Реверс

"Сейчас не время морализировать по поводу безумия стран и правительств, которые позволили разбить себя поодиночке, когда совместными действиями они могли бы спасти себя и мир от этой катастрофы" Сэр Уинстон Черчилль Авиабаза Лейкенхит. Сочельник. 1940 год. - С Рождеством, дружище. - И тебя, - Энакин, только закончивший патрулирование над лондонским небом, был уже привычно невесел. Он кое-как улыбнулся другу и огляделся по сторонам. Играла музыка по радио Би-би-си, и его эскадрилья вперемешку с другими кое-как веселилась. Звучал даже женский смех - сегодня на ужине были и принарядившиеся девушки, которые работали на их авиабазе секретарями или исполняли какие-то другие административные обязанности. Обычно безликие, сегодня каждая из них была прекрасна в меру своих сил. Энакин никого не осуждал. В конце концов, под его крылом служили молодые парни. Знание, что завтра тебя может не стать, позволяло им быть чуть более раскованными, чем обычно. До следующего Рождества все равно почти никто из этих пилотов не доживет. Потому танцы его не коробили. Наоборот, он приветствовал проявление жизни. Он просто очень скучал по своим детям. Все, что у него было - это маленькая черно-белая фотография с двумя крохами, которых он бы, наверное, и не узнал. А они бы не узнали его. - Зато они в безопасности, - угадывая мысли друга, тут же заявил Бен. - Война закончится… - Закончится ли? - усмехнулся Энакин, глядя через окно в пыльное, словно впитавшее в себя пепел, небо. После Ковентри его бог умер. Он больше ни во что не верил. Ковентри. Эта рана на теле истории вдруг отозвалась ассоциацией. Энакин покрутил головой и не нашел ту, которую искал. Покачал головой и поднялся. - Ты куда? - Разве не видишь - Асоки нет. Он ещё раз окинул взглядом нарядных девушек. Шпилька была самой юной из них и должна была бы танцевать, приковывая взгляды к себе так же, как делала, когда была в небе. Её синющие глаза бы сияли. Но её не было. Энакин не помнил, когда, вообще, видел сержанта Тано здесь, в столовой, последний раз. Она, кажется, питалась только своим горем, и сколько бы он, как её командир, не приказывал явиться на ужин, Асока не приходила. Бен успокаивал, что сержант Тано все-таки ест. Пару раз видел, как по утрам бледный призрак былой Асоки проскальзывает сюда и что-то нехотя ест. Всегда одна. Всегда молча. Всегда отводя взгляд. Энакин вышел. По дороге в казармы закурил и остановился. Асока. Проклятие. А-с-о-к-а. Дьявол, А.С.О.К.А. Выпуская дым, Энакин закрыл глаза. Повторяя имя девушки на разный лад, он ощущал, как пальцами свободной руки задумчиво выстукивает его по неровной стене. Словно пользовался азбукой Морзе - только не ясно, кому же он сигналы подавал и что хотел выразить. Её имя отзывалось болью и стыдом. Трагедия в Ковентри лишила Шпильку всего. Она потеряла мать и отчима, которых любила. Также она лишилась дома. В одну секунду её мир рухнул, погребенный под кирпичом, пылью и стеклом, а девчонка не дрогнула. Потрясенная, осиротевшая и одинокая, она, тем не менее, даже не заплакала - по крайней мере, у него на глазах. Услышав про трагедию в Ковентри, о которой Энакин рассказал лично, Асока молча кивнула и вышла. С тех пор он не слышал больше ни споров, ни смеха, ни подколок. Ничего не слышал. Он аж оглох от её тишины. Шпилька теперь все время молчала и голос подавала, лишь отвечая “да, лидер эскадрильи”. Только военная дисциплина вынуждала Асоку разговаривать. Эта же дисциплина и долг перед страной заставляли её двигаться дальше. Порой, наблюдая, как она идет к своему истребителю - больше не той нетерпеливой, летящей походкой - у Энакина, повидавшего столь много, все сжималось внутри. Ему казалось, что каждый шаг причиняет ей страшную боль, но ничего не менялось на ставшим таким замкнутом лице. Она шла, отрывая ногу так, будто вросла ею в землю. Больше Энакин не ругал её за безрассудство. Понимая, что отрываясь от земли, поднимаясь над болью, она просто ищет свой конец. Не нарочно, но ищет. А ему не удавалось стащить её с края, ведь он ничего не мог дать Асоке взамен. Что, ему стоило поговорить с ней и пообещать, что завтра тучи рассеются, и мир забудет о войне? Она же умная девочка. Знала,что война пришла к ним надолго. Знала и терпеливо ждала, когда та, наконец, придет за ней и освободит от боли, смоет то, что смыть было нельзя. Энакин же знал, что помочь Шпильке не в силах, но сегодня было Рождество, и он не хотел оставлять её одну. Хотя что делать - ещё не решил. В конце концов, импровизация всегда была его сильнейшей стороной. В казармах Энакин зашел сначала к себе. Порылся в тумбочке, доставая оттуда то немногое, что можно было в это скотское время найти. Конфеты, шоколад, пару игрушек. Какие-никакие, а напоминания его детям, что у них, хоть и очень далеко, но есть отец. Который думал о них постоянно, и эти мысли убивали и сводили с ума. Вертя в руках довольно уродливого розового медведя, Энакин подумал, что дети - его дорогие близнецы - для него, по сути, потеряны. Как и Асока, он потерял самое ценное. Но у него это все забирала не война, нет. Если он выживет, то Падме все равно сделает все, чтобы детей ему не отдать. Она об этом не раз говорила твердым, лишенным сантиментов, тоном. Потому, по сути, все, что оставалось - это думать о них. Скучать. Транслировать любовь через километры туда, в Шотландию. И пытаться выбороть мир для них даже ценой своей жизни. Энакин посмотрел на свое отражение в треснутом зеркале. Столько гнева. Столько злости. Столько усталости. Порой, ему казалось, что чем дальше война - тем меньше в нем хорошего остается. Он будто становился кем-то другим. Даже Бен стал замечать в друге какую-то угрожающую безжалостность и озлобленность, а пилоты начали его опасаться да сторониться. Жажда выбороть любой ценой мир для своих детей уничтожала его не хуже этой адской разлуки. Энакин знал, что не прав, но весь его патриотизм был разрушен двенадцатью бомбардировщиками “Хейнкель-111” 14 ноября в 19 часов и 23 минуты. Он утратил веру, когда во имя политики Черчилль позволил убить пятьсот пятьдесят четырех людей, включая родителей Асоки. Нет уж, лучше его идеалом будет будущее для его драгоценных Леи и Люка. Отложив мишку, которого он не успел отправить к праздникам, поскольку был на боевых дежурствах, Энакин невесело улыбнулся. Знал, что думает о нём Падме сейчас, сидя в том шотландском поместье. Что он - худший отец на свете, не приготовивший детям подарки к празднику. Не сомневался, что сегодня на малютке Лее будет какое-то новое, очаровательное белое платьице, а Люк получит очередную замысловатую игрушку. Она была молодец - его Падме. Работа на Черчилля позволяла ей ограждать детей от войны. Как физически, спрятав их от мира фактически на краю света, так и морально. Его близнецы, наверное, даже не знали, что творится за высокими горами да зелеными холмами. Слава Богу. Его дети растут, пока не обожженные войной. У них всего вдоволь. Падме старалась. Жаль только, что отца у них не было, и не будет. Но за одну мысль