Розовая тень

…она говорит: «о, мы можем делать всё, что захочешь, но, парень, не влюбляйся.

Ты не можешь остаться, всё, что у тебя будет — это один день со мной».

chase atlantic — her

      Её демон тянет сладость, поэтому Юране так нравится быть дьяволисткой. Инкубы никому не принадлежат, но томные ласки с ними как будто прививают гневное чувство собственничества. Говорить о подобном вслух в какой-то степени унизительно: только жалкие, обманутые и заблудшие сношаются с соблазнителями, как дикое зверьё. — Потерянная маленькая мышка…       Хаарлеп взбудоражен её долгожданным приходом в Дом Надежды, измучен неизъяснимой тоской: какая же бесстыдная лакомая смертная, искусна в сластолюбии и бездарна в выбранном жизненном пути. — Давно не виделись, Хаарлеп. Скучал по мне? — как и прежде ложится обнажённая на кровать. — Или мне начать искать себе нового любовника?       Разражаясь громогласным смехом и находясь в горделивом сознании своего превосходства, инкуб пренебрежительно молвит: — Нет. Твоё тело принадлежит мне.       Что за непростительная дерзость говорить о других, когда его руки собираются ласкать её тело. — Не льсти себе.

— Ты очень… очень вкусная.

— Я ещё вернусь.

      «Потерянная», потому что спускается к нему в дом Рафаила сначала несколько раз в неделю, далее пропадает на две. Принуждает убедиться, что похотливое желание велико, а затем обидеться на долгое отсутствие в покоях Хаарлепа. «Маленькая», потому что бесполезна из-за своего живого тела; и «мышка», потому что скрывается в тени, словно ждёт детской игры в прятки. Тифлинг по своей воле или глупости — по столь привлекательной глупости — совершает ритуалы и отдаёт инкубу всё своё безумное вожделение. Он забирает образ тела Юраны для пополнения своей коллекции.       Кожа цвета чёрного пепла, такие же длинные прямые волосы с парой тугих косичек, на концах которых закреплены золотые кольца. Она так старается быть похожей на исчадий, что рисует кровавый инфернальный символ на лице, разговаривает бесстрашно, будто демоны не смогут измучить и убить женщину взмахом когтей и крыльев. И Хаарлепа всегда это забавляет, питается ею, как Хересом «Двенадцать врат». Говорят, что если перепить этот терпкий алкоголь, то можно проснуться в неожиданных местах, и на самом деле рядом с амбициозной дьяволисткой есть вероятность удивиться некоторым вещам.       Она же в Аду, она должна быть тёплой из-за здешнего раскалённого воздуха или горячей крови в своих венах. Но Юрана холодная, и инкуб с явным непринятием ловит себя на приятном ощущении, когда женские части нагреваются из-за его долгих ласк. Пальцами по небольшой груди треугольной формы, по выпуклостям у рёбер, характерными для тифлингов, по лобку и промежности — и сразу же вновь появление нежеланного чувства: длительность процесса становится больше с новым приходом Юраны к демону.       После их последнего секса проходит месяц. Хаарлеп продолжает ублажать Рафаила, красть души и физические оболочки, временами надменно хмыкая при появлении чётких очертаний женщины в его голове.

      Смертная.

