Сборник реакций

Кибуцуджи Мудзан

С древних времен и до наших дней медицина была тихой, но несокрушимой опорой человечества. Войной, которую вели самые упорные умы против невидимых врагов — болезней. Твоя собственная война проходила здесь, в лаборатории, что располагалась по соседству с городским архивом. Это соседство было не случайным: пыльные стеллажи с биологическими справочниками, анатомическими атласами и ботаническими словарями стали твоим главным стратегическим запасом. Любая необходимая научная статья была на расстоянии вытянутой руки, стоит лишь пройти меж высоких деревянных стеллажей, проводя пальцами по корешкам старых фолиантов. Но у каждой медали есть обратная сторона. Архив привлекал людей, а значит, и шум, и суету. Кто-то приходил за знаниями, кто-то — просто переждать непогоду. Некоторые засиживались допоздна, и тогда тебе, как самому частому ночному обитателю этого крыла, приходилось за ними приглядывать, чтобы не натворили бед. Одна из таких ночей. Ты сидела, склонившись над микроскопом, и лишь изредка отрывалась, чтобы записать новые наблюдения в потертый блокнот. В лаборатории царила привычная, почти осязаемая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием лампы накаливания и скрипом пера. Эту идиллию нарушил лёгкий скрип открывающейся двери. Устало подняв взгляд, ты увидела в дверном проёме молодого человека. Он был одет в дорогой, безупречно сидящий костюм и элегантную белую шляпу. На его лице на мгновение мелькнула тень беспокойства, но почти сразу же её сменила мягкая, вежливая улыбка — Добрый вечер. Прошу прощения за беспокойство в такой поздний час. Скажите, здесь находится лаборатория Т/И Т/Ф? — Да… именно здесь, — медленно отвечаешь, пытаясь понять, что могло привести этого ухоженного незнакомца в твоё скромное убежище глубокой ночью. — Это я. Чем могу вам помочь? — Мне сказали, что у вас здесь собрана превосходная коллекция работ по химии, и я могу найти кое-что для себя. Я пришёл по рекомендации вашего учителя, Акайо Миякэ. Услышав имя старого наставника, ты почувствовала, как остатки недоверия растаяли. С теплотой в голосе соглашаешься помочь и ведёшь его вдоль стеллажей, помогая отыскать нужные труды. — Моё имя вы знаете, могу ли я узнать ваше? — замечаешь в процессе. — Юката Фурукава, — спокойно отозвался он. Найдя всё, что он искал, мужчина вежливо поблагодарил, пообещал вернуть книги в ближайшее время и удалился. Ты же, проводив его взглядом, вернулась к своим исследованиям. Он сдержал слово и появился снова через несколько дней, аккуратно возвращая одолженные тома. — Благодарю вас, — протягивая тебе книги, спрашивает — Не могли бы вы одолжить мне ещё несколько книг? Но на этот раз по ботанике. Желательно что-то из последних изданий. — Конечно, — киваешь. — Мне как раз прислали несколько новых энциклопедий. Вот, пожалуйста. Протягиваешь ему несколько увесистых томов и, решив, что на этом визит исчерпан, возвращаешься к своему рабочему столу. Но на этот раз Юката не спешил уходить. — Вы часто вот так вот… остаётесь одна? Посреди ночи? — раздался его голос позади. — Довольно часто, — оборачиваешься, отрываясь от записей. — У меня есть своя причина стараться. Моя цель — как можно скорее найти рабочие формулы для лекарств и вакцин. — Тогда, может, я составлю вам компанию сегодня? — он мягко опустился в потрёпанное кресло в углу. — Я просто посижу здесь и почитаю. Я не буду вам мешать. Ты на секунду задумалась. Работа и впрямь предстояла долгая, и молчаливое присутствие другого человека казалось не такой уж плохой идеей. — Хорошо. Если будут вопросы — обращайтесь. С этого вечера ваши совместные ночные бдения стали традицией. Два, а то и три раза в неделю Юката