о том, что они в безопасности, Энакин был готов заплатить своим сердцем. Упаковав сладости и игрушки в простую коробку и написав лондонский адрес Падме, Энакин чертыхнулся. Гнев снова волной поднимался в душе. Он не хотел многого, даже не мечтал очутиться дома к Рождеству. Ему хотелось хоть на миг, хоть одним глазком увидеть своих детей. Сказать, что папа любит их больше всего на свете. Но у него был свой долг и свой путь. А сейчас ещё и своя миссия. Оставив коробку, которую утром должны были забрать, Энакин достал небольшой сверток. Все, что ему удалось найти для Асоки. Знал, что сладости да безделушка не помогут Шпильке восполнить потерю, а ему перестать испытывать вину за то, что он все-таки выполнял приказ и промолчал. Но ведь сегодня было Рождество. И он должен был сделать подарок осиротевшей девочке, которую поздравить было некому. Веру в чудеса ей это не вернет, однако, возможно, она хоть на долю секунды забудет о боли. Сцепив зубы, словно перед самым рисковым виражом, Энакин вошел в почти пустую женскую казарму. Как он и думал, Шпилька была здесь. Съежившись, она сидела на своей постели в какой-то изломанной позе, подобрав под себя ноги и опустив голову. А словно в насмешку, вокруг неё звучал один из вальсов скандального ныне Штрауса*. Падме бы сразу могла назвать, из какой он оперы, но Энакин был удивлен и тем, что вспомнил имя композитора. Но единственное, что кроме страшно неуместного мажора слышал сейчас мужчина - лишь тихий, почти беззвучный плач девушки, которая прятала свои слезы от всего мира. Имел ли он право отбирать у неё и это - время для скорби? Энакин осторожно подошел. В конце концов, он разве здесь не затем, чтобы попробовать хоть немного утешить её? - Шпилька, - тихо позвал он девушку, присаживаясь рядом. Та вздрогнула от неожиданности, но голову не подняла. - Убирайтесь, - глухо ответила девушка хриплым от слез голосом. В другое время, Энакин был бы в ярости от такого нарушения субординации, но сейчас… боже, кого интересовали условности, когда мир раскалывался и горел? - Пожалуйста, - едва слышно выдохнула Асока. Она пыталась взять себя в руки и выглядеть сильной, но ничего не выходило. Рыдания продолжали сотрясать её тело, ставшее таким хрупким за последний месяц. Энакин, отложив сверток, успокаивающе погладил девушку по голове. Подавил вздох, перебирая побелевшие пряди. От горя, ужаса и внутренней борьбы большая часть некогда иссиня-черных волос поседела. Господи, ей же только-только исполнилось восемнадцать. От его прикосновения девушка совсем съежилась. Храбрая в небе и совсем потерянная на земле. Энакину казалось, что более одинокого человека, чем он, в мире не существует, но вот это создание страдало в разы сильнее. - Эх, Асока-Асока. Он так это сказал, что летчица, наконец, вскинула голову. Огромные глазища потрясающего цвета были красными. Сколько часов она тут рыдала? Боже, когда она в последний раз спала? Или ела? А просто отдыхала? - У меня есть для тебя подарок, - попытался улыбнуться Энакин, - с Рождеством, Шпилька. Девушка шмыгнула носом. Сейчас впервые сквозь пелену непрекращающейся боли она вдруг словно вспомнила о любви к своему герою. Изумленно посмотрела на него. Подумала, что Энакин, хоть усталость и окутывала его, выглядел, как всегда, потрясающе красивым. Как из сказки. А она… Асока снова спрятала глаза, нервно накручивая одну из седых прядок на дрожащий палец. Она должна была стыдиться того, насколько нелепо теперь выглядела, но было все равно. Если бы не боль и война, девушка бы обязательно покрасила волосы в свой прекрасный цвет, но… сейчас было не до красок. В её жизни и так все было черным. Без малейшего проблеска надежды. Разве что ей бы хотелось понравиться ему, но её герой был женатым мужчиной. Асока это всегда помнила. Всегда. Хоть и Энакин, собственно, не проявлял к ней интереса. Рядом с Энакином она ощущала себя сейчас жалкой, слабой, никчемной. Словом, совсем не мечта. Ещё и эти её неподчинения приказам. А все же он пришел и принес какой-то подарок. Ей одной. Пусть даже из жалости. - С-спасибо, - равнодушно кивнула Асока. У неё не было сил радоваться даже тому, что Энакин был здесь. А потом, понимая, что ведет себя невежливо, потянулась к свертку. Пыталась, как могла, пробудить в себе детское любопытство, которое испытывала каждое Рождество. Но, пытаясь надорвать плотную бумагу, лишь сильнее ощущала потерю. Бомбы упали на дом, где были елка, уют… семья. Ничего не осталось. Совсем ничего. Только она. И он. Энакин Скайуокер. Но и безответной любви, которая раньше так сильно вдохновляла, было мало, чтобы удержаться. На кровать упали конфеты в какой-то картонной трубке и что-то блестящее. Это был кулончик в виде совы, у которой вместо глаз были какие-то синие камушки. - Нам запрещено носить украшения, - напомнила она Энакину, невольно потянувшись к шее. Там, на привычной для армии шариковой цепочке, болтался её военный жетон. Ничего больше иметь не разрешалось. Да и больше у Асоки ничего и не было. Но она неожиданно стиснула кулончик в ладони, ощущая его прохладу. - Это будет наш маленький секрет, - подмигнув, пообещал Энакин. Она же была девушкой. Какой вред с того, что кулончик будет болтаться рядом с жетоном? Её и так максмально обезличила война, пусть имеет хоть что-то индивидуальное. Под цвет глаз, который даже его гипнотизировали. Удивительные глаза. Точно что Мадонна Ферруцци. Чистая и неземная. Хотя да, она же родилась в небе. Жаль, что грехи и грязь этого мира таки прилипли к ней. Тем не менее, обожженная войной, она продолжала смотреть на мир этим своим неповторимым взглядом. Наблюдая, как Асока трогательно играет с безделушкой, заставляя ту переливаться, совсем не к месту Энакин вспомнил, как ухаживал за Падме и какие изящные украшения ей дарил. Оттеняющие красоту. Но сейчас была война, и у него не было персонального ювелира. Да и за деньги мало что можно было достать, а на карточки обменивались лишь такие безделушки. Ничего лучше он найти не мог, но, кажется, Асока и этому была рада. Расстегнув цепочку, она быстро - явно, волнуясь, что Энакин передумает, продела кулон, и вот он уже висел у неё на шее. Чуть массивнее, чем нужно. Словно призванный подчеркнуть, как таяла Асока в своем горе, какой стала худенькой и съежившейся. - Спасибо Вам, лидер эскадрильи Скайуокер, - очень тихо прошептала она. А затем, неожиданно даже для Энакина, открыла конфеты и высыпала на ладонь разноцветные драже. - Лучше бы детям своим отправили, у нас же в пайке есть шоколад, - смущенно и немного укоризненно протянула она, но пару бусинок в рот забросила. И…улыбнулась. Так, что у Энакина сердце перевернулось. - Совершенно иной вкус. Будто… до войны. Вкусно, - совершенно по-детски протянула она. Она раскрыла ладонь перед Энакином, а сама задумалась. Действительно, летчики, как элита, получали в пайках шоколад, но никто не обещал, что он будет вкусным. Он состоял из масла какао, молочного порошка да овсяной муки. В нем едва ощутимо ощущался сахар. Плохо жевался, и не имел ничего