Поцелованные солнцем

В старинном английском городке Винчестер, что в графстве Хемпшир, стоял ясный и погожий день: солнце задорно припекало, и тепло было почти как летом, хотя сентябрь уже перевалил за середину. Эл Лоулайт, меланхолично жующий липкие ириски из пакетика, плёлся в хвосте оживлённо галдящей группы учеников — воспитанников приюта Вамми для одарённых детей, — которых учителя, несмотря на солнечный субботний день, отправили на экскурсию в музей. — Лучше бы на речку пошли! Такая жара! — пожаловался Билли Канингс своему другу Фреду МакКиннону. — Дался им этот музей! — поддакнул Фред. — Сто раз уже там были. Я скоро сам смогу экскурсии проводить. Это был тот редкий случай, когда Эл разделял мнение большинства. Винчестер был небольшим городком и мог похвастаться лишь несколькими достопримечательностями. В их число входил и музей полка Королевских зелёных стрелков, куда сейчас направлялись дети в сопровождении учителя истории. К своим одиннадцати годам Эл успел побывать в этом музее восемь раз, и это при том, что воспитывался в доме Вамми не с рождения. По мнению Эл, гораздо эффективнее было бы провести выходной день в приюте и позволить всем заниматься своими делами. Он бы, например, с радостью занялся дифференциальными уравнениями вместо этой глупой, как её называли учителя, социализации. Странные взрослые почему-то полагали: если они поместят человека, предпочитающего одиночество, в толпу, то он как по волшебству станет душой компании. Если честно, в приюте Вамми учились и более замкнутые воспитанники. Например, Миранда. Эл повернул голову вправо и посмотрел на бледную девочку в огромных очках. Миранда сочиняла великолепные стихи, даже на общебританском конкурсе однажды взяла первый приз. Учительница литературы, мисс Грант, прочила ей Медаль Карнеги, а то и Королевскую золотую медаль за поэтические достижения. Эл не удивился бы, если бы так и случилось — в дом Вамми брали только очень одарённых детей — но, несмотря на литературный талант, Миранда была очень не уверена в себе. По большей части сидела в уголочке с чрезвычайно скорбным видом и ни с кем не разговаривала. Эл выбирал одиночество осознанно. Для него не составляло труда заговорить с кем-либо, но чаще всего он не видел в этом необходимости. Книги и научные передачи могли дать ему намного больше полезной информации, чем люди. Из ровесников мало кто тяготел к царице наук так, как Эл Лоулайт. Он научился считать раньше, чем говорить. Цифры, формулы и графики завораживали его. Если уж на то пошло, то Эл с куда большим удовольствием социализировался бы с Карлом Гауссом или Пьером де Ферма, чем с тем же Билли Канингсом. К сожалению, мнение одиннадцатилетних математических гениев при выборе досуга на выходные не учитывалось. Так что и Эл, и остальным его собратьям по экскурсионному несчастью пришлось тащиться в выученный уже наизусть музей полка Королевских зелёных стрелков. Посетителей в музейных залах толклось предостаточно. Войдя в душное темноватое помещение, Эл сразу же пожалел, что не прикинулся с утра больным. В основном тут были туристы: взрослые изучали историю знаменитого английского полка, рассматривали картины и фотографии, изображающие батальные сцены и портреты героев прошлого; а дети в восторге примеряли военную форму и фотографировались со старыми ружьями. Кто-то любовался выполненными с потрясающей точностью моделями военных кораблей и сияющими золотом медалями. Мистер Хантерс, учитель истории, выстроил своих воспитанников в ряд и завёл нудный рассказ о блестящем прошлом полка. Эл слышал всё это уже тысячу раз, а запомнил ещё с первого, так что принялся оглядываться в поисках более занимательного зрелища. И оно довольно быстро отыскалось. У диорамы, изображающей битву при Ватерлоо, стояли мальчик и девочка. Они заинтересовали Эл, потому что сильно выделялись из общей массы своей экзотической внешностью. Несмотря на