот момент взгляд наконец сфокусировался. Отец был пьян, ещё пьянее, чем когда она уходила. Видимо, когда дочери нет дома, это причина напиться ещё сильнее, до потери пульса. И это он ей говорил когда-то о мере. — Как будто ты не знаешь, — скривился он, не веря, что она правда снова начала этот разговор. — Нет, не знаю. Семнадцать лет прошло, а я ни хрена не знаю о собственной матери. — Следи за языком! — мгновенно воспламенился он, перейдя к другому своему пьяному состоянию — злости. Оборонительная позиция. Всегда занимал её, когда речь заходила о том, что он так старательно пытался забыть. Лина судорожно вздохнула, с усталостью стянув со своих плеч куртку. Как ей всё надоело. Ей нужен ответ на этот вопрос. Эта мысль в голове, громкая, но не сформулированная до конца, била по вискам. Лина знала, что мысль важная, слишком важная, чтобы её упустить, но сама она слепить её в нечто связное не могла. Ей нужен ответ. — Я знаю, что с ней произошло. Но как? Из-за чего? Пап, хоть раз в жизни ответь, из-за чего умерла моя мама. И я отстану от тебя. Отец думал долго. Опустился на табуретку, точно ноги уже не держали пьяное тело. — Она была со странностями. — Какими еще странностями? — переспросила она почти беззвучно. Он снова скривился, как будто почувствовав непереносимую горечь на языке. Будто его тошнило от этого вопроса. Но почему-то он заговорил. Не отмалчивался, не рассвирепел, а просто заговорил, тихо, смотря прямо в одну точку — будто говорил самому себе, а не дочери. — Сначала всё было нормально. Но после родов всё пошло по… наклонной, — сделал паузу. Глотнул что-то из граненого стакана, и Лина надеялась, что это была вода. — Поначалу она просто закрывалась от меня, плакала. Хрен её знает, из-за чего. А потом всё перешло во что-то ещё более странное. — Он поднял на неё взгляд, и в карей радужке она увидела тень страха. Точно он был не здесь, не с ней, а где-то там, в своих воспоминаниях, до жути пугающих сценах. — Это был какой-то ужас, буквально. Она вечно дергалась, без причины. Иногда кричала — не орала на меня, нет. Именно кричала, просто вопила, как ненормальная. Она... она была просто дикой. Лина переваривала полученную информацию с трудом. Голова раскалывалась, затылок налился железом и тянул куда-то вниз. Хотелось лечь, распластаться по полу, но она стояла, окаменев, продолжая слушать. — Я не хотел тебе рассказывать, потому что не хотел, чтобы это было единственным, что ты о ней знаешь. Поставь себя на мое место, ну. Это единственное, что я о ней помню. Всё хорошее как будто... будто стерлось. Я помню только те её дикие замашки. Лина коснулась дрожащими пальцами лица. Кожа пылала — по венам растекалось какое-то болезненное горючее. — Пап, ты не думал, что она просто не здорова? — голос предательски дрожал. — Что стоило отвести к врачу? — Думаешь, я не хотел? Когда я подумал, что рано или поздно она может навредить и тебе. Но она сама не хотела. Я столько с ней говорил, пытался убедить... Не силой же её вести, правильно?.. И потом, однажды я пришел домой… а она лежит. Лежит там, на полу, с таблетками, — у него у самого голос дрогнул. Возможно, дело в тусклом кухонном освещении, но Лине вдруг показалось, что его глаза заблестели. — Я правда должен был рассказать тебе это? Напугать тем, что твоя мать была ненормальной? Фантазия. Её проклятье. Лина не хотела, но образы так и появлялись перед её глазами. Её мать. Юная, дикая, как назвал её отец. Ничего ей это не напоминает? — Ты мог спасти её, — прошептала она и тут же испугалась своих же слов. Хотела забрать их обратно. Надеялась, что он не услышит их, не разберет. Конечно, разобрал: — Я знаю. Черт побери, конечно, я знаю! Но я не… не думал, что всё приведет к… кроме того, думаешь, она сама так уж хотела быть спасенной? Я пытался. Думаешь, она меня слушала?.. я так сильно хотел верить, что всё в порядке. Теперь уже Лине точно не казалось. В его глазах правда были слёзы. Он прикрыл их рукой, уперевшись локтем в стол, только чтобы не показывать перед дочерью слабость. Ей так хотелось подойти к нему, обнять, сказать, что это не его вина. Но она не знала, были бы эти слова правдой. Лина ничего не знала. Ей нужно было сперва разобраться с собой, с этим безумием, что происходит с ней. Безумие. Не может же она правда быть... боже мой. Всё к этому вело. Всё на это указывало. Отец должен был ей всё рассказать сразу. Но что бы изменилось, знай она с самого начала, из-за чего именно ушла из жизни её мать? Разве не завернула бы она добровольно в эту трясину, в эту бездонную бездну? Бездна слишком притягательна, чтобы, зная последствия, не шагнуть навстречу змею-искусителю. Часть неё всё ещё противилась осознанию. Быть может, она связала два несвязанных элемента. Быть может, её мать проходила вовсе не то же, через что проходит она. Крохотная тень надежды всё ещё покоилась там, внутри, пульсировала теплом и чуждым в этой ситуации спокойствием. Оставив отца наедине со своими демонами, Лина безжизненно прошла к себе в комнату. Она узнала всё, что хотела. Всё, что должна была узнать. Очертания этой истории, этого осознания становились всё более четкими, приобретали ясность, но ей было так страшно. Боже, она так сильно не хотела принимать это приближающееся осознание Как же не хотелось подходить к столу, зная, что её ждет. Отрицала до последнего, боялась до дрожи, не хотела, но ей нужно было взглянуть, убедиться. Хоть раз в жизни быть сильной и взглянуть правде в глаза. Эта мысль каким-то чудом потянула её тело, против её воли, к столу. Трясущиеся руки подняли со стола лист бумаги. Тот листок. Листок, на котором она видела послание целую вечность назад. Сейчас он был пуст. На нём никогда не было имени Сириуса. Ничего из этого не было.