общего с когда-то знакомым вкусом, а это драже, не тающее из-за твердого сахарного покрытия, было таким вкусным, что на миг можно было забыть о том, что вокруг все напоминало кошмарный сон**. - Оставь себе, - качнул головой Энакин, закрывая её ладошку в кулак. В конце концов, детям было полезно немного сладкого, а Асока, как бы ни храбрилась, была ещё таким ребенком. А его близнецы… что ж, он выслал им все, что мог. В коробке вместе с шоколадом и подарками ведь было и его сердце. Потому одними конфетами больше, одними меньше. Она вон какая на секунду довольная стала. Бедное дитя. Ей просто хотелось сладкого, а жизнь готовила ей лишь огонь. Небось, вкус соли от постоянных слез был для Шпильки привычнее. Только пара шоколадных драже и осталась, как попытка подсластить кошмар и позволить свыкнуться. Энакин внезапно пристальнее присмотрелся к своему юному сержанту. Обезображенная войной, но от того, как ни странно, ещё более красивая. Энакин, всегда заворожённый красотой Падме, будто впервые рассмотрел её - эту потерянную девочку, доверчиво глядящую на него своими глазищами, полными благодарности. Неожиданно, к огромному облегчению Энакина, вальс, добирающийся и сюда, утих. И заиграло нечто совершенно иное. Трагичное. Возвышенное. Щемящее. Как молитва под открытым небом. - Бетховен, - снова шмыгнув носом, заметила Асока, - Allegretto из Седьмой Симфонии. Хоть кто-то на чертовой Би-би-си вспомнил, что у нас война. Она закрыла глаза, погружая себя в этот ля-минор. Литавры словно выбивали особый ритм её сердца. Все вокруг меняет тональность и смысл. Позволяя острой боли на пару бесценных минут утихнуть, став лишь тихой светлой грустью. - Странно, что они транслируют и Бетховена тоже. Он же немец. Но она всегда любила Бетховена. Тот её незримо успокаивал. А Энакин с удивлением осознал, что его успокаивает она. Рядом с Асокой он не ощущал привычной тоски. Просто смотрел на неё и ощущал себя так, будто вошел в чистую-чистую воду. - Ещё раз с Рождеством, Асока, - повторил он, ощущая желание остаться, потому и поднимаясь. Странное, всколыхнувшееся в нем чувство шепнуло ему уходить. - И вас с Рождеством, лидер эскадрильи Скайуокер. - послушно отрапортовала девушка, но глаза у неё переливались совсем не по уставу. Ему удалось немного развеселить её. Или Бетховену. Не важно. Ей стало чуть-чуть легче, а значит, возможно, Асока даже поспит. - Зови меня Энакин, - вдруг, поддавшись какому-то порыву, сказал он. Это, по сути, все, что он мог дать ей. Конфеты, подвеску и разрешение звать его не так формально. Но и это Асока приняла с благодарностью. Потому что это, по сути, была протянутая рука дружбы. Девушка прижала ладони к груди, будто забирая туда, ближе к сердцу, его имя. Такая трогательная. Энакин застыл. Ему показалось, что сейчас кроме них и музыки Бетховена не существует ничего. Совсем ничего. Лишь он и эта девочка, Шпилька, пристально глядящая и понимающая его, как никто. Ведь это с ней он бок о бок много дней и ночей подряд поднимался в небо. Разделял победы и опасность на грани смерти. Неожиданно, очень четко осознавая каждое движение, Энакин снова сел на кровать и, сделав рывок вперед, коснулся дрожащих губ Асоки. Зная, что над ними нет омелы и оправдания не будет. Но этот момент в Сочельник принадлежал только им двоим, и поцелуй с понимающим его человеком был сродни чуду. И не так важно, что вместо салютов где-то гремела война, что губы её были солеными от слез, и что они были освещены фонарем, а не свечами от елки. Все равно это был момент, когда они оба ощутили надежду, возможную лишь в Сочельник. Асока закрыла глаза, в первую секунду поддаваясь. Приоткрывая губы, позволяя языку Энакина проскользнуть в рот. Позволяя ему научить себя. Окрылить. Вознести. Её ладони дрожали, она не могла поверить, что это он - её герой - дарит ей, кроме подарка, ещё и нечто незабываемое. Особенное. Первый поцелуй в её жизни, словно напоминая - не все потеряно, ещё было ради чего жить, и что даже в худшие дни могло происходить нечто прекрасное. Впервые за много дней Асока ощутила себя не одинокой. В безопасности. Спрятанная от всего мира сильными руками, бережно прижимающими к себе. Но в следующую секунду девушка, как ошпаренная, отшатнулась. - П-п-простите, лидер эскадрильи, - заикнувшись, извинилась она, улавливая полный недоумения взгляд. - Не надо так. У вас есть семья. - она говорила тихо, не смея поднимать глаза. Ей было так невыносимо стыдно. - Вы не представляете, какое это счастье. Пусть они далеко, но они живы. Я… я того не стою. Ни одно мимолетное увлечение того не стоит. Простите меня. Асока снова стала нервно накручивать лишенные цвета пряди на пальцы. Ей бы так хотелось ещё. Но нельзя. Энакин был мужчиной, существом порывистым и страстным. Это даже сквозь налет тоски было видно. Значит, ей следовало подумать о том, о чем он на секунду позабыл, поддавшись то ли жалости, то ли усталости. Всем им было одиноко на войне. Пусть бы берег свою семью. Вот ту красивую женщину. А ей... Что ж, ей хватит и этого. По сути, людям, потерявшим все, многого было и не нужно. Лучший момент жизни состоялся. - Это ты прости, Шпилька. Я не знаю, что на меня нашло, - он был потрясен. И тем, как отозвался в нем этот поцелуй, и тем, что девушка отказалась. Тем самым будто рассказав, что имела к нему чувства, о которых он до этой секунды не догадывался. Так они молча и застыли. Мужчина, у которого настоящей семьи, по правде, не было уже давно, и девушка, не позволившая ему разрушить ни её горе, ни одиночество. Погруженные в молчание, так они и просидели, пока траурная музыка Бетховена не выдохнула последнюю грустную ноту. После чего Энакин ушел, ощущая, как сжимающая вокруг темнота продолжает заползать прямо в сердце, разрушая там все хорошее. * В период Второй Мировой на радиоволнах Би-би-си, как это ни странно, в самом деле, достаточно часто крутили Штрауса, даже не взирая на то, что композитор согласился занять пост музыкального чиновника в Третьем Рейхе. ** как вы поняли, Энакин принес Асоке M&M’s. Форрест Марс-старший, проведший в Британии время с 32 по 41 год, вернувшись домой, развернул производство этих конфет, придуманных им в период гражданской войны в Испании (он заметил, что какие-то солдаты ели маленькие шоколадные шарики, покрытые сахарной оболочкой, которая из-за своей толщины не таяла). С период войны M&M’s, которые, правда, были упакованы в картонные тубусы, были доступны лишь для солдат, поскольку были включены в их рацион (да, всю войну компания Марс работала исключительно на военные нужды). Потому, видимо, Энакин конфеты не купил, а с кем-то поменялся. **** Боюсь моргнуть, боюсь, что сгинет вмиг Твой несравненный, твой прекрасный лик; Всех взоров мало, чтобы красоту Влюблённый окончательно постиг. Рассказ об Ибрахиме и Джамиле “Тысяча и одна ночь” Рей опаздывала уже на семнадцать минут, но Кайло ни капли не беспокоился. Потягивая ром в качестве аперитива, он наслаждался царящей вокруг атмосферой и ни разу не потянулся к телефону, чтобы