появлялся на пороге лаборатории, брал новую книгу и усаживался в своё кресло. Вы почти не разговаривали, но его присутствие стало привычным, почти уютным. — А почему вы решили заняться именно этим? Лекарствами, вакцинами? — как-то раз, не отрывая взгляда от страницы, спросил он. На мгновение задумываешься, отложив перо. — Мне просто… захотелось? — наконец говоришь. — Наверное, это звучит наивно, но я просто хочу помогать людям. Облегчать их боль. Он не стал комментировать, и чтобы заполнить наступившую паузу, сама задаёшь встречный вопрос: — А вы? Вы ведь тоже ищете что-то в этих книгах. Вы — врач? — Нет, не врач, скорее даже наоборот, жертва одного упрямого недуга, — мягко ответил он. — Я ищу… один конкретный компонент. Для лекартсва от конкретной… аллергии. — От какой? — в тебе проснулся профессиональный интерес. — Может, я смогу помочь? У меня есть связи в нескольких аптеках, и даже выше, я могу достать почти любой препарат. Или же знакомые фармацевты помогут воссоздать рецепт. Юката тихо вздохнул, и в этом вздохе звучала бездна усталости, не свойственная его молодому лицу. — К сожалению, Т/И, ни у одного фармацевта в этом городе, да и в любой другой стране, нет снадобья, способного унять мои муки. — Что же это за аллергия такая необычная? — не унимаешься. — Может, всё же есть способ вам помочь? Юката, отрываясь от книги, проходится взглядом по лаборатории. Пыльные стеллажи, разбросанные всюду документы и листы, исписанные размашистым почерком, лежащие в беспорядке реактивы. Рабочий стол и вовсе больше походит на зону боевых действий, нежели на место для письма. Огромная вертикальная полка из книг, блокнотов и бумаг с первого дня вашего знакомства не только не хотела исчезать со стола, но и всё больше разрасталась. Чашки с недопитым чаем стайкой множатся в уголке; карандаши, ручки и прочая канцелярия — раскиданы. Лишь твой ум мог навести в этом хаосе хоть какой-то порядок. — Возможно, ты и правда сможешь, — коротко ответил он, и загадочная улыбка, мелькнувшая на его губах, скрылась в тени, когда он вновь склонился над книгой.

***

Эта ночь выдалась иной. Тебе наконец-то удалось завершить долгий эксперимент и собрать долгожданные результаты. Впервые за многие недели можешь позволить себе отправиться домой до полуночи. Было немного страшно идти по тёмным улицам, но, отогнав предрассудки, решительно шагаешь по знакомой дороге. Изредка на пути попадались редкие прохожие, в основном — нетвёрдо держащиеся на ногах выпившие горожане. Один из таких мужчин, проходя мимо, уронил на мостовую свой кошелёк. — Господин! Вы обронили! — кричишь, поднимая его с земли. Но человек, казалось, не услышал и, покачиваясь, свернул в ближайший переулок. Не долго думая, ты рванулась за ним, чтобы вернуть потерю. — Эй, постойте, господин! Вы потеряли… Не успев договорить, ощущаешь мощный толчок. Следующее, что чувствуешь — холодная, шершавая стена за спиной и чья-то железная хватка. К лицу грубо прижали тряпку, пропитанную чем-то едким и приторно-сладким. Резкий запах ударил в нос, вызывая головокружение. Ты отчаянно забилась, пытаясь вырваться, пинаясь и царапаясь, но руки, державшие тебя, были сильны, как стальные тиски. Твоё тело медленно, но верно слабело, конечности становились ватными, а сознание уплывало в наступающую тьму. Сознание вернулось к тебе от настойчивых, почти ласковых похлопываний по щеке. — Просыпайся, дурочка, — прошипел чей-то низкий, скрипучий голос прямо над ухом. — Заставлять Господина ждать — последнее дело. С трудом разлепив веки, понимаешь, что лежишь на холодном деревянном полу. Голова гудит, в висках стучит, и сознание плывёт, как в густом тумане. Первая мысль — что это всё ещё сон, один из тех