каштановый цвет волос, они были явно азиатского происхождения. Корейцы? Или, может быть, японцы? Иностранцы в Винчестере отнюдь не были редкостью — туристы толпами приезжали поглазеть на знаменитый собор, да и другие достопримечательности вниманием не обделяли. Но эти ребята не походили на типичных туристов в шортах с тяжёлыми рюкзаками и картами под мышкой. Одеты оба были строго: в тёмно-синих пиджаках и белых рубашках, мальчик — в брюках со стрелками, девочка — в плиссированной юбке. Тёмно-каштановые волосы девочки, наверное, с утра были уложены в красивую причёску. Сейчас же отдельные прядки выбились из косы и торчали во все стороны, придавая ей диковатый вид. Карие глаза горели от радостного возбуждения, на щеке у девочки красовался свежий след от ручки, а кожа вокруг покраснела — видимо, она пыталась стереть синюю полоску. Всё время, что Эл смотрел на них, девочка и пары секунд не простояла на месте — бегала кругами вокруг мальчика, брата, предположил Эл, как заведённая. Мальчик же выглядел так, будто сошёл на бренную землю прямо с рекламного плаката престижной школы-пансиона. Его волосы были значительно светлее, чем у сестры, и идеально уложены. На ботинках ни пылинки, на брюках и пиджаке ни складочки. Правильные, почти античные, черты лица — Эл видел такие в учебнике по истории искусств. Он что-то терпеливо отвечал тараторящей сестре, но его глаза не отрывались от диорамы — похоже было, что знаменитая битва заворожила его. Эл заметил, что мальчика утомляет гиперактивность младшей сестры, но он не хочет ей этого показывать. Устав уговаривать брата сдвинуться с места, девочка махнула на него рукой и убежала в сторону примерки исторических костюмов одна. Мальчик же остался стоять перед диорамой. Эл решил подойти к нему и выяснить, откуда они. До него долетали обрывки их фраз, но языка он не узнавал. В любом случае это знакомство обещало быть интереснее, чем надоевшая лекция по истории. Воровато оглянувшись на учителя, Эл обогнул диораму с другой стороны и подошёл к мальчику. Посмотрел для приличия сначала на множество раз виденную диораму Ватерлоо, а потом спросил: — Ты говоришь по-английски? Мальчик перевёл на него удивлённый взгляд и высокомерно ответил, откинув со лба длинную чёлку: — Разумеется, говорю. Я не турист, мы живём в Винчестере. В его речи проскальзывал лёгкий акцент, но Эл так и не смог определить, из какой он страны, и решил спросить напрямую: — Но вы же откуда-то приехали, да? Ты и твоя сестра. — Из Японии, два года назад. Ты тоже живёшь здесь? Я раньше не видел тебя. — А ты запоминаешь всех, кого встречал? — усмехнулся Эл. — Ты… — мальчик помедлил, формулируя мысль, — отличаешься от других. Я бы тебя точно запомнил. Эл окинул себя быстрым взглядом. На собственный вкус, он выглядел совершенно обычно: свободные джинсы, джемпер и кеды. Может, этот мальчик с рекламного плаката имеет в виду, что стоптанные кеды надеты на босу ногу? Или то, что Эл опять забыл расчесаться, и поэтому отросшие за лето густые чёрные волосы стоят дыбом? Или он имел в виду иссиня-чёрные круги под глазами из-за ночных бдений в библиотеке? Как ни ругали Эл учителя, он очень часто читал по ночам в библиотеке или у себя в комнате, потому что в это время в доме Вамми было тихо, и можно было спокойно углубиться в книгу. Но, на взгляд Эл, он сам смотрелся уместнее в этом музее, чем этот мальчик из Японии. Тот как будто собирался на собеседование в офис — Эл помнил, как один из учителей в доме Вамми, мистер О’Брайан, долго примерял галстук перед зеркалом в учительской перед тем, как пойти на такое собеседование. Эл хотел спросить его об одежде, но мальчик неожиданно выпалил: — Что ты думаешь о Наполеоне? Он наклонил голову в ожидании ответа. Его глаза заблестели, выдавая азарт — было заметно, что его волнует эта тема. — Думаю, что он был хорошим политиком и отличным стратегом, но его непомерные амбиции вышли ему