набрать летчицу. Она пообещала прийти – и придет. Он даже не сомневался. Их игры, наконец, закончились. И пусть Рей так и не сказала ему – увы – о своих чувствах, Кайло чувствовал, что вот эта история – взаимна. Это их притяжение было больше, чем сексуальное желание, они определенно были созданы друг для друга, не зря истории их семей были так тесно переплетены. Итогом одной дружбы просто обязана была стать взаимная любовь восемьдесят лет спустя, которая бы искупила грехи прошлого. И Кайло уже было неважно, кто кого предал там, в прошлом. Даже если его догадки оправдаются, и дед Рей окажется всему виной, это ничего уже не изменит. Он простит старика Кеноби просто за то, что он воспитал для него невероятную женщину. Кайло знал, что готов безоговорочно принять Рей со шлейфом непростого семейного прошлого. Как она принимала своего друга Хакса. И его тоже. Когда Рей появилась в дверях ресторана, Кайло встрепенулся. Странное, непривычное тепло растеклось от затылка. Обычно на шикарных девушек была другая реакция, но Рей пробуждала в нем нечто новое. Видеть, как она спешно идет к нему, было п-о-т-р-я-с-а-ю-щ-е. В её образе не было ни единого резкого угла. Никаких строгих пиджаков, как в ту их первую встречу в «Савойе». Никаких ярких красок на губах. Никаких острых заколок в голове. Лишь воздушное, нежное платье цвета её любимых облаков и сияющий взгляд. Даже волосы у Рей были распущены и мягкими волнами падали на плечи. Она казалась такой свободной. Словно спустившейся с небес. Впрочем, так оно и было. Эта девушка, в самом деле, снизошла к нему с головокружительной высоты. Кайло знал, что если зарыться носом в её волосы, то кроме вишневого аромата он уловит ещё и запах ветра, который Рей носила за собой после полетов. Любуясь ею, Кайло наслаждался тем, что не ошибся. Они больше не играли. Ещё не раздевшись, Рей, тем не менее, сняла с себя всё. Броня была позабыта. К нему шел не лейтенант звена. Не дерзкая девчонка, желающая подразнить. А лишь девушка – потрясающая и…его. Очевидно, что его. И для того, чтобы использовать такое прилагательное и ощущать Рей своей, ему совершенно не нужно было переспать с ней, дабы утвердиться в таком праве. Ещё до секса Рей была его. Он просто это знал. Чувствовал. Кайло поднялся. - Прости, пожалуйста, была на важном мероприятии, - девушка как-то облегченно вздохнула, а потом быстро поцеловала его в щеку. Было в этом движении что-то удивительно привычное. Она так непринужденно потянулась к нему, словно они были парой уже долгий период времени. – Летела, как могла, но, увы, машина – не истребитель, и пробки мне не подвластны. - Сегодня я никуда не спешу, - миролюбиво заметил Кайло, отодвигая стул перед девушкой, а затем возвращаясь на место. Окинул Рей взглядом, лениво констатируя отсутствие привычной булавки в ухе, скользнул глазами чуть ниже и ощутил, как потрясение охватывает его, вытесняя все другие ощущения. - Мне тянуться за меню, или ты сделал заказ на нас двоих? – не замечая его реакции, полюбопытствовала Рей. Кайло кивнул, не в силах отвести взгляд от темно-золотой подвески, висящей на тонкой цепочке. Очень старинной и очень знакомой подвески. Этого просто не могло быть. – Бен? - Да, заказал. Все в стиле Эскофье, как тебе нравится – от филе морского языка с зеленым миндалем до les fraises Sarah. – он говорил медленно, изучая то подвеску, то лицо Рей. Девушка выглядела безмятежной, а значит, в самом деле, лишь совпадение, а не обвинение в том, что она все знала. - Местный су-шеф, как я уже понял, большой специалист по кухне Маэстро, так что будет практически как в начале двадцатого века. “Любой контакт оставляет след” - всплыла в голове фраза, сказанная однажды Сноуком. После своего первого дела он едва не погорел, и работодателю пришлось потратить много усилий, задействовав все свои связи. Тогда-то он и поведал юному Бену принцип обмена Локара*, который вдруг возвратился к нему много лет спустя. Любой контакт оставляет след. Любой. Блядь. Контакт. След в том месте, где ты не ожидаешь. Забавно, но тогда, едва не попав за решетку, Бен ни капли не волновался, сейчас же внутрь заползло мерзкое ощущение страха. Много лет назад терять, кроме свободы, было нечего. Сейчас же он, наоборот, всполошился, что останется свободен. Когда уже полностью решил, что отдаст это Рей. Ведь он хотел быть вместе, но неожиданно терял её, хоть девушка об этом и не подозревала. Пока она улыбалась, Кайло смотрел на оставленный им след, беззаботно украшающий шею. Ему казалось, он мог даже различить на кулоне собственные отпечатки пальцев, хотя это, естественно, было не так. Он же был, мать его, профессионалом. Заметающим улики и...оставляющим следы. - А вот здесь ты немного поторопился, - притворно тяжело вздохнула Рей, хоть и с заявлением по поводу су-шефа была солидарна абсолютно. Она с детства привыкла к меню Эскофье, но лишь с появлением того талантливого парня поняла, какой смысл и философию автор закладывал в свою еду. – Впрочем, мы ещё успеем перезаказать клубнику в номер. - девушка демонстративно посмотрела на часики, болтающиеся на запястье между парочкой браслетов. Притворно задумалась, будто что-то прикидывая в голове. - Давай ближе к полуночи, хорошо? Обычно после секса меня тянет на сладкое. Она поделилась очаровательной провокационной надобностью, но с удивлением констатировала, что Кайло никак не отреагировал, хоть и вскинул руку, привлекая внимание официанта – значит, он её отлично слышал. Но почему-то, как завороженный, смотрел только на шею. Будто был вампиром, прикидывающим, где лучше укусить. И тут Рей сообразила: - Ох прости, - она смущенно рассмеялась, потянувшись рукой к подвеске и на секунду накрыв её, - мне так неловко, что я пришла с этой безвкусицей, но это подарок дедушки, и он очень просил надеть её на мероприятие, из-за которого я собственно и опоздала. Так спешила, что забыла снять. Её “спешила” было так лестно. Она спешила. Спешила к нему. - И совсем не безвкусица, - то ли утешая Рей, то ли пытаясь не обесценить двухнедельный результат адской работы в Боливии, заметил Кайло, - красивая вещь. Уникальная. Он смотрел на замысловатое плетение старого золота, имеющее неповторимый, тяжелый отлив. На деле, это была самая красивая его находка за всё время археологической «карьеры». И Рей она подходила просто удивительно. Что ж, это закономерно, ведь девушка тоже была его находкой. Неимоверно ценной. Точнее, бесценной. - Дедушка сказал, что это какое-то божество, в которое верили местные индейцы в Латинской Америке, - Рей, кажется, не считала подвеску важной. Касалась она её без лишнего трепета. Даже с пренебрежением, от которого Кайло было не по себе. Он так много времени посвятил поискам этой вещи. - Араси. - Что? - Это кулон жрицы Араси – богини луны у гуарани, - Бен совершенно не переживал, что выдаст себя. В конце концов, он же был историком. А, возможно, он потихоньку начал нащупывать дорогу к очень непростому признанию, которое у него как раз было запланировано на сегодня. – Это обобщенное