беспокойных, размытых снов, где реальность растекается и теряет границы. Так и сейчас. Помещение, в котором оказываешься, было странным — в нём не было ни окон, ни чётко очерченных стен, ни даже привычного потолка. Вокруг возвышался причудливый лабиринт из комнат, сливающихся друг с другом, словно кто-то забыл, где должна закончиться одна и начаться другая. Свет падал непонятно откуда, рассеянный и призрачный, отбрасывая на дерево и бумагу длинные, колеблющиеся тени. Всё это было похоже на мираж, на картину, нарисованную усталым разумом. Даже воздух казался густым и неподвижным, как во сне. И лишь холод пола под щекой был настойчиво, неприятно реальным. А в центре этого невозможного лабиринта, в большом дорогом кресле, восседал мужчина… — Юката? Что… что происходит? — сдавленно щепчешь, с ужасом вглядываясь в знакомые черты, которые теперь казались такими чужими. Взгляд безуспешно пытался найти в этом лице черты того спокойного молодого человека, который проводил вечера в твоей лаборатории. Но это были уже другие глаза. Те самые, красивые глаза, которые ты тайком любила разглядывать в свете лампы, теперь были испещрены огромными трещинами, словно драгоценный камень, расколовшийся под давлением. Его зрачки вытянулись в тонкие, вертикальные щёлочи, похожие на змеиные, и будто горели красным светом. — Моя дорогая Т/И, — он подпер голову изящной рукой, и в его голосе прозвучала почти что нотка сожаления. — Боюсь, я не совсем тот, за кого себя выдавал при нашей первой встрече Разум, затуманенный болью и страхом, с трудом переваривал эту информацию. Мысли путались, рисуя пугающие картины будущего: рабство, пытки, мучительную смерть… Ты почувствовала, как дрожь пробегает по телу, а сердце бешено колотится в груди. — К-кто же ты? — вырывается, голос дрожит и срывается на шёпот. — Кибуцуджи Мудзан, — прозвучал спокойный и безразличный, как лёд, ответ. — Но ты будешь звать меня Господином. Если, конечно, дорожишь своей жизнью.

Доума

Сердце колотится в такт шагам, отдаваясь глухим эхом в висках. Каждая ступенька этой бесконечной лестницы скрипит под ногой, словно предупреждая: «Вернись, пока не поздно». Воздух становится тяжелее, холоднее. Ты поднимаешься выше, и с каждым шагом груз обязанности на плечах становится ощутимее. Сжимая пальцы в кулаки, буквально заставляешь себя делать следующий шаг. Бежать уже нельзя. Мысленно возвращаешься к истокам этой лжи. Ты — девушка, подосланная из соседнего храма. Твой родной приют, твоя — если это можно так назвать — семья. Оттуда в последнее время бежали сюда, в культ “Вечного Рая”, молодые прихожанки. Исчезали без следа, одна за другой, словно тающий на рассвете туман. На все запросы служащие культа отвечали одно: «Они обрели Вечный Рай». И тогда было решено отправить шпиона. Того, кто проживет здесь год-два, и узнает правду. И выбрали на эту роль ту, кого не жалко — тебя. Ведь ты и сама появилась в том храме как подкидыш — младенец в корзинке, оставленный у входа. Ни имени, ни прошлого. Из служителей о тебе по-настоящему заботился лишь один — старый монах, согнувшийся под тяжестью лет и болезней. Он и приютил тебя, и дал имя, и до десяти лет был единственной опорой. А потом его не стало. После его ухода стены храма стали по-настоящему холодными. Ты выполняла все поручения безукоризненно, стараясь быть полезной, незаметной, благодарной за крышу над головой. И когда настоятель попросил — нет, приказал — отправиться сюда, ты не смогла отказать. Не посмела. Внутри не было ни страха, ни гнева — лишь привычная, горькая покорность судьбе. И вот теперь ты здесь. Перед тобой — огромная, тёмная арка, словно врата в иной мир. За ней открывается вид, от которого на мгновение перехватывает