Второй шанс

      Только спустя месяц безвылазного пребывания на Пике Сышэн, в отведенных ему ранее покоях, Ши Мэй вновь увидел Сюэ Мэна. Ни разу за это время глава ордена не появлялся в комнате, пропитанной запахом трав и безнадеги, и Минцзин не мог винить его за это. Да и не был уверен, если честно, что визит бывшего брата так уж необходим. Ши Мэй довольствовался обществом Чжао Ю, который, подобно прилипчивой траве, то и дело приятной тяжестью повисал на шее своего гэгэ, наперебой рассказывая последние новости. Мальчик же и поведал Минцзину о тех событиях, что вновь привели Ши Мэя к той же точке, с которой все началось – обратно, на Пик Сышэн.       Оказывается, еще в прошлую их встречу, назвать которую благополучной не поворачивался язык, Учитель навесил на тогда мало что соображающего от смятения Минцзина талисман слежения. Едва ощутимый, слабый, но способный немедленно подать голос в случае, если его носителю вдруг станет угрожать опасность. И когда эта опасность действительно возникла, первым об этом узнал именно Чу Ваньнин. Не Сюэ Мэн, которой на протяжении нескольких месяцев, словно привязанный, следовал за Минцзином по всем городам и малочисленным деревенькам – и если верить словам впечатлительного Чжао Ю, увидев, что стало с Ши Мэем в той хижине, глава ордена отвесил себе две звонких оплеухи, да так, что рассек кожу тяжелым перстнем. Это уже потом выяснится, что Цзымин потерял брата из виду, повстречав на постоялом дворе некстати узнавшего его адепта другой школы. К тому же, Сюэ Мэн даже подумать не мог, что Ши Мэй вдруг решил перебраться за город, в продуваемую всеми ветрами покинутую хижину.       В это же время Чу Ваньнин, не сумев связаться с первым из своих учеников, спешно примчался в орден. Зрелище, по словам Чжао Ю, оказалось впечатляющим. Некоторые даже решили, что на выросшем до размеров целого павильона драконе, весь в белом, с небес спустился один из Небожителей. Однако Небожитель нетерпеливо выругался, приказав застывшим служащим провести его к нынешнему управляющему делами Пика, роль которого с попеременным успехом исполнял Чжао Ю. Услышав, что любимому гэгэ грозит опасность, мальчик вскочил на меч и бросился в указанном направлении, рискуя любым неверным движением сломать себе шею в резком падении. Вначале он отыскал Учителя, уже и без того обнаружившего исчезновение Ши Мэя с постоялого двора и теперь расспрашивающего людей – если можно было назвать расспросом приставленный к горлу хозяина двора клинок.       Уже после того, как Минцзина нашли, Чжао Ю, стеная, помог Учителю донести гэгэ до куда более приличного постоялого двора, а Сюэ Мэн лично, бережно и осторожно, словно обращаясь с драгоценной статуэткой, смыл следы произошедшего – мальчик утверждал, что в это мгновение непобедимый глава Пика рыдал почище его самого – Цзымин ненадолго ушел. И выражение его лица в этот момент было… пугающим. Слухи позже донесли, что банда, долгое время изводившая окрестности, оказалась безжалостно вырезана. И не просто вырезана. Прежде, чем убить, кто-то методично лишал ублюдков конечностей, с хладнокровным мастерством не давая им умереть раньше времени от болевого шока. Услышав это, Минцзин ощутил лишь бесконечную вину. Лишь по его вине Сюэ Мэну пришлось сотворить такое, лишь он один был виноват, что вынудил брата замарать руки.       Ну а после, его, бессознательного, вновь принесли на Пик. Сейчас, будучи полностью в своем уме, а не в том блаженном забытье, что раньше, Минцзин не мог сказать, что чувствует. Вину, да, но это ощущение стало до того обыденным, что перестало казаться чем-то заслуживающим внимания. Но еще, пожалуй, легкое сожаление. Полностью восстановился Ши Мэй через неделю после прибытия и с тех пор каждый день – и каждую ночь – он ждал, что двери откроются и он вновь услышит знакомый голос. Голос, который Минцзин буквально желал и не желал слышать. Но никто, кроме Чжао Ю, не приходил и в конце концов Ши Мэй смирился. То, что его вернули обратно вовсе не значило, что его желают видеть вновь. Может быть – и иногда он даже думал, что такой вариант предпочтительнее всего – его до конца жизни запрут в этих покоях, предоставив самому себе.       