название некоторых индейских народов, которые, не поверишь, существуют в Парагвае по сей день, а раньше, давным-давно, они были рассредоточены по территории современных Аргентины, Боливии и Бразилии. Они сохранили свою веру до восемнадцатого века, представляешь? Ну, а потом орден иезуитов обернул их в истинную веру, - Кайло передернуло от отвращения, - сама знаешь как. Пока он перезаказывал десерт у официанта, Рей улыбнулась. Он знал, кажется, всё на свете, этот профессор Соло. Девушке казалось удивительным, что при первой встрече она посчитала его не стоящим внимания. Теперь она вся была сосредоточена лишь на нем. Жадно ловила каждое слово. - Знаю. Понимаю, что это вещь старинная и ей лет восемьсот, но это меня и беспокоит. «Она чуть старше, Оса, чуть старше, - усмехнувшись, подумал мужчина, - отбрось ещё полторы тысячи лет и поймешь всю грандиозность того, что ты на себе носишь». Хотя она ведь ещё носила на себе координаты последнего полета Энакина Скайуокера. Вот, что было, действительно, уникально. Та татуировка роднила его ещё больше с этим хрупким телом, которое он так хотел. - Нельзя носить на себе реликвии другой нации, - Рей аж передернуло, когда она в очередной раз ощутила тяжесть кулона. - Ты так суеверна? – удивился Бен. Максимальный ответ, на который он рассчитывал, это цена «безделушки». Что Рей скажет, как глупо и опасно носить вещь, стоимостью в самолет – в прямом смысле слова – просто так. - Да нет же, вот этому – место в музее, понимаешь? Этот кулон принадлежит гуарани. – она на секунду вопросительно посмотрела на Бена, чтобы убедиться, что правильно запомнила, и тот кивнул. – Нельзя покупать исторические ценности и дарить их лишь потому, что деньги некуда деть. Меня смущает это. Ты же понимаешь – такие вещи имеют очень незаконный налёт. Бен улыбнулся. О да, он очень хорошо знал, просто очень. Рей же продолжала ощущать себя неловко. Этот кулон буквально прожигал в ней дыру. Она должна была снять его и не являться в таком виде перед Беном Соло, для которого история была свята. Она же перед ним сидела с ворованной вещью. Потрясающе. Вот вам и девушка высоких принципов. - Дедушка покупает их официально, но все знают, что достают их черные копатели, потому что если бы этот кулон, например, нашла официальная экспедиция – он бы никогда не попал на аукцион. «Археологи, Рей, археологи», - мысленно поправил девушку Кайло. Копателями в их мире презрительно называли ночных расхитителей могил на кладбищах. Людей, которые без лишнего изящества копали там, где памятник постарше. Чёрная археология же была искусством. Опасным, манящим и да, очень противозаконным. Чтобы найти вещь, подобную кулону, нужно было провести целое расследование. Это не прийти на кладбище среди ночи с лопатой да фонарем. Словом, профессиональная гордость Бена была задета столь небрежным словом, о чем он, естественно, сообщать не стал. - Но понимаю, пока есть спрос – есть предложение. Но я так их презираю. Знаешь, люди, занимающиеся таким ремеслом, хуже воров. Потому что грабитель украдет деньги, а эти… эти просто крадут прошлое ради того, чтобы набить себе карманы. Отвратительно. Черпают из того, что больше нельзя наполнить. Знаешь, они будто вырывают из картины кусок без особых церемоний и не беспокоятся, как полотно будет выглядеть дальше. Полотно, которое, между прочим, следовало бы сохранить для следующих поколений. Как же все это гадко и мерзко. Бен отложил приборы и, как завороженный, посмотрел на Рей. На то, как её передернуло. Ощутил, как слабая надежда быть понятым, испаряется. Слушая, как летчица – такая честная и принципиальная – проходится по его ремеслу, Кайло ощущал себя не просто презираемым вором, а ещё и трусом. Поскольку знал, что теперь не сможет рассказать ей. Никогда. Ни за что. Он так долго ждал этого вечера, что ничто не могло испортить момент. Хоть это было неправильно, нечестно и очень эгоистично. Но ему так хотелось, наконец, побыть с Рей. Потому он просто продолжил – уже без аппетита – есть свой ужин, имеющий привкус той земли, из которой он выкопал свой приговор. Никогда ещё грех не был так красив. - Да, этот су-шеф определенно гений, - закатывая глаза от наслаждения, проворковала девушка. Наконец, сменила тему, а Кайло подумал, так бы она кайфовала от вкусной еды, если бы знала, за какие деньги все будет оплачено. И еда, и номер, где они проведут ночь, и самолет, впервые позволивший поделить одно небо пополам – все было плодами его темной стороны. – Я только сейчас заметила, что ты выбрал тот же столик, за которым мы, собственно, ужинали в прошлый раз. Какая внимательность. - Это – моя профессия – быть внимательным к деталям, - Бену было приятно, что она не язвила. Но все же в голове мелькнуло, что не только «это» его профессия. Его настоящего, реального и горящего Рей отвергла пару минут назад, сама того не подозревая. После её приговора их ещё не начавшиеся отношения уже были полны лжи. Он никогда не будет целостным рядом с ней. Все время придется быть кем-то, кем он не является. Даже если он – что вряд ли – завяжет с черной археологией, то часть натуры будет навсегда потеряна. Как чертовски жаль. Он ведь был кем-то большим, чем просто «профессор Соло». И ему хотелось быть с ней Кайло. Чтобы она поняла, отчего у него - вот такое имя. - Просто скажи, что надеешься, что и в этот раз вечер закончится с тем же исходом, - лукаво сощурившись, заметила Рей, - можешь не строить из себя хорошего парня, по глазам видно, что вся эта еда тебе не нужна, и ты бы с радостью уже затащил меня в постель. Нужно же, наконец, закончить то, что мы уже не раз начинали. - Прекрати! – прозвучало вдруг настолько сухо, что девушка аж потянулась за бокалом с неизменным розе д’Анжу, с которым уже даже Бен смирился. Она сделала большой глоток, пытаясь проглотить эту почти грубость, которая вдруг поцарапала горло. – Не нужно так говорить, Рей. Бен сказал уже чуть мягче. Неожиданно, нарушая законы этого места, передвинул свой стул поближе. Накрыл ладонью её пальцы. - Это не по правилам, - заметила Рей. Бен, нарушающий внешний этикет почти священного для них обоих места, был сенсацией. Это ведь для всех был обычный ресторан, для них же… что ж, здесь царил дух семейных легенд, потому находиться здесь было практически тем же самым, что и в церкви. “Я и не такие законы нарушаю, Оса”, - про себя подумал Бен, поглаживая её пальцы своими и радуясь, что Рей больше не одергивает руку. - Хочу быть поближе, ты слишком долго держала дистанцию, - он ощущал себя уже таким измученным всем этим ожиданием, хотя внешне был все тем же уверенным в себе профессором Соло. - И, Рей, я пригласил тебя на ужин, потому что захотел провести с тобой вечер. Не хочешь со мной спать, не готова – да ради Бога, я же взрослый человек, не подросток, завязывающий отношения ради потрахаться. В плане, конечно, ты та ещё чертовка, и после того, что произошло в аудитории, естественно, я слегка на взводе, но это не самое важное. Имеет значение лишь то, что я хочу попробовать построить