дыхание. Слишком уж он… совершенный. Идеально ровные мраморные дорожки, пруды с водой, струящейся, как жидкое серебро под заходящим солнцем, клумбы с цветами, чьи лепестки кажутся отлитыми из бархата. Ни пылинки, ни соринки. Тишина. Такая же густая и неестественная, как и эта красота. В конце пути — массивные двустворчатые двери из тёмного, почти чёрного дерева. Твой последний рубеж. Толкаешь тяжёлое полотно. Оно поддается бесшумно. Внутри — просторный коридор, поглощающий дневной свет. Высокие потолки теряются в полумраке. Воздух пахнет воском, сушёными травами и чем-то сладковатым, неуловимым. Идешь по ковру, твой взгляд скользит по стенам, украшенным ткаными полотнами со сложными узорами. Сюжеты на них — умиротворенные лица, протянутые друг к другу руки, цветущие сады. Слишком идиллично. Слишком безмятежно. В горле комок. Глотаешь его, заставляя себя дышать глубже, ровнее. «Ты просто напугана. Ты просто ищешь пристанища, как и все они» — твердишь себе, опуская плечи и делая взгляд потухшим, полным кроткой надежды. Пожилой мужчина появляется бесшумно, будто вырастает из самой тени. Одет он в простые, но качественные одежды. Его лицо — маска вежливого безразличия. — Милостивый Основатель сейчас занят. Он примет вас вечером. — Голос сухой, безжизненный. — Вы ведь пришли к нам в поисках Вечного Рая? Не поднимаешь глаз, опуская голову в подобострастном кивке. Твой голос — тихий, почти шёпот, с хорошо сыгранной дрожью: — Да… Я слышала, что здесь можно найти покой. — Тогда вы пришли по адресу. Надеюсь, вы обретёте Вечный Рай, — фраза звучит как заученная мантра. От неё по спине пробегает холодок. — А теперь пройдёмте. Вам нужно отдохнуть с дороги. Покорно следуешь за ним, не поворачивая головы, но твой взгляд, будто случайно, скользит по сторонам. Отмечаешь про себя план здания, а также детали: вот на стене картина с кувшинками, вот дверь, из-за которой доносится приглушённый женский плач. Или тебе послышалось? Ты не задерживаешь взгляд, проходишь мимо, как и подобает растерянной девушке. Комната оказывается маленькой и до безобразия аскетичной. Голая каменная стена, узкая кровать с грубым одеялом, деревянная тумбочка и стол с глиняным кувшином для

Доума

Сердце колотится в такт шагам, отдаваясь глухим эхом в висках. Каждая ступенька этой бесконечной лестницы скрипит под ногой, словно предупреждая: «Вернись, пока не поздно». Воздух становится тяжелее, холоднее. Ты поднимаешься выше, и с каждым шагом груз обязанности на плечах становится ощутимее. Сжимая пальцы в кулаки, буквально заставляешь себя делать следующий шаг. Бежать уже нельзя. Мысленно возвращаешься к истокам этой лжи. Ты — девушка, подосланная из соседнего храма. Твой родной приют, твоя — если это можно так назвать — семья. Оттуда в последнее время бежали сюда, в культ «Вечного Рая» , молодые прихожанки. Исчезали без следа, одна за другой, словно тающий на рассвете туман. На все запросы служащие культа отвечали одно: «Они обрели Вечный Рай». И тогда было решено отправить шпиона. Того, кто проживет здесь год-два, и узнает правду. И выбрали на эту роль ту, кого не жалко — тебя. Ведь ты и сама появилась в храме как подкидыш — младенец в корзинке, оставленный у входа. Ни имени, ни прошлого. Из служителей о тебе по-настоящему заботился лишь один — старый монах, согнувшийся под тяжестью лет и болезней. Он и приютил тебя, и дал имя, и до десяти лет был единственной опорой. А потом его не стало. После его ухода стены храма стали по-настоящему холодными. Ты выполняла все поручения безукоризненно, стараясь быть полезной, незаметной, благодарной за крышу над головой. И когда настоятель попросил — нет, приказал — отправиться сюда, ты не смогла отказать. Не