      Юрана проводит будни в своей маленькой лавке, где продаёт сделанные вручную украшения из драгоценных камней: некоторые найдены в Аду, некоторые за пределами Врат Балдура. Запах полированного дерева, пальцы с порезами из-за работы с материалами, захламлённый верстак — воплощённая мечта; та мечта, ради которой женщина работала на разных людей. Была и воровкой, и торговкой: не впервые продавать душу раз за разом, являясь бестией и служа покровительнице Фиерне. Колдунья видит благословенную тьму и бессмертную красоту в драгоценностях: обсидианы, мерцающие, как беззвёздная ночь, кроваво-красные гранаты, которые пульсируют жизнью, и дымчатый кварц, выдающий тайны подземных миров. — Вот дьяволица! — шёпот придушенный, Юрана не сдерживается перед покупательницей и царапает когтями столешницу, сжимая бёдра.       Протяжный стон: проклятый Хаарлеп, уже в пятый раз за двое суток бессовестно использует тело тифлинга в порочных играх с другими. — Всё в порядке? — эльфийка вопросительно клонит голову набок, держа в руках ожерелье из чёрных опалов. — Сто золотых, Калима, — тяжело дыша, отвечает колдунья.       Нижнее бельё влажное, ноги трясутся. Инкуб откровенно над ней издевается, и Юрана понимает это. В его арсенале сотни тел, однако перевоплощаться ею несколько раз в день на протяжении тридцати — мучительная пытка.       Покупательница отдаёт деньги, забирает украшение и оставляет Юрану наедине с собой. Та же злая и сморённая, поэтому закрывает на ночь свою собственность и отправляется вниз для проведения ритуала, чтобы попасть в Дом Надежды. — Чёртов инкуб, — чертя своей кровью адские знаки, ругается под нос тифлинг.       Она целует, когда осознаёт, что забита в угол; уходит при любой возможности, стоит ему разорвать грудину и пробраться к ней под рёбра. Первая смеётся над жалким инкубом, никогда не пережившим стадии взросления и собственные эмоции. Искусственно выведенный, искусственно чувствующий. Соблазнять, по приказу приходить и принимать любой облик, быть чьей-то больной фантазией. Настроен так же, как и другие исчадия, поэтому поначалу идёт по привычному сценарию.       Тогда рогатая гостья на вопрос «кем мне стать для тебя, прекрасная?» отвечает «останься в своём теле». Хаарлеп не знает, как поступить, ведь его настоящего никогда не существовало — остаётся молодой версией Рафаила. Этого недостаточно, чтобы изменить что-то в демонической сущности, однако мужчина держит в памяти их первый момент. Затем второй, когда Юрана перенасыщает своим сексуальным желанием, по этой причине ему не приходится внушать изощрённый обман.       Соитие без продуманной лжи для создания похоти почти забытая легенда, не рассказанная в стенах Дома. Создание похоти не привыкло быть искренне желанным, ведь у всех заплутавших или осознанно пришедших есть отчаянные просьбы и грязные секреты, вынуждающие безвольно отыгрывать свою роль. Дьяволистка же любит секс, любит секс именно с ним. — Ах, — артистично вздыхает инкуб, лежа на бордовой постели. — Что же, таки нашла нового любовника? — Не понимаю, с каких пор должна отчитываться, — Юрана скрещивает руки на груди, молча ожидая хоть каких-то пояснений.       Наконец эта женщина здесь, в его сумрачных покоях. На ней элегантно сшитые брюки, облегающие худощавую фигуру, из ткани глубокого полуночного синего цвета, которая едва заметно переливается при движении. Штаны слегка расширяются к щиколоткам, открывая взору искусно вышитые серебряной нитью узоры арканных символов и небесных тел. Поверх них надета струящаяся туника из чистого чёрного шёлка, драпирующаяся с плеч, а широкие рукава напоминают крылья ворона, готового к полету: Юрана и клюнет, и улетит, и поест с рук. Вырез украшен нежным кружевом, обрамляющим ключицы; вокруг талии тунику стягивает широкий пояс из тёмной кожи, усыпанный мелкими драгоценными камнями — отблески звёзд. Волосы волнами ниспадают по спине, на виске металлическое украшение в виде месяца, в ушах такой же формы серьги со шпинелями — эмблема, обозначающая её покорность своей архидьяволице.       В центре комнаты стоит массивная кровать с изогнутыми ножками, обитая пористой тканью. На ней — старое, изношенное постельное белье, источающее аромат масла амириса. Вокруг разбросаны осколки зеркал, отражающие искаженные образы; колдунья пару раз становится свидетельницей того, как демон по неизвестной ей причине разбивает их и никогда не убирает. На стенах висят тусклые картины, изображающие сцены гнетущей тревоги и полной беспросветности: люди с изуродованными лицами в дорогих нарядах, кричащие в бездну, или же сцены греховных утех, обёрнутых в сизую мглу. Каждая деталь словно шепчет о том, что здесь время не имеет власти — оно застревает в вечном мучении. Зловонный запах серы и приторный душок от пахучих цветов, которых здесь нет, наполняет воздух, — очаровательные извечные противоречия.       Он поднимается с недовольным выражением лица, подходит ближе. — Раньше приходила часто, — хочет вырвать себе язык, так как ненавидит всё то, что заставляет чувствовать. — Инкуб ждёт визита какой-то очередной жертвы? — тифлинг не боится сделать шаг вперёд. — В чём подвох, Хаарлеп?       Мужчина спросил бы тоже: легче обдурить её или себя? — Так и что ты делаешь тут, хм? — обходит со всех сторон, как будто ища свежие засосы и чужой запах. — Зачем так часто пользуешься моим телом? Я из-за тебя работать не могу. — Почему не приходишь, милая Юрана? — старается театрально показать, будто оскорблён. — И долго мы будем играть в «зачем» и «почему»?       Женщина раздражена и не упускает возможности задеть достоинство демона. — Да ладно, — пускает саркастический смешок. — Что, ревность?       