отношения с тобой. Потому, пожалуйста, даже если ты не хочешь того же самого, не нужно так шутить. Ты слишком много для меня значишь, а эти слова… они тебе не идут. И я неимоверно жалею о том, что повел себя как полный ублюдок в тот вечер. Не потому, что не пошел с тобой в постель, а потому, что вообще все тогда не пойми как произошло между нами. «А ещё потому, что ты не шлюха трахаться за то, что тебя сводили в ресторан, моя Араси» Вопреки сложности ситуации, кулон казался ему таким уместным на шее. Она была той ещё язычницей, эта девушка, трогательно шепчущая порой иудейские молитвы. Душа у неё была такая. Охваченная пламенем. Она и его превращала в язычника, готового поклоняться, вопреки здравому смыслу, лишь ей. - Бен… - у Рей перехватило дыхание. Он так говорил. Заглядывая в душу темными глазами. Выворачивая её наизнанку. Хотел вознести, а только разрушал, потому что за шутками Рей пыталась скрыть горечь того, что у них есть лишь здесь и сейчас. Лучше бы он просто делал вид, что между ними – лишь сексуальное напряжение. – Что ты хочешь попытаться построить? Наш уютный домик, куда мы спрячемся, счастливые в своих чувствах, разрушится от первого же порыва ветра. Ты сам все понимаешь. Я же не гражданская, Бен. Впервые в жизни Рей говорила это обреченно. Любовь к стране, к долгу всегда будет превыше всего. Она привязана к своей земле. Навсегда привязана. Погонами. Клятвой. Верой. - Это не важно. - Это пиздец, как важно, - выругалась Рей от отчаяния. – Потому что я – военнообязанная, а ты – профессор из Йеля. У тебя там тоже своя жизнь, карьера и… - Кембридж тоже подойдет, - спокойно перебил её Кайло, и летчица просто захлебнулась в этот момент. Уставилась на него круглыми глазами, пытаясь понять, ослышалась или нет. Что он только что сказал? Что?! – Рей, давай серьезно. Ты, правда, думаешь, если у нас все сложится, то я потребую у тебя бросить все и отправиться за мной? Или что я, как мальчик, буду летать к тебе на выходные раз в месяц, чтобы потрахаться? Нет. Если я говорю, что хочу построить отношения, это значит, что весь фундамент – на мне. Я сам сделаю все, чтобы нам было комфортно. Естественно, это не означает, что я уже утром напишу заявление об увольнении, но если мы состоимся и поймем в один прекрасный день, что расстояние нас уничтожает - а так оно и будет - я готов перевернуть всю свою жизнь с ног на голову. Ради тебя я сделаю все. Абсолютно всё. Бен сам не понимал, как такие слова и решения рождаются в нем. Просто смотрел на девушку и понимал - он не сможет без неё жить. Естественно, не умереть от любви, просто в ежедневных ритуалах не будет смысла.Сейчас, только сейчас, прожив тридцать шесть лет, Бен вдруг осознал, чего ему не хватало, и не собирался из-за какого-то расстояния в океан от всего отказываться. - Божечки, ты, правда, влюблен, - потрясенно выдавила из себя Рей, - влюблен и безумен. Он, этот дерзкий профессор, однажды заявивший «как ты меня заебала», готов был оставить Йель и изменить свою жизнь ради неё? Вот так просто? Это был слишком щедрый дар. Он говорил ей, что бросит все, а у неё был приказ лететь на войну, о котором Бен ещё не подозревал. Собственно, и ночь эту ему Рей хотела подарить не ради того, чтобы начать отношения, а лишь потому, что была влюблена и хотела поделиться этим. Бен хотел поделиться большим. Всем. Абсолютно всем. В то время, как она трусила сказать, что через неделю улетает в Сирию. Это бы разбило ему сердце сейчас. Мужчине, который считал, что все трудности должны были быть на нем. Осознание, что она будет подвергать свою жизнь опасности, а он ничем не может помочь, просто раздавит столь сильного человека. - Если это не взаимно - тоже не страшно. Просто скажи. Я не пытаюсь решить за двоих. Это было так странно. Он же был уверен, что она тоже влюблена. Был все-таки не Кардо, который не разбирался в девушках. Все он видел – взгляд, трогательный румянец, смущенную улыбку. Влюбленность превратила невероятно сильную Рей в нежное создание. Но вместе со всем Кайло ощущал сопротивление в ней, и это остужало пыл. Что-что, а ломать Рей он не собирался. Рей ничего не ответила. Подумала с досадой, почему между ними не может быть только секс? Все было бы намного проще. Они бы провели потрясающую ночь. Точнее, ночи. Все шесть. Все, что она имела в запасе. А потом они бы улетели в разных направлениях. Он – домой, она – на войну. Все. И каждый бы хранил воспоминания. Теперь же ей придется жить с тем, что не сбылось, просто потому, что не знала – как это строить с кем-то отношения снова. Как это – довериться полностью. Хоть и видела, что Бен не обидит её. Сейчас, глядя на Бена, ощущая его теплую ладонь, она ощущала гнев. За то, что боль прошлого не позволяла ей двигаться дальше. Она была отравлена и парализована, в момент, когда хотела к нему, к этому мужчине, сулящему надежность и заботу. Мужчине, в которого она была влюблена настолько, что он мог стать её Иерусалимом посильнее неба. Это осознание потрясало. Неужели, правда, она могла хотеть быть с ним больше, чем взлетать? Внезапно, пока между ними царило молчание, в зале произошло некое движение. Молодая женщина, сидящая за соседним столиком, поднялась и подошла к фортепиано. Она села за инструмент и заиграла. Нечто щемящее, прекрасное, возвышенное. Заполняющее это отравляющее молчание. - Бетховен, - улыбнулась Рей, узнавая великое произведение даже в фортепианной аранжировке. Его нереально было не узнать из-за особой доли трагизма, сквозящего с каждой, даже самой высокой, ноты. - Allegretto из Седьмой Симфонии. Самая грустная музыка во все времена. Бетховен. Удивительно, как он вдруг вклинился между ними, сглаживая их острые углы. Рассказывая о любви стараниями той молодой женщины. Бен посмотрел поверх Рей за столик, из-за которого пианистка поднялась. Там сидел мужчина, что-то тихо шепчущий маленькой девочке, которую держал на руках, на ухо. Он смотрел на обнаженную спину пианистки с таким обожанием, что Бен вдруг ощутил зависть. К тому, что вот кто-то любил и получил свою взаимность. А он лишь мог бессильно смотреть на Рей и не понимать, отчего она ускользает. А ему тоже вот так хотелось. Просто любить свою – свою ли? – девушку. Просто жить с ней. Просто ужинать. Просто быть парой, а потом – если сложится – семьей. Он же не хотел у неё ничего отобрать, лишь отдать. Так почему Рей не принимала его сердце? Музыка нарастала, и в момент, который, музыканты, кажется, называли крещендо, Рей вздрогнула и будто очнулась. Будто услышала зов судьбы, хоть пианистка и играла далеко не Пятую Симфонию. Самый романтичный композитор в мире, который, как никто, верил в любовь, словно подошел к ней и тряхнул за плечи. Будто сказал “очнись”. Лишь сейчас, опутанная и окутанная нотами, Рей сообразила - сейчас, вот сейчас, она просто потеряет его, своего профессора Соло. Неужели её прошлое еще имело над ней власть? Неужели она позволит тому ублюдку продолжать всё портить? Неужели вот эта часть Седьмой Симфонии, часто известная как траурный марш, звучит