Надоело

Некоторое время назад.

— Ничего особенного в этом нет, однако заболевание достаточно, как бы это сказать, экзотично. Точнее, набор симптомов, которые собрал в себе этот молодой человек… — Пожилой врач понизил голос, опасаясь, что сидящий за дверью парень, ждущий вынесения приговора, мог как-то услышать их и без того тихий разговор. — Нонсенс! Вару сидел на стуле, носком кроссовка бездумно водя по полу. В голове не было ни единой мысли, он просто сидел и смиренно ждал, пока этот смешной и пузатый доктор, напоминающий самовар, наконец выйдет из своей каморки и скажет, что делать дальше. Походы к психиатру с не такого давнего времени стали для Вару обыденностью. Хоть и особо желания ходить сюда он не испытывал, но за ним уже поставили диспансерное наблюдение в лице «мудака» с носом-крючком, поэтому особого выбора у него не было, либо он ходит, либо его насильно привозят в психушку и тогда он даже не будет иметь возможность даже в туалет сходить в одиночестве, приставят какую-нибудь бабку-медсестру следить за ним и плакала его относительно спокойная жизнь. В какой момент его жизнь пошла под откос? Он и сам порой не мог вспомнить, казалось, вот он живёт как обычно, а вот уже брёдет почти по трассе, шаркая ногами и спотыкаясь о неровности покрытия дороги, что-то бормочет себе под нос, а вот уже в следующее мгновение стоит, еле как держась одной рукой за перила моста, а под ногами у него бушует тёмная вода, так и манящая его спрыгнуть. Собственно, в таком состоянии его и нашёл вызванный случайным наблюдателем патруль полиции. После этого его как раз и познакомили с врачом, Леонидом (гнидой, как про себя его прозвал Вару), который, собственно, и прояснил ему ситуацию, после почти двухчасового разговора. — Амбитендность, амбивалентность эмоциональной сферы*, всё это приправлено суицидальными наклонностями… — Вару, если честно, почти ничего не понимал в том, что лопочет этот самовар, но молча сидел, скрестив руки на груди. Его пригласили в кабинет на разговор, Вару тяжело плюхнулся на уже знакомое креслице с выцвевшей от времени тканью, знакомое и ненавистное. Теперь уже почти каждую ночь он просыпался в ледяном поту, долго приходило осознание того, где он находится, а порой и кто он. Всматриваясь во тьму комнаты, мучаясь от воспоминаний о заточении в карточном мире, он комкал в руках одеяло, царапал свои руки ногтями, не контролируя свои действия. Горло болезненно скручивал спазм, а щёки мокли дальше. Затем приходила очередь подушки, к утру она становилась влажной и солёной. Из зловещей темени комнаты на него порой словно смотрели пара глаз, от взгляда которых волосы вставали дыбом, а сердце начинало биться так часто, грозя проломить грудную клетку. Так и проходила ночь, глаза Вару на утро были красные и воспалённые, а голова пухла от непрошенных мыслей. –…возможна продуктивная симптоматика в форме галюцинаций, чаще всего визуальных — продолжал перечислять «самоварчик», каждое слово было как очередной гвоздь в гроб самомнения Вару. С кем-нибудь хотелось поделиться своей проблемой, хоть бы на пару минут почувствовать себя не таким одиноким, услышать слова ободрения, утешения, хоть что-нибудь. «Почему же он не понимает меня?» — в отчаянии подумал Вару, скривив недовольную гримасу, наблюдая за улепётывающим от него Зонтиком, с головы до ног покрытый неприятной и склизской субстанцией, которую собственноручно только что Вару опрокинул из ведра на голову брата. Каждое действие было криком, мольбой о помощи, однако никто, никто из его братьев не слышал его стенаний, его беззвучного крика, разбивающегося о стену равнодушия. Ему хотелось плакать, биться в истерике, разбивая о пол кулаки до крови, просто кричать, доходя до невообразимых для его горла децибел. Но на лице его красовалась ехидная улыбка, когда, в очередной раз, он выслушивал