посмела. Внутри не было ни страха, ни гнева — лишь привычная, горькая покорность судьбе. И вот теперь ты здесь. Перед тобой — огромная, тёмная арка, словно врата в иной мир. За ней открывается вид, от которого на мгновение перехватывает дыхание. Слишком уж он… совершенный. Идеально ровные мраморные дорожки, пруды с водой, струящейся, как жидкое серебро под заходящим солнцем, клумбы с цветами, чьи лепестки кажутся отлитыми из бархата. Ни пылинки, ни соринки. Тишина. Такая же гулкая и неестественная, как и эта красота. В конце пути — массивные двустворчатые двери из тёмного, почти чёрного дерева. Твой последний рубеж. Толкаешь тяжёлое полотно, оно поддается бесшумно. Внутри — просторный коридор, поглощающий дневной свет. Высокие потолки теряются в полумраке. Воздух пахнет воском, сушёными травами и чем-то сладковатым, неуловимым. Идешь по ковру, твой взгляд скользит по стенам, украшенным ткаными полотнами со сложными узорами. Сюжеты на них — умиротворенные лица, протянутые друг к другу руки, цветущие сады. Слишком идиллично. Слишком безмятежно. В горле комок, глотаешь его, заставляя себя дышать глубже, ровнее. «Ты просто напугана. Ты просто ищешь пристанища, как и все они» — твердишь себе, опуская плечи и делая взгляд потухшим, полным кроткой надежды. Нужно играть роль девушки в беде. Пожилой мужчина появляется бесшумно, будто вырастает из самой тени. Одет он в простые, но качественные одежды. Его лицо — маска вежливого безразличия. — Милостивый Основатель сейчас занят. Он примет вас вечером. — голос сухой, безжизненный. — Вы ведь пришли к нам в поисках Вечного Рая? Не поднимаешь глаз, опуская голову в подобострастном кивке. Твой голос — тихий, почти шёпот, с хорошо сыгранной дрожью: — Да… Я слышала, что здесь можно найти покой. — Тогда вы пришли по адресу. Надеюсь, вы обретёте Вечный Рай, — фраза звучит как заученная мантра, и от неё по спине пробегает холодок. — А теперь пройдёмте. Вам нужно отдохнуть с дороги. Покорно следуешь за ним, не поворачивая головы, но твой взгляд, будто случайно, скользит по сторонам. Отмечаешь про себя план здания, а также детали: вот на стене картина с кувшинками, вот дверь, из-за которой доносится приглушённый женский плач. Или тебе послышалось? Ты не задерживаешь взгляд, проходишь мимо, как и подобает растерянной девушке. Комната оказывается маленькой и до безобразия аскетичной. Голая каменная стена, узкая кровать с грубым одеялом, деревянная тумбочка и стол с глиняным кувшином для умывания. Ничего лишнего. Ничего своего. На кровати аккуратно сложена простая одежда из некрашеного льна. — Переоденьтесь. И ждите. Вас позовут, — и мужчина выходит. Дверь бесшумно закрывается за ним. Ты не двигаешься, пока звук его шагов не затихает вдали. Затем медленно, будто обессиленно, опускаешься на кровать. Знакомишься со своим новым пристанищем. Проводишь ладонью по шершавой стене, подходишь к маленькому зарешеченному окошку, выглядываешь во двор. Потом, с тихим вздохом, начинаешь переодеваться. Ткань грубая, но, как ни странно, приятная к телу. Своё платье — последнее напоминание о доме, пусть и не самом любящем, — ты аккуратно складываешь и засовываешь под тонкий матрас. Проходит время, и ты решаешься выйти. И с целью разведки, а такжн потому что в четырёх стенах становится душно. Бредешь по коридору не крадучись, а нерешительно, будто блуждаешь в потемках. «Случайно» сворачиваешь не туда, «заблудившись», натыкаешься на неприметную дверь в стороне от главных залов. Она поддается, а за ней — сад, но не парадный, а дикий, заброшенный. И именно здесь, на краю обрыва, под сенью старого дуба, позволяешь себе присесть. И обессиленно прикрываешь глаза, подставив лицо последним лучам солнца.