И вот спустя месяц затяжного молчания дверь с тихим звуком распахнулась, впуская в комнату по-летнему теплый, полный аромата цветов воздух.       - Выйди.       Голос, несомненно, принадлежал Сюэ Мэну, но в первые мгновения Минцзин не смел верить своему слуху, полагая, что и это чувство начало подводить. Слова, обращенные к замершему у постели Чжао Ю вызвали в ответ лишь слабый протестующий ропот, но после негромкого угрожающего окрика мальчишка покорно поплелся прочь. Вновь воцарилось тяжелое, гнетущее молчание. Ши Мэй ощущал, как по его рукам и спине бегут мурашки. Вот сейчас ему скажут убираться, и, наверное, он даже почувствует радость от того, что неопределенность, наконец, закончилась. Однако вместо этого Сюэ Мэн… смущенно?.. спросил:       - Может быть, поговорим?       Если бы Минцзин не боялся обидеть брата, он бы рассмеялся. Однако лишь закашлялся в попытке скрыть смешок.       - Если конечно ты чувствуешь себя хорошо. – поспешно добавил Сюэ Мэн. Его слова теперь оказались пропитаны настолько искренним беспокойством, что становилось неловко. - Чжао Ю говорил, что ты поправился, но ты почти не выходил из комнат и я решил… В общем, что тебе нужно побыть одному.       -Твой ученик, похоже, так не посчитал. – все же рассмеялся Ши Мэй и его смех мелодичным звоном разрушил воцарившееся было напряжение. В ответ Минцзин услышал неясное грозное рычание, явно обещающее обрушить кары на голову мальчишки. – Не злись, он славный. Из тебя и впрямь получился отличный наставник.       - А вот брат – отвратительный.       - Сюэ Мэн…       - Подожди, я должен сказать. – Упрямый маленький феникс. Если уж вбил себе в голову мысль, то не отступится от нее даже под страхом смерти. – Несмотря на все, что произошло раньше, несмотря на все, что сделал я, ты, Учитель, Мо Жань и все остальные, ты всегда оставался частью Пика Сышэн. Мне жаль, что я не смог помочь тебе ни тогда, ни сейчас. Что я не понимал и не понимаю многого. Но сейчас я уверен в одном – больше всего я хочу, чтобы ты остался здесь, дома. Ведь это и твой дом тоже, Ши Мэй. И так будет всегда.       Сюэ Мэн замолчал, словно силясь перевести дух после столь длинной, отчаянной тирады. Может быть, он ждал ответа, может быть ему просто важно было, чтобы эти слова оказались сказанными вслух. А Минцзин все молчал. В голове не осталось мыслей, кроме одной. «Твой дом». Никогда ранее Ши Мэй не считал Пик Сышэн своим домом. Скорее, инструментом исполнения своих и чужих замыслов. Однако сейчас все вдруг перевернулось с ног на голову, сделалось зыбким. Сейчас здесь был человек, который сам мог стать лучшим пристанищем для заблудшей души. И этот человек в нервном нетерпении ожидал хоть какой-то реакции, стоя совсем рядом.       Ши Мэй вытянул руку вперед, и тут же ощутил, как к раскрытой ладони прижалась чужая щека. Кожа под пальцами полыхала – кажется, бесстрашный глава Пика сейчас отчаянно краснел. Минцзин улыбнулся, стараясь отгородиться от тянущего ощущения где-то внизу живота, вызванного таким простым, но в тоже время полным ласки жестом. Пожалуй, впервые за все эти дни Ши Мэй не стал сомневаться, что достоин хорошего обращения, а просто принял его, наслаждаясь чужой нежностью.       Большим пальцем он чуть коснулся губ оказавшегося вдруг слишком близко Сюэ Мэна и ощутил, как кожу опаляет сбившийся, судорожный вздох.       - Я останусь. – Радостный, полный ликования возглас стал ответом и Минцзина тут же легко утянули вниз, заключая в объятия. Ши Мэй ощущал, как в плечо ему упирается лоб Сюэ Мэна, а ткань ханьфу вдруг сделалась подозрительно влажной. Кажется, глава ордена вновь поддался эмоциям, не скрывая слез. - Только пообещай мне – Цзымин, слышишь? – пообещай, если вдруг поймешь, что мое присутствие здесь станет тебе в тягость…       - Не буду я тебе ничего обещать. – глухо пробубнел Сюэ Мэн куда-то ему в шею и крепче сжал руки.       За окнами слышались приглушенные расстоянием голоса и смех молодых воспитанников Пика и сейчас этот звук ощущался как нечто родное, близкое, больше не вызывающее беспокойство. Ши Мэй улыбнулся и впервые за много лет позволил золотым слезам спокойно стекать по щекам.