нотации от своих братьев, в который раз пытающихся донести до него, что его поведение было максимально ублюдское. Зонтик всхлипывал и жался к своему королю, пытаясь оттереть незагрязнённым участком своего шарфа слизь с лица. Конечно, никому из своего немногочисленного окружения он ничего не говорил о том, что каждый раз покидая дом он не отправляется как обычно слоняться бездумно по городу, а ходит к психиатру, рассказывая в очередной раз о том, что случилось с ним за прошедшее время. Не хватало, чтобы его называли шизиком или дебилом. Порезы на руках было оставлять очень опасно, гнида был слишком дотошным и от его цепкого взгляда нельзя было ничего скрыть, как в один из сеансов он обратил внимание на искусанные до мяса губы, Вару пришлось долго рассказывать Леониду, что это всё из-за того, что он попал в метель и у него просто очень сильно обветрились губы. После этого случая он начал мучать свою внутреннюю поверхность щёк, кусая их до крови так часто, что уже порой и не замечая, как во рту появляется знакомый соленоватый привкус. Вспоминал он о своём истязании только тогда, когда ел что-то, обильно приправленное специями. Или когда пил таблетки. Рецептурный бланк был серым и скучным, точно таким же как и грязный пол под подошвой его кроссовок. Вару рассматривал разводы грязи так, словно это было самое увлекательное зрелище в его жизни. В какой-то момент он словно увидел очертания глаз среди хаотичных узоров подтёков грязи, на спине выступил холодный пот и валет поспешил отвлечься на что-то другое, вперив свой взгляд на витрину, полную различных цветных упаковок. Наконец, подошла очередь Вару и он подошёл к окошку, воровато оглядевшись и убедившись, что в аптеке остались лишь они одни, сунул слегка помятый листочек с рецептом фармацевту. Девушка по ту сторону стекла окинула Вару равнодушным взглядом и процедив скупое «подождите минутку…», скрылась между рядов небольших шкафчиков, полных различными препаратами. Таблетки были уж очень горькие и после начала приёма побочным эффектом стала вечно раскалывающаяся голова и периодическая потеря ориентации в пространстве (от того, что Вару постоянно заваливался на стенки, остальные клоны даже хотели провести с ним беседу на тему вреда алкоголя). Вару бесился и оправдывал себя этими фактами, в очередной раз пропуская приём лекарства, ложно обещая себе, что в следующий раз обязательно примет их. Конечно, врачу он отчитается без зазрения совести, что он точно принимает назначенные им таблетки и уж точно не пропускает ни одного приёма. А под синим свитером тем временем всё чаще появлялись новые и новые порезы. Иногда он перебарщивал и приходилось красться через весь дом на цыпочках почти до той части дома, где жила бубновая масть, аптечка, к сожалению, хранилась только там. Постепенно Вару стало неудобно так часто пользоваться услугами их домашнего медпункта, поэтому вскоре в его комнате появился целый склад собственных бинтов, бутылёк перекиси водорода, обезболивающего и прочего хлама, что мог предотвратить последствия действий пикового валета. Шипя от боли и стискивая зубы до скрипа он заливал свои искалеченные предплечья из бутылька перекисью водорода, наблюдая, как масса начинает шипеть почти как он сам и пениться. Иронично, что в его воспалённом мозгу были до сих пор мысли о том, что заражение крови это не шутки и очень опасно. Порой, у него словно случались моменты озарения и мир будто снова приобретал краски, Вару в такие моменты думал, что наконец его затяжная депрессия (?) прошла. Обитатели дома с удивлением подмечали, что шуточки и проделки пятого становились реже и как бы сказать, мягче что-ли? Уж гораздо приятнее (если в данных ситуациях можно вообще применить такое слово) просто споткнуться о какую-нибудь натянутую посреди коридора леску, чем получить в лицо привязанным килограмовым