боком, — ответил Эл. — Непомерные амбиции? Бровь мальчика взлетела вверх, и Эл решил, что он не понял сложную иностранную конструкцию. — Я имею в виду, он хотел слишком многого… — принялся объяснять он, но мальчик нетерпеливо махнул рукой: — Я знаю, что это означает. Но разве он не был человеком выдающегося ума? — Был, — признал Эл. — Так разве выдающийся ум не даёт человеку право на управление массой гораздо менее умных людей?! Это ведь для их же блага. — Это тоталитаризм, — ответил Эл. — Не могу сказать, что я его одобряю. — Почему? — Потому что человек, в чьих руках сосредотачивается огромная власть, рано или поздно начнёт этой властью злоупотреблять. Мальчику этот ответ явно не понравился. Он сердито насупился и отвернулся обратно к диораме Ватерлоо, сложив руки на груди. В воздухе повисло напряжённое молчание. Мальчик из Японии обиженно сопел, и Эл не знал, добавить ли что-то или лучше молча уйти. Он уже собрался было вернуться к своей группе, но в это время к ним подбежала сестра мальчика и, заметив Эл, замерла в нерешительности. — Привет! — сказал ей Эл. — Привет! — ответила девочка. — Ты друг Лайта? — Вот ещё! — презрительно фыркнул, по всей видимости, Лайт. Девочка недоумённо покосилась на рассерженного брата и спросила нового знакомого: — А как тебя зовут? — Эл. На самом деле Эл с рождения носил претенциозное имя Ланселот, которое от души ненавидел. Он принял предложение мистера Вамми о зачислении в дом одарённых детей на том условии, что никто не узнает его настоящего имени, и все будут звать его просто Эл — по первой букве. — А меня зовут Саю. А брата — Лайт. Он уже взрослый, ему целых одиннадцать лет, а мне пока восемь. А тебе сколько, Эл? — затараторила девочка. Она говорила по-английски хуже брата, вместо «Эл» у неё получилось «Эру», и предложения она строила не совсем верно, но компенсировала это энтузиазмом. — Мне одиннадцать, — ответил Эл. — Ого, как Лайту! — обрадовалась Саю и дёрнула брата за рукав пиджака. Тот скептически пожал плечами и даже головы не повернул. Мол, какая разница, сколько вам лет, если ваши взгляды не совпадают с моими. — А «Эл» — это прямо одна буква? — Да, — кивнул Эл. Это вопрос ему задавали часто, и он успел порядком надоесть. Но всё же быть человеком-буквой было в сто раз круче, чем именоваться Ланселотом. — Обалдеть! Как это родители назвали тебя одной буквой? — Саю! — одёрнул её брат. — Это невежливо. И, вообще, оставь его в покое. Ему уже наверняка пора идти. — Извини, — послушно сказала Саю и тут же выпалила: — А где твои родители? Эл пожал плечами: — Они давно умерли. Саю прикрыла рот ладошкой и пробормотала: — Ой! Прости, пожалуйста, я не хотела! А с кем ты тогда здесь? — С учителями и классом. Я из дома Вамми, слышала про него? Лайт, моментально позабыв о своей обиде, развернулся к Эл и шокированно выдохнул: — Ты из приюта для одарённых детей? Там же только гении учатся! Эл кивнул и усмехнулся: — А ты снова со мной разговариваешь? Лайт призадумался, но любопытство всё же победило гордость, и он протянул Эл руку со словами: — Меня зовут Лайт. — Я — Эл, — представился Эл, пожимая его руку. — Ну ты и так это слышал. Возвращаясь к нашему разговору, я считаю, что люди должны использовать блестящий интеллект с более высокими целями, чем захват власти. — Например? — Лайт выглядел заинтригованным. — Например, для науки. Армия Наполеона не стоила бы и пенса, если бы не достижения технического прогресса. Кто, ты думаешь, придумал и изготовил для них оружие? — С этим я спорить не стану. Но он был великим полководцем и политиком. Всё-таки не оружие там сыграло решающую роль, а его таланты! У меня дома есть его биография, он был потрясающим человеком, ему подчинялся почти весь мир! Он допустил всего одну ошибку, которая позволила его врагам — заметь, только сообща и только со второго раза — расправиться с этим великим гением. Эл смотрел на Лайта и диву давался: только что этот мальчик выглядел высокомерным скучающим снобом, а лишь только речь зашла о кумире, он моментально преобразился. Яркие живые глаза заблестели — под светом музейных ламп они казались янтарными, как у тигра — щёки раскраснелись, сам он отчаянно жестикулировал и торопился побыстрее высказать всё, что думает. Будто плотину прорвало. Его акцент сразу стал заметнее, как у сестры. Они обсуждали наполеоновские войны ещё минут двадцать, потом перешли на двадцатый век, и оказалось, что познания Лайта в европейской истории куда глубже, чем у самого Эл. Собственно, Эл изучал историю только как один из школьных предметов, поскольку он никак не коррелировал с любимой математикой и вообще казался не слишком полезным для жизни. Что ему с дат рождений каких-то королей, дворцовых интриг и чьей-нибудь важной речи? Единственное, чем его интересовала история — это изобретения и знаменитые учёные. Но ему удалось поразить нового знакомого познаниями в баллистике — здесь как раз требовался математический расчёт, и Эл ради интереса рассчитывал траектории полёта пуль из пистолетов различного калибра, ружей и даже пушек времён Первой мировой. — Ты бы хотел заниматься изготовлением оружия? — спросил Лайт, внимательно выслушав длинный монолог Эл о баллистических экспериментах. — Нет, вряд ли, — без раздумий ответил тот. — Потому что оружие убивает людей, да? — вклинилась Саю, которой давно не терпелось вставить словечко. Она уже пританцовывала на месте от скуки и долгого нахождения на одном месте. Лайт прищурился, тоже ожидая ответа. Эл пожал плечами и ответил честно: — Нет, не поэтому. Просто, по-моему, мой мозг можно использовать для решения более каверзных задач, чем то, как проще убить человека. — Какой ужас! — сказала Саю, а Лайт понимающе хмыкнул. К удивлению Эл, Лайт рассказывал об истории намного интереснее мистера Хантерса, все лекции которого сводились к сонно-бубнящему «В одна тысяча каком-то там году была принята первая британская писаная конституция под названием, которое вы всё равно не запомните, отличительной особенностью которой является что-то там…» Короче говоря, обычно всё заканчивалось тем, что Эл решал на уроках истории любимые уравнения, чем нередко зарабатывал нагоняй от преподавателя и сурово-добродушное покачивание головой от мистера Вамми — основатель приюта никогда не мог сердиться на Эл по-настоящему, и тот беззастенчиво этим пользовался. А вот Лайта слушать было интересно. Обретя в лице Эл благодарного слушателя, задающего умные вопросы в нужный момент, он говорил так вдохновенно и убедительно, что Эл пришла в голову дурацкая мысль — этот мальчик тоже смог бы повести за собой миллионы. Как Наполеон. Как многие любимые им исторические личности, которые были в большинстве своём жестокими диктаторами, но Лайта это ни капельки не смущало. Изобретателей и первооткрывателей Лайт, впрочем, уважал не меньше — они, по его словам, делали мир лучше для современников и потомков. Много позже Эл не раз прокручивал в голове этот их самый первый разговор. По прошествии времени детали уже позабылись, стали размытыми и нечёткими. Но сам Лайт помнился отчётливо: дерзкий, энергичный, сияющий внутренним светом. Мимо них проходили и другие посетители музея, многие останавливались послушать Лайта, но он будто не замечал их. Всё его внимание было сконцентрировано лишь на новом друге. Тогда Эл впервые ощутил это необычное чувство единения с кем-то. Лайт был первым и единственным в жизни Эл человеком, которого нельзя было заменить книжкой. Тогда Эл не понял, в чём дело, но позже осознал — Лайт был таким же, как он сам. Рождённые в разных частях планеты, дети разных культур, воспитанные практически в противоположных условиях, они, тем не менее, даже в толпе людей чувствовали только друг друга. В тот день в переполненном душном музее между ними протянулась невидимая цепь взаимопонимания, звенья которой, идеально