Какое непристойное уничижительное слово. Самое последнее, что может сделать инкуб, — это быть раздавленным всепоглощающим влечением без банальной фальши. Противоестественно для таких, как он, спонтанно. — Это такой трюк был? Мучал моё тело, чтобы я поскорее пришла?       Хаарлеп становится впритык, расправляет крылья, желая выглядеть устрашающе и величественно. Наклоняется, принюхиваясь. — На тебе ещё есть мой запах, — проводит носом по ключицам, перемещает его к плоским щекам. — И сейчас… сердечко колотится, эти… сладкие феромоны. Ты же помнишь наши слова, наши ночи, Юрана? — целует скулы, опускаясь к шее.       Она касается его массивного подбородка, приподнимая пальцами. Глаза в глаза, как столкновение красного прилива с оранжевой магмой; так похожи, несмотря на разрушительный эффект с двух сторон. — А тебе по-прежнему хочется быть нужным.       Хаарлепу не нравится эта небрежная уверенность, исходящая от неё и брошенная в его лицо. Тем не менее не отрицает утверждение по нескольким причинам, первая из которых, — это садистское наслаждение от ожидания. Ожидание, переплетённое с изменением в восприятии его реальности. Из этого вытекает вторая причина — Юрана оказывается единственной запомнившейся за это столетие. Только инкубу известно, что его всё равно хотят: и Рафаил, и исчадия, и смертные. Цепляться за проходящую дьяволистку, одержимую Девятью Адами и страстью к золоту, шелкам и искусителям, в какой-то степени даже жалко. Может, дело в её напыщенных выражениях, сказанных в моменты плохого настроения, когда женщине хочется поставить Хаарлепа на место; или в моменты хорошего, когда всё вокруг начинает пахнуть слезливой романтикой.       Тифлинг действительно им увлечена, поэтому третья причина ему так же понятна. Инкубу льстит, что в промежутках свободного времени Юрана держит мужчину в своих хаотичных мыслях. — И просто так позволял своим жертвам трогать моё тело? — хрипло шепчет в губы, Хаарлеп напрягается. — О, нет… такое тщеславное существо, желающее власти, определённо не оставило бы меня на растерзание другим.       Его кожа моментально загорается багровым огнём. — Прекрати, милая. — Ты был мной и ублажал моё тело… один? Или даже перед зеркалом, — говорит без сомнений. — Я-то думаю, почему ощущалась только стимуляция клитора: ни проникновения, ни тени поцелуев. Хотя ты мог спать просто с другими женщинами, предпочитающими женщин, однако по твоей реакции сейчас можно сделать вывод, что и этот вариант не подходит.       Он хватает её за узкую талию, взлетает вместе с женщиной и прижимает к стене. — И так каждый раз, — инкуб разъярённо машет крыльями. — Пустая болтовня. — Тебе же это нравится.       Двумя руками сжимает её запястья и прижимает их к стене, когда целует интенсивно. Держит вес Юраны, женские ноги обвивают его атлетический торс. — Дай хотя бы раздеться, — между мокрыми и глубокими поцелуями молвит Юрана, отрывисто дыша. — Тебя Рафаил не вызовет?       В такие минуты Хаарлеп не допускает тягостные размышления о тех, кто держит его в замаскированном под сотрудничество рабстве.       Это и есть последняя причина.       Из-за неё инкуб, от которого ожидаются беспрекословное повиновение и немедленное утоление потребностей, начинает задумываться о неограниченной свободе. И не о том простом смертном, где живёт Юрана, ему абсолютно плевать на убогость другого мира. Ему просто необходимо внести изменение в рутину искусного притворства и вероломных предательств, разбавить алую похоть синими красками.       Станет грустно, если она умрёт. — Останься на одну ночь, — требовательно просит он. — На две. — Слишком много. — Тогда мне придётся доставать тебя в лавке.       Типичная демоническая жадность, нужда оставаться на первом месте и не быть сотворением из изгари и блуда хотя бы несколько часов. Хаарлеп использует магию, чтобы держать их в воздухе, двумя крыльями между своими фалангами крепит у стены запястья тифлинга над её головой. Раздевает Юрану и делает это осторожно, зная, что женщина будет недовольна из-за помятой одежды. Избавляясь от верха, сразу же посасывает пространство между грудями, солоноватость вкуса заводит, как и запах кервеля, исходящий от тела. Снимает штаны и нижнее бельё, следом сгибая её колени и забрасывая ноги себе на плечи, утыкаясь носом между бёдрами. — Вкусная.       Когда мужчина говорит подобные пошлые слова, Юране сложно не закатывать глаза из-за невероятного стыда. Они звучат так нелепо, тем не менее внутри всё равно становится горячо. Его влажные губы соприкасаются со складками вульвы, кончик заострённого языка обводит клитор: как же приятно бугорок перемещается от его круговых движений.       Ей нравится, когда Хаарлеп во время прелюдий не отрывает от неё голодного взгляда, кормясь каждой ответной реакцией, блаженным стоном и безудержным смехом во время оргазма. Зрительный контакт не смущает, а заводит ещё больше. В разных позах, в разных частях покоев, в разные периоды их жизни. Когда нет надобности пахать в мастерской, когда нет надобности служить кому-то.       Ртом чувствует вибрацию, бёдра Юраны крепко зажимают голову мужчины. Ступнями стучит по его спине, ладони формируются в кулаки: яркая кульминация вынуждает выгибаться и издавать для него естественные, однако забавные звуки. — Боги… — Милая, такое не должно звучать в этих стенах.       Страшное богохульство, покрытое плёнкой грехопадения, тает на острых зубах. Хаарлеп укладывает Юрану на свою кровать, их хвосты переплетаются, дразнясь и играясь. — У меня тут завалялся лабрадорит, — вдруг говорит тифлинг, когда их объединённые обострённые чувства на пике. — Сделать украшение? Переменчивость, многоликость… — воображает, как старательно будет делать украшение для него. — Перстень из серебра. — Конечно, милая, — оставляет засос за её ухом. — И как назовёшь? Ты же всегда даёшь своим творениям имена, — гладит пальцами переносицу женщины. — Колдунья лунница.