мешком, наполненным мукой или песком, споткнувшись о ту же леску в коридоре и активировав причудливый механизм, что порождали больные фантазии Вару. Но стадии ремиссии постепенно становились всё короче, сказывалось, видимо, нерегулярное потребление таблеток и прочие сопутствующие факторы. К примеру, его король был достаточно скуп на поучающие речи и предпочитал доносить информацию методом кнута. Вару регулярно получал от Пика по своей кудрявой башке затрещины и подзатыльники, слабо действующие на него, приходилось объяснять более жёстким методом. После такого выходки становились всё изощрённее, Вару как мог выплёскивал эмоции через свои гениальные изобретения очередного механизма, подкладывания сырой рыбы в какую-нибудь забытую коробку с обувью в комнате Ромео и тому подобные проделки. «Обратите внимание, пожалуйста, помогите…»

***

— Чё надо? — Вару очень удивился, услышав, что его голос стал хриплый и тихим, совсем как у Леонида-гниды. Язык с трудом ворочался в пересохшем рту. — Ну… Хотели поинтересоваться, как ты себя чувствуешь? Стоит, переминается с ноги на ногу за спиной Феликса Зонт, не решаясь посмотреть в глаза, противно. — А вас это ебёт? Или это делает ваша совесть? — пиковый валет глумливо ухмыльнулся, откашливая скопившуюся где-то глубоко в горле вязкую слизь. Феликс разразился утомительной тирадой о благодарности и так далее, вещах, которые словно не были знакомы Вару. Напоследок червовый валет хлопнул дверью и Вару с досадой заметил, что дверь такими темпами скоро вообще сломается и ему придётся её либо чинить, либо заменять. Было очень тоскливо и в груди поселились чувство абсолютной ненужности и никчёмности, очень тяжёлое чувство. Валет сидел на кровати, почти не шевелясь, даже забывая моргать, всё смотрел и смотрел куда-то во тьму комнаты, до дикой рези в глазах. Проморгавшись, Вару почувствовал, как по щекам снова потекли слёзы, размашистым и резким движением стёр их и замер, будто громом поражённый. Глаза напротив. По спине снова пробежался холодный пот, почти первобытный страх, по позвоночнику, постепенно овладевая полностью, забираясь в самую спиномозговую жидкость и следуя дальше, в головной мозг, и постепенно всё тело Вару начало мелко дрожать. Валет сцепил поледеневшие руки в замок, заламывая пальцы так, что они хрустнули. Почему он боялся этих глаз? Он не знал. Эти глаза преследовали его, они следили за каждым его движением, словно невидимая камера скрытой съёмки. Они были словно нечеловеческие, но одновременно Вару видел их каждый день, смотрясь в зеркало когда умывался, когда кидал быстрый взгляд на отражение в витринах магазинов своего города, даже когда смотрел на себя в грязную лужу после прошедшего ливня. Он старался избегать этих случайных взглядов на самого себя. Единственным выходом было постоянное ношение его верных зелёных очков, скрывающих его глаза. Руки Вару на уровне инстинктов дёрнулись поправить дужки очков, однако с ужасом он понял, что их нет. Осколки и оправа от них валялись на полу, где-то там, в темноте, где опасно, где за ним следят глаза. Пятый клон от ужаса приоткрыл рот, но издал только сдавленный вздох, попытался передвигаться по кровати, подтянуть своё неповоротливое тело руками, постоянно отвлекаясь на вспышки боли в рёбрах и в целом во всём теле. Получалось какое-то извивание калечного червя. Глаза никогда не контактировали с ним, однако опасность предоставляли явную, Вару знал и чувствовал это каждой клеточкой своего тела, словно электрические разряды проходили по коже, по волосам, по кончиками пальцев. Что-то угрожающее было в этом равнодушном и безэмоциональном взглядом из темноты. — Зачем ты живёшь? Вару беззвучно зашевелил сухими губами, опешив от удивления. Глаза впервые вышли с ним на контакт, присвоив себе его собственный голос и даже слегка ехидную интонацию. — Тебе