подойдя друг другу, соединились. Неизвестно, сколько времени прошло вот так — в оживлённых спорах и самых интересных в жизни лекциях, но этого времени оказалось достаточно, чтобы отсутствие Эл заметили в группе. — Эл! — окликнули его сзади. — Тебя зовёт учитель. К троице у диорамы Ватерлоо подошёл Бейонд Бёздей. Если бы в доме Вамми проводили конкурс на самого чудаковатого воспитанника, то Бейонду несомненно достался бы в нём гран при. Сам по себе мальчик казался обыкновенным, но вся штука заключалась в том, что Бейонд копировал Эл. Они оба были худыми брюнетами с большими тёмными глазами, но Бейонд стремился довести это сходство до абсолюта. Он носил такую же одежду, не стригся, сутулился, не спал ради синяков под глазами, подражал манере речи Эл, его походке и жестам. Казалось бы, это должно было льстить, но на самом деле раздражало. Бейонд был умён, и математика ему тоже давалась легко, но Эл не нравилось повсюду встречать свою тень. — Сейчас приду, — кивнул он Бейонду, и тот, подозрительно оглядев с ног до головы Лайта и Саю, отошёл к группе детей из дома Вамми. — Твой брат? — спросила Саю. О, да. Так считали многие, ведь поразительное сходство Эл и Бейонда бросалось в глаза. — А мне кажется, вы не родственники, — заметил Лайт. — Он выглядит как фанат, подражающий кумиру. Но у вас разная форма лица и ещё глаза. У него глаза… ммм… необычные, — неловко закончил он, явно имея в виду что-то другое. — Ты прав, — улыбнулся Эл. — Бейонд мне не брат. И да, он почему-то решил мне подражать чуть ли не с первого дня знакомства. — А Бейонд — это тоже настоящее имя? — снова встряла Саю. — Звучит как предлог. — Настоящее. Ну, или, по крайней мере, это то имя, под которым он поступил в дом Вамми. Он сам, правда, всех просит называть себя «Б», — Эл вздохнул и закатил глаза. — Чтобы иметь имя из одной буквы, как ты, — догадался Лайт. — Именно так. Прощаться с Лайтом совсем не хотелось, но мистер Хантерс уже буравил сбежавшего ученика своими злобными чёрными глазками из-под кустистых бровей, так что Эл с сожалением сказал: — Мне надо идти. — Мы же увидимся ещё? — быстро спросил Лайт. — Я бы этого хотел, — улыбнулся Эл. — Но меня вряд ли выпустят одного из приюта без присмотра взрослых. — А ты приходи к нам в гости! Мама с папой будут тебе рады, — горячо проговорила Саю. — А можно? — спросил Эл у Лайта. — Было бы здорово, но, если честно, я не знаю, получится ли, — грустно сказал Лайт. — Наш отец… ну, он не очень любит, когда в доме гости. Хотя, знаешь что? Давай спросим у мамы, она тут, в музее. — он повернулся к сестре. — Саю, позови маму. Саю сорвалась с места и ринулась в зал с медалями. Буквально через минуту она уже вернулась, таща за собой невысокую женщину с добрым лицом. — Здравствуйте! — поздоровался с ней Эл. — Здравствуй! Меня зовут Сатико Ягами, а тебя? — она говорила с сильным акцентом и медленнее своих детей подбирала подходящие английские слова. — Эл Лоулайт. — Он из дома Вамми, а ещё он друг Лайта, — тут же раскрыла все карты Саю. — Друг? — Сатико удивлённо посмотрела на сына. — О, Лайт, я так рада, что тебе удалось завести друга! А то всё время один ходишь! Ты пригласил его к нам? — Как раз и хотел узнать, можно ли. — Можно, конечно! С отцом я всё улажу, не волнуйся. Она потрепала Лайта по волосам, отчего тот поёжился и недовольно буркнул: — Мам, не при посторонних! — Лайт на самом деле любит, когда его гладят по голове, но считает себя слишком взрослым для этого, — доверительно сообщила Саю на ухо Эл так, чтобы брат её не услышал. Эл отвернулся, чтобы скрыть улыбку: с такой сестрой, как Саю, надо держать ухо востро, а то все секреты разболтает и глазом не моргнёт. Миссис Ягами продиктовала Эл домашний телефон и адрес, чтобы тот смог навестить их, и японская семья направилась к выходу из музея. Лайт обернулся, на прощание помахал Эл и сделал знак рукой «Позвони мне». Эл кивнул и помахал в ответ.