*****

...Ты чувствуешь чье-то присутствие прежде, чем слышишь или видишь. Легкое изменение в воздухе, тень, упавшую на тебя. Медленно, сквозь сон, открываешь глаза. Небо уже тёмно-синее, усеянное звёздами. Рядом, в двух шагах, стоит фигура. Очертания человеческие, но в наступающих сумерках они кажутся почти призрачными, не вполне реальными. Лицо озарено мягкой, участливой улыбкой. Оно красивое. Даже чрезмерно. Но что-то в этой красоте кажется холодным, отстранённым, как у идеально вырезанной статуи. Или это тебе так кажется, от усталости и страха? — Место для сна ты выбрала не самое удобное, — раздаётся бархатный, полный искренней заботы голос Он звучит так правильно, что становится не по себе. Ты молча, немного заторможено, поднимаешься, отряхивая колени. Избегаешь смотреть прямо, взгляд скользит по земле. — Простите… Я заблудилась, — твой голос тихий, смущенный. Лицо принимает растерянное, виноватое выражение — как и полагается девушке, попавшей в неловкое положение. — Ничего страшного. В наших коридорах и не такое случалось, — мужчина мягко смеётся, и звук этот приятен, как перезвон хрустального колокольчика, — Ты кажешься такой… напряжённой. Будто ждёшь удара. Опускаешь голову ещё ниже, пряча лицо в тени. — Да, мне не по себе, здесь всё такое новое, незнакомое… Я немного боюсь, — произносишь почти правду. С некоторыми недоговорками. — Страх — естественный спутник перемен, — в его тоне звучит такая идеально подобранная, бездонная доброта, что у тебя сжимается желудок. Это как если бы тебя обняли руками, вылепленными изо льда. Или это просто нервы? — Но Основатель — милосердный человек. Он поможет тебе найти покой. Дай ему шанс. Ты ловишь себя на том, что почти готова кивнуть, поддаться этому гипнотическому спокойствию незнакомца. Внутри всё кричит о ловушке, но для роли нужно сыграть уязвимость. Ты выдыхаешь, и твои плечи слегка опускаются, будто под тяжестью его слов. — Спасибо... — вырывается у тебя шёпот, полный благодарности и надежды. — Я постараюсь. — О, я уверен, что у тебя всё получится, — мужчина снова издаёт тот же лёгкий, хрустальный смешок. Звучит как ободрение. Почему же тогда по спине бегут мурашки? — Надеюсь, наша встреча не заставит себя ждать. Мужчина не ждёт ответа. С лёгким, едва заметным движением, похожим на прощальный жест, он разворачивается и уходит абсолютно бесшумными шагами. Ты стоишь неподвижно ещё несколько минут, вдыхая ночной воздух и пытаясь унять дрожь в коленях, которая уже совсем не наигранна. Вернувшись внутрь, почти сразу натыкаешься на того пожилого мужчину. Он стоит в нише, будто никуда и не уходил, и смотрит на тебя своим безразличным взглядом. — Вы опоздали. Милостивый Основатель не любит, когда его заставляют ждать. Но он всё же согласится вас принять. — в голосе — лёгкий укор, но не более. Ты лишь киваешь, следуя за ним. На этот раз путь кажется знакомее. Он приводит к огромным, искусно расписанным двустворчатым дверям. На них изображён цветущий сад, а в центре — фигура человека с распростёртыми объятиями, чьё лицо скрыто нимбом из золотых лучей. — Дальше — сами. Не забывайте о почтительности. И твой провожатый отступает назад, растворяясь в тени коридора. Ты остаёшься одна перед этим монументальным полотном. Глубокий вдох. Собирая свою волю в кулак, стучишь. Короткое «Войдите» звучит из-за двери. Толкаешь тяжелую дверь. Внутри — просторный кабинет, погружённый в полумрак. Воздух густой от аромата дорогих благовоний. Источников света всего два: жаровня, в которой потрескивают