Вся правда о принцессах

Вся моя жизнь состояла из мраморной ванны, в которой меня натирали мочалкой до мозолей, роскошной спальни с видом на «таинственную» даль, и огромного пыльного шкафа, в котором хранился ещё букварь моего прадедушки. Именно этот букварь мне дали в три года, вместо фарфоровой куклы в чудесной шляпке.       Моим воспитанием занималась бабушка. Она считала, что рождение человека — не случайное явление, оно происходит только лишь ради развития науки. Такой позиции бабушка придерживалась потому, что из поколения в поколение женщины передавали друг другу свои знания, и никогда не встречали «иных».       Покидать свои владения мне строго запрещалось, как и всем девочкам. Когда им исполнялось восемнадцать, их отдавали замуж, якобы уже «подготовленных к охране очага». Я никогда не понимала, что значит «хранить очаг», но бабушка говорила, это обязанность каждой взрослой девушки и женщины.       Бабушка не хранила очаг уже лет двадцать, с тех пор как умер дедушка. Я не могла определить, что думает насчёт этого моя мама, но всегда чувствовала странное напряжение, если она и бабушка находились в одной комнате.      Ночью я могла себе позволить настежь открыть окно, высунуться и поглядеть вниз. Когда бабушка так делала, она клала руку на грудь и у неё поднимались плечи. Я же испытывала такое чувство, которое нельзя испытать от чтения огромной энциклопедии про разновидности инфузорий-туфелек в три часа ночи под керосиновой лампой.        У нас в замке часто происходили  балы и торжественные мероприятия, как подобает приличному обществу. Каким-то чудом я подхватила насморк, отчего бабушка, после долгих споров с мамой, посадила меня на карантин. Все мероприятия происходили на первом этаже, потому что там была самая большая площадь для пышных юбок принцесс.      Мой карантин длился две недели, и за три дня до его окончания Офелия ||| выходила замуж за мужчину, похожего на портрет моего дедушки. Офелия казалась мне очень милой, я ценила её присутствие из-за того, что со мной редко кто разговаривал. Но в тот день её улыбка создавала поразительные ямочки на щеках гораздо реже. «Портрет моего дедушки» часто касался руки Офелии, тихо говоря с ней.    Крутясь между танцующих пар, я увидела незнакомую девочку. Она стояла у столика с канапе, рассматривая огромный портер на стене в холле. Я подошла к ней. — Ты же та девочка, Клементина-Александра-Габриэлла |V...— она прервалась, будто думала над правдивостью своих слов. Я сдвинула брови: так официально меня ещё никто не называл, кроме учителей и бабушки. Имя Габриэлла я слышала впервые и не была уверена, что оно присвоено мне. — Меня зовут просто Клементина. А тебя? — Элли Уилсон. Моя мама говорит, что когда я вырасту, то стану королевой, и все будут восхвалять меня. — Элли Уилсон говорила это без огонька в глазах, какой бывает, когда хочешь стать королевой. У неё были голубые глаза, похожие на васильки в нашем саду, длинные белые локоны, и необычное платье, вышитое рюшами. Она посмотрела на меня, улыбнулась, вдруг показала язык, и убежала в толпу. А я так и застыла на месте, вспоминая слова бабушки о дурном тоне.