незачем жить. Твоё существование — ошибка. Агрессивно замотав головой из стороны в сторону, Вару попытался отвлечься от голоса, одновременно звучавшего и в комнате, и где-то внутри его головы. В воспоминаниях всплыло одутловатое лицо его лечащего врача и валет даже на секунду представил, как он снова сидит на потрёпанном цветном кресле и в очередной раз изливает психиатру о происходящем в его жизни. Интересно, удивился бы Леонид, услышав, что глаза начали с ним разговаривать? Или, в своей манере, задумчиво бы помычал себе под нос какую-то ерунду и продолжил внимательно слушать Вару, делая записи в блокноте? — Слушай, мы оба знаем, что тебе не стоит жить на этой планете. Ты так много дерьма делал и делаешь в своей жизни, что мне аж самому противно. Глаза словно усмехались, наблюдая за нарастающей паникой на лице Вару. Тот старался не слушать голос, отводил взгляд в сторону. — Мы оба знаем, как это закончить. Пятый словно по чьему-то ведению скользнул рукой в карман своих штанов, пальцами снова нащупывая ту самую упаковку аспирина, с которой, собственно, и началась вся сегодняшняя и вчерашняя ситуация. Вару даже толком не помнил, откуда он достал их. Пальцы врезались в края упаковки таблеток, приминая лёгкие картонные края. Достав руку из кармана, он уставился на упаковку, словно на какую-то диковину. — Ты этого хочешь. Мы оба знаем, что так будет лучше. Вару колебался, то сжимая, то разжимая пальцы, ещё больше деформируя и без того мятую коробочку. Медленно он достал блистер с рядами белых таблеток из упаковки и отбросил уже ненужный кусок картона куда-то в сторону, в темноту. Смутный лунный свет отразился на пластмассовых окошках, за которыми пряталось лекарство. Пальцы Вару слегка дрожали, когда, один за другим, кругляшки таблеток попадали к нему на ладонь. Он не считал их, просто зная, что чем больше, тем лучше. Оба блистера опустели, а на ладони красовалась небольшая горка таблеток. Руки стало внезапно потными и липкими, в горле появился комок. Голос издал одобрительно ворчание, словно подбадривая Вару. — Ну же, тряпка, чего ты ждёшь! — в голосе появились нотки нетерпеливости и чего-то вкрадчивого, угрожающего. Таблетки было трудно глотать без воды, всё тело словно сопротивлялось, горло сжималось и не хотело пропускать в организм опасную дозу химии. Вару морщился от горького привкуса аспирина, рот наполнился слюной, после этого он стал жевать, измельчая таблетки зубами в порошок, который перемешивался со слюной. Пятый кашлял, давился и один раз чуть не вытошнил всё, что только что проглотил — организм не хотел принимать то, что может убить его. Голос в голове звучал всё громче, заглушая все мысли. Голодный желудок слишком агрессивно воспринял принятую дозу яда, Вару тяжело дышал и на лбу выступила испарина. Стремительно нарастало головокружение, вызывая воспоминания о тех временах, когда он принимал лекарства, выписанные ему психиатром. Тогда его почти так же штормило и швыряло из стороны в сторону. По истечению нескольких секунд или минут, если честно, Вару вообще потерял ориентацию во времени и пространстве, у него начались судороги, он упал на кровать, с которой с таким трудом вставал сегодня. Всё тело ломило так, будто он попал под бульдозер или в пресс, который перемалывает на заводах мусор, превращая его в маленькие кусочки, словно пережёванное печенье. Дышать было трудно, словно на грудь навалился кто-то со всей силы и держал, не давая сделать полноценный вдох, позволяя лишь судорожно хватать ртом воздух, не получая достаточное количество кислорода. Где-то на окраинах угасающего сознания раздался противный смешок, будто торжествующий и празднующий что-то невероятно приятное. Разодранные в кровь ногтями руки мёртвой хваткой вцепились в смятое покрывало кровати, на котором лежал пятый клон. А затем мир Вару погрузился во тьму.