поленья, и массивный серебряный канделябр на низком столике. Взгляду трудно привыкнуть к полумраку, но ему сразу удаётся выцепить из него лицо... недавнего знакомого. Тот самый мужчина из сада. Теперь при ярком свете огня его красота кажется почти сверхъестественной. И та же тёплая, ободряющая улыбка играет на его губах. Но теперь-то ты видишь её иначе. Улыбка не достигает его глаз. Они остаются двумя бездонными озёрами спокойной, ледяной воды. Делаешь несколько шагов вперёд и опускаешься на колени, склоняясь в низком, почтительном поклоне. Голова кружится. — А ведь правду говорят — если очень на что-то надеешься, оно обязательно сбудется, — с губ Основателя слетает смешок — Похоже, мои надежды оправдались даже быстрее, чем я предполагал. — Р-рада нашей встрече, Милостивый Основатель. Я Т/И Т/Ф, — говоришь, и голос звучит немного сипло от волнения. Следом слышишь лёгкий шелест одежды. Основатель подошёл ближе, его тень накрыла тебя почти полностью. — Пожалуйста, не стесняйся, — голос льётся, как мёд, ласковый и обезоруживающе искренний. Мужчина наклоняется, и его палец под твоим подбородком заставляет поднять голову. Прикосновение холодное, несмотря на тепло в комнате, — Церемонии здесь только мешают искренности. Позволь нам сразу стать ближе. Зови меня просто Доума. Встречаешься с ним взглядом и быстро опускаешь глаза, изображая смущение и робкую благодарность. На твоих губах — подобранная, застенчивая улыбка. Но внутри всё сжимается в ледяной комок. Этот год обещает быть очень непростым…

Юширо

С самого детства твое тело напоминало хрупкий сосуд, готовый дать трещину от любого сквозняка. С каждым годом стенки истончались все больше, пока в один день не проступила таинственная болезнь, неведомая местным лекарям. Они качали головами, их знания оказывались беспомощными перед загадкой, медленно угасавшей в тебе. Твои родители, люди с несгибаемой волей, не могли с этим смириться. Они исходили всю Японию вдоль и поперек в поисках слухов о целителе, способном на невозможное. И такие слухи действительно нашлись — говорили о призрачном враче, чьи руки творят чудеса, возвращая к жизни тех, кого смерть уже почти забрала. На мгновение в ваш дом вернулась надежда. Но надежда, как оказалось, была столь же призрачной, как и сам спаситель. У него не было ни дома, ни клиники, ни даже имени. Он был словно туман, неуловимый и неосязаемый. Однако твои родители не знали слова «сдаться». Даже когда в твоем сердце уже поселилось отчаяние, они продолжали гореть верой. Их решимость была сильнее стали. И они начали свою охоту. Сначала были те, кого он уже спас. Вы находили их, этих людей, вырванных из пасти смерти, и жадно ловили каждое их слово. Как он выглядел? Как звучал его голос? Где произошло исцеление? Но в ответ слышали лишь одно: «Не помним». Как? Как можно забыть человека, который вернул тебя с того света? Того, кто вырвал тебя из стальных когтей самой смерти? Это было выше твоего понимания. Стена молчания и забывчивости была прочнее каменной. Но вы не останавливались. Расспросы горожан, объявления в газетах с обещанием баснословного вознаграждения, наемные ищейки, бравшиеся за любую зацепку… Результат был всегда один — ноль. Ничего. И в этот момент, словно насмехаясь над вашими усилиями, твоя болезнь нанесла решающий удар. Силы покинули тебя окончательно. Теперь твой мир сузился до размеров постели, а единственным занятием стало вглядываться в узоры на потолке и стенах, пока сознание не начинало расплываться. Лихорадка заставляла мир плыть