сейчас минутой молчания по их несбывшимся отношениям? Ну нет же, нет! Чувства, переполняющие девушку, выступили слезами на её глазах. Музыка утихла, но Рей продолжала слушать. Саму себя. Такую потрясенную. - Элиза! – тихо рассмеялась женщина, когда закончила играть, и девочка подбежала к ней. Мужчина развел руками, отвечая, наверное, на какой-то невысказанный вопрос. Пианистка же вернулась за столик, и семья продолжила ужин. Перед тем, как сесть, она бросила один – такой понимающий – взгляд на пару, которая была влюблена и этим обездвижена. И внезапно Кайло понял - а ведь она играла для них, только для них. Словно ощутив их драму и подтолкнув. Но к чему? Вон его храбрая летчица вся дрожала от непролитых слез, которые храбро пыталась удержать. А может, ну её на хер такую любовь, если каждая его попытка объяснить заканчивалась лишь тем, что Рей всю трясло? Он причинял самыми искренними словами жуткую боль, и это уничтожило. Его желание быть с ней отчего-то вызывало у летчицы просто приступы панического ужаса. - Ладно, Рей, я не настаиваю, - он убрал свою руку и выпрямился. Дистанцировался, чтобы ей было проще вздохнуть. Говорил абсолютно спокойно, без обид, хотя горечь сожаления отравляла. - Меньше всего мне хотелось тебя расстроить. Давай просто доедим, я посажу тебя в такси, и прекратим все это. “Но если бы ты дала мне шанс, ты бы не разочаровалась. Однако, мучать тебя я не буду”. - Знаешь, нет. – покачала вдруг головой Рей. Глаза её сверкнули. Она стиснула пальцы в кулак. - Я говорю, нет. Нет всем этим дурацким страхам, сомнениям, всему на свете. Так больше продолжаться не может, это нелепо. Наши запреты уже не запреты, Кайло. Мужчина внимательно наблюдал за трансформацией. Она говорила слова той иудейской молитвы, называя его правильным именем, но звучало обещанием. Вызовом. Клятвой, хоть Кол Нидрей отрицал и их. В её глазах все еще стояли слезы, но запреты… да, кажется, они ломались. - Все они будут отменены, оставлены, аннулированы, недействительны, потеряли силу, не действуют**, - словно поддерживая Рей, продолжил за неё мужчина. И вдруг подумал, что если так случится, и они поженятся, то клятвы у алтаря не будут иметь смысла, потому что они обменивались ими сейчас. Более древними и глубокими. - Пусть прошлое умрет, Рей. Убей его, если нужно. Только так можно стать хозяином судьбы. Это было так странно. Прошлое - более глубокое, чем то, что нависло над Рей - связало их, но сейчас, именно в эту секунду, нужно было отказаться от всего. И ей. И ему тоже. Чтобы те загадки времен Второй Мировой не определяли их. Рей смотрела на мужчину во все глаза. Такой терпеливый и такой влюбленный. Смотрел на неё так, будто она была для него этой самой богиней луны, которой он вот только что присягнул на верность словами иудейской молитвы. Он точно отказался от прошлого, это было очевидно. У него был другой взгляд. Человека, отпустившего все и глядящего лишь вперед. - Обещаю, что запреты больше не запреты, - повторила Рей куда увереннее. Нет, она не сделает это с собой. Больше никогда не упустит возможность быть счастливой. В самом деле, пусть прошлое умрет. Сгорит к чертям, унося боль, - потому что я… - она запнулась. Божечки, как же тяжело, даже при огромном желании. – тоже. Да, Бен, я тоже, понимаешь? Мужчина вдруг просиял. Ему не нужно было объяснять, какое слово она пропустила. Тоже было вполне достаточно. - Я не подведу тебя, - пообещал Бен, снова находя её руку. Крепко сжал пальцы Рей ладонями и поднес их к своим губам. Девушка тоже подалась вперед, и так они и застыли, разделенные лишь собственными ладонями, но не спешащие сократить дистанцию. Наслаждаясь. Это обоюдное прикосновение было для обоих другим. Интимным и..первым. Сейчас над ними было не властно время. Они просто застыли в этом потрясающем моменте, когда, наконец, все вокруг рухнуло, чтобы они могли идти дальше. Переплетая пальцы. - Ну вот, - вдруг очаровательно смутилась Рей, когда, наконец, моргнула, и застывшие в глазах слезы потекли по щекам. Но её больше не трясло. В её выдохе было какое-то облегчение, словно она сбросила с себя невероятную тяжесть. - Расплакалась, как маленькая. - Это Бетховен так на тебя действует, - Кайло протянул руки и бережно стал вытирать слезы с лица Рей. Она, правда, казалась, маленькой сейчас. Смотрела на него так доверчиво. - Помнишь, как он там говорил: музыка должна высечь огонь из сердца мужчины и возбудить слезы на глазах женщины? - И что? Высек Бетховен из тебя хоть искорку? - Нет, у меня своя музыка, - он наклонился. Коснулся губами её щеки. Так нежно. Будто прогоняя плохой сон. - Пусть простит меня Людвиг, но только ты и разжигаешь во мне огонь. Боже, Рей, я даже не знал, что так умею чувствовать. Бен нехотя отстранился, убедившись, что девушка полностью пришла в себя, и они продолжили свой ужин. Счастливые и упоенные, они говорили обо всем на свете. Словами, глазами и, главное, касаниями. Бен аж наслаждался тем, что Рей, наконец, гладит его по запястьям, а он имел возможность заправлять её волосы за ухо. Рей не отшатнулась, и он не мог заставить себя остановиться. Постоянно касался девушки, не выходя за рамки приличий. Касался не как жадный собственник, а как мужчина, бесценно уважающий то, что получил. Это был миг абсолютного счастья и упоения. Где все аж звенело от нежности. Они были так поглощены друг другом, что не заметили Кардо, который искал своего друга, чтобы рассказать потрясающую новость, обнаруженную им в архивах о сержанте Тано. Увидев пару, которая обменивалась нежными взглядами, он застыл, а потом, дернувшись, так никем и не увиденный, направился в бар. Не нарушив атмосферы, в которой Кайло и Рей купались. Да, каждый из них был полон своих секретов. Он не смог рассказать о себе, летчица – о войне, но в эту секунду они проживали то счастье, которое, правда, будто создали для них много-много лет назад, когда юный дерзкий Энакин пришел в летную академию и попал под крыло Бена Кеноби. - Я устала, профессор, - своим особым тоном вдруг проворковала Рей, и её прикосновение к запястью Бена стало чуть требовательнее. Он ощутил, как её ноготки немного царапают кожу, будоража. – Да и с ужином уже закончила. Будешь брать десерт? - Нет, не люблю сладкое, - тут же отмахнулся Кайло. Глаза Рей томно горели, а, значит, на кой ему нужно было тратить время на то, что ему не нужно? Он же мог встать и отвести девушку в номер, тем более, что свой десерт она заказала туда. Без всякого смущения. - Ой ли? – Рей как-то странно усмехнулась. Мягко освободила его руку, потянулась к сумочке, достала оттуда тревел версию своих духов. Брызнула ими по запястью, разливая вокруг потрясающий аромат будущего секса, а затем, не сводя с Кайло взгляда, потерла этим самым запястьем свою шею. - Уверен, что не любишь? Мне кажется, у меня есть то, что тебе понравится. Ты же предпочитаешь вишню, и по чистейшему совпадению у меня кое-что для тебя есть. «Вот идиот-то», - восхитился Кайло, вдруг понимая, что под «брать десерт» эта девушка подразумевала