перед глазами, температура подбиралась к сорока, саднящая боль в горле мешала глотать, а все тело ломило, словно его переехал тяжелый воз. Каждое движение давалось с нечеловеческим трудом. В долгие, мучительные ночи, когда сон бежал от тебя, а ты задыхалась между раскаленными подушками, до тебя долетали приглушенные звуки — тихий, сдавленный плач твоей матери. Ты никогда не слышала, чтобы она плакала. По крайней мере, не при тебе. И если уж этот несгибаемый человек позволял слезам катиться по щекам, это был верный знак. Знак чего-то поистине неотвратимого. И ты знала, чего. На этот раз болезнь победит. Вы оттягивали визит бледноликой госпожи с косой слишком долго, и теперь она сама стучалась в вашу дверь. Казалось, ничто уже не могло изменить этот приговор. Но странно — страха не было. Ты так долго готовилась к этому моменту, что в душе воцарилось пустое, безразличное спокойствие. Смерть — всего лишь сон. Долгий, вечный сон, в котором не будет ни боли, ни усталости. Ты закрыла глаза, смирившись, и погрузилась в ожидание, понимая, что открыть их вновь, скорее всего, уже не сможешь. Темнота. Обволакивающая, густая, бездонная. И по мере погружения в нее твое тело стало терять вес, становясь невесомым, почти несуществующим. Боль, та постоянная спутница, ушла, осталась где-то далеко позади, в другом мире. Это не было похоже на твои представления о загробной жизни. Ощущение было таким, будто ты одна во всей этой бесконечной пустоте. Но это оказалось заблуждением. — Гфу и квак мзно бат токай болизнкной, — донеслось откуда-то из глубин мрака тихое, неразборчивое ворчание. Голос умолк, растворившись в тишине, и ты снова осталась наедине с безмолвием. Время потеряло всякий смысл. Могло пройти несколько минут, а могло — несколько дней. Ты не ощущала разницы. Но вот ворчание возникло снова… и снова ни одно слово не имело смысла, словно кто-то говорил на древнем, забытом языке. Так и продолжалось: таинственный голос то прорезал тишину, то исчезал, оставляя тебя в пустоте. И хотя ты не понимала ни слова, ты начала ждать этих моментов. Ждать, когда безмолвие вновь разрежет это бубнение, ставшее для тебя глотком воздуха в ледяной воде небытия. Оно было твоей единственной нитью, связывающей с реальностью. Иногда голос был почти шепотом, иногда — чуть громче, а иногда пропадал на долгое, тревожное время. Но однажды он начал нарастать. С каждым новым «появлением» фразы становились все громче и отчетливее, и ты чувствовала, что вот-вот, еще чуть-чуть — и ты прорвешься сквозь пелену, поймешь его. И сможешь ответить. — Ну и как можно быть такой болезненной? — наконец-то сознание сумело разгадать этот странный шифр. Слова прозвучали резко, почти раздраженно. — Юширо, так нельзя говорить. Будь терпимее, — отвечает ему спокойный, мягкий женский голос, полный укора. Юширо… Ю-ши-ро. Имя отозвалось в памяти, зацепившись за нее. Неплохое имя. И в тот же миг чувствуешь, как твое невесомое тело начинает тяжелеть, обретая плоть и вес. Голова закружилась, а разум, словно выныривающий из глубоких вод, потянулся к свету. С огромным усилием, сквозь толщу навалившейся слабости, приоткрываешь веки. Все вокруг было размытым и залитым ослепительным светом, резавшим глаза. Пустота исчезла. Сил не было почти совсем, но дикое, отчаянное желание подать знак, доказать, что ты здесь, что это реально, заставляет тебя пошевелить губами. — Хм-м… М-м-м, — только этот невнятный стон и вырвался наружу. Собираешь остатки воли в кулак, пытаясь облечь мысль в слово. — Х-м-м… Я… Т/И-и…