себя. И то, как она, глаза в глаза, наносила на себя аромат, как последнюю деталь перед сексом, возбудило больше, чем развратный минет. - Сладко не будет, - промурлыкала Рей, барабаня своими острыми ноготками по столу, - обещаю. Но тебе очень понравится. О, Кайло даже не сомневался, что понравится. Все понравится. Особенно, момент, когда он снимет с неё небо, в цвет которого Рей была одета, а потом вознесет её, такую земную, обратно на привычную для неё высоту. - Сладко и не нужно, - поднимаясь, заверил он девушку. Протянул ей руку, и тут произошло нечто удивительно-прекрасное. Рей на секунду прильнула к нему. Просто взяла и спряталась в его объятиях. На миг. Но какой же потрясающий. А потом подняла на него свои глаза, и в них, кроме страсти, горела ещё и любовь к нему. Совсем не нежная девочка. Конечно. Ни капли. Но готовая ластиться, словно котенок. Они уже вышли из ресторана и направились к лифту, когда к ним, пошатываясь, подошел Кардо. Абсолютно пьяный, он косо усмехнулся. - П-просто решил пожелать в-вам огромного счастья, - хмыкнул парень, придерживаясь за стенку так, что Рей не смогла нажать на кнопку. Желчный тон не вязался со словами. - Спасибо, Кардо, - как можно мягче ответила девушка. Бросила быстрый взгляд на Кайло. Вот он - жертва их игр. Человек с разбитым сердцем. Ей, хоть она и не давала обещаний, было жаль. Кайло, как ни странно, тоже, хотя друг и солгал ему, что спал с Рей. - Так вот з-з-зачем ты ездил в Боливию, - внезапно глаза Кардо стали круглыми, как блюдца, когда он увидел на шее у Рей знакомый кулон. Внутри у Кайло вдруг все оборвалось. - Я думал, ты в-выполняяяял заказ Сноука, а ты просто искал, чем впечатлить оч-ч-чередную подружку? Г-грязно работаешь, Кайло, так можно и погореть. Кайло застыл. Ему показалось, что мир вздрогнул. На него вдруг отрикошетило все. Принцип обмена Локара таки его догнал. В виде лучшего - блядь, лучшего! - друга, который от боли и ревности молол всякую чепуху. Разрушая то, что ещё не успело даже окрепнуть. - Кардо… - как-то обреченно выдохнул мужчина, понимая, что это вот тот миг, когда брошенный камень вдруг, нарушая законы физики, развернулся и ударил его в затылок. Потому что Рей заигрывала с Кардо все это время, чтобы привлечь его внимание, а тот и попался. Потому что сам он, Кайло, пустил эти игрища на самотек. И в результате вместо одного разбитого сердце - уже три. В том, что Рей все услышала и поняла, сомневаться не приходилось, судя по тому, как она вздрогнула и застыла. - Всегда такой осторожный, Кайло, и чтооооо? Просто отдал ей находку для С-с-с-ноука, и он теперь всех нас сживет со свету. Просто потому, что ты….блядь...захотел влюбиться вдруг. Кайло, слушая, что говорит друг, не сводил с Рей взгляда и не выпускал её ладонь из своей. Знал, что уже все, конец, а ничего не мог сделать. Это был полный крах. И пока все разрушалось, пока до потрясенной Рей доходил смысл сказанных Кардо слов, он просто продолжал держать её за руку и любоваться, ведь больше ничего сделать не мог. Не мог поверить, что счастье, бывшее так близко, не сбылось. Хотя почему не сбылось? Она все ещё стояла рядом, продлевая их близость. Счастье все ещё было с ним. Пара секунд у него была, и потому он молчал. Не возражал Кардо. Молчал и впитывал в себя то, что было. Тепло ладони. Дурманящий аромат. Красоту. Это все ещё было его. Но когда Кайло увидел, что Рей поднимает глаза, чтобы посмотреть на него, он не выдержал и опустил свои. Смотрел на их переплетенные руки, не желая скрещивать взгляды. Знал, что глаза, сияющие ещё пару минут назад, будут пусты от разочарования. - Ну, хорошей вам ночи, голубки. - Рей, - тихо начал Кайло. - Замолчи! - резко выдернув руку, крикнула девушка. Вцепившись побелевшими пальцами в кулон, она ощутила, как задыхается. Дернула за цепочку, но та, посильнее впившись в кожу, не поддалась. Она смотрела на Кайло, но тот изучал пол под ногами, лишь подтверждая, что Кардо не солгал. Интеллигентный профессор Соло был лишь банальным черным копателем. Боже, как. Ну как же? Она не верила ничему из того, что произошло. Что милый Кардо вдруг стал так зол. Вспомнила своего бывшего, который до встречи с ней всегда был улыбчив. В ней точно был изъян, раз она каждого мужчину превращала в монстра. Первородный грех был в ней, видимо, слишком силен. - Пожалуйста, Рей, дай мне сказать. - У тебя был весь ужин! - она беспомощно смотрела на Кайло. Ударила ладонью по кнопке лифта. - Знаешь, ты...мы… короче, да, не только запреты больше не запреты, но и обеты больше не обеты. Вот. - это было все, чем девушка могла выразить свое потрясение. Её губы дрогнули. Она пыталась высмеять их обоих. Он же дал слово - обет - что не подведет и… обманул. Не прошло и получаса, а разочарование осколками валялось вокруг. Дымящимися осколками. Вперемешку с любовью. Страстью. Доверием. Подъехавший лифт открыл двери с тихим шорохом. Кайло осталось лишь беспомощно наблюдать, как Рей, которая ещё пять минут назад должна была подняться с ним вверх, нажала на кнопку “вниз”. Что ж, они и без кнопки были внизу. Он так точно. На самом дне. Кайло посмотрел на Кардо, который все ещё был здесь. Стоял, пошатываясь. Довольно улыбался. Профессор Соло вдруг не ощутил гнева. Лишь грусть от того, что он был готов отступить, а Кардо пошел до конца. - Зачем ты так? Я же люблю её. Понимаешь? Ему было ужасно, ужасно плохо. Не потому, что Рей теперь не захочет быть с ним. А потому, что ей теперь так больно. Он же видел, каких усилий ей стоило сказать, даже сквозь любовь, то своё “да”. Возможно, впервые за долгое время летчица решилась быть счастливой, и тут же за это поплатилась. - Проклятие, Кардо, что же ты натворил? Я не представляю, как все исправить. “Нет, Кайло, не так. Что ты натворил. Ты. Никто тебя в археологи не тянул насильно, да и ты мог не струсить, а открыться, Рей. Да, она бы не поняла, но хоть бы не считала тебя лгуном”. И не говоря больше ни слова, он побрел в сторону лестницы. Тысяча и одна ночь не состоялась. Но хуже всего то, что не состоится тысяча и один день. Ни один, сука, день не состоится. *Эдмон Локар - отец судебной медицины. Тот самый крутой чувак, который придумал теорию об отпечатках пальцев. Его, кстати, считали полнейшим идиотом сначала и хотели даже выгнать из французской полиции. ** Кайло продолжает цитировать Кол Нидрей. *** После этой главы у меня не поваорачивается язык шутить или говорит свой беззаботный привет, ибо все эти 15 страниц я рыдала - над малюткой Асокой, поседевшей раньше времени; над Энакина, падающего во тьму; и над Кайло и Рей, который на пару минут были беззаботно счастливы - ведь я знала, что все будет разрушено. Как вы поняли, автор включает свой любимый режим стекла. Мы так красиво 11 глав выстраивали чувства героев. Что ж, пора взять молоток и ударить по этой истории. И это ещё Художник даже не появился.... П.с. на деле, я планировала ввести другого композитора, но одна пианистка так хотела прийти в Реверс, что пришлось обратиться к прекрасному творению Бетховена....