После смерти

      Как вы это говорите по-французски?       Себастьян мог долгое время оставаться спокойным, а потом вспыхнуть из-за мелочи. Поначалу мне казалось, что он поймал меня в ловушку — закрыл банке, как беспомощную блоху, в банке под названием Санта-Моника, а сам исчез. Люди с неуместными аристократичными манерами и пристальным взглядом сверху вниз непременно получали от меня пренеприятный ярлык. Я решил, что этот ЛаКруа — сноб, радостно раздающий распоряжения во все стороны.       Сноб, не понимающий потребностей своего народа.       Сноб, которого стоит слушать разве что вполуха и исключительно под угрозой получить по шее. Если же внимать каждому его слову, рискуешь добровольно отдать ему свои мозги на промывку — их этому учат.       Их. Да, их всех.       Я никак не выделял этого ЛаКруа среди прочих. Такой же, как и все, кого я встречал до обращения. Поэтому я быстро принял позицию анархов — вечное бунтарство казалось мне более привлекательным, чем служение плащу. Даже если они не имели конкретной цели и сами не понимали, чего хотят.       Если мистер Родригез позволит мне закончить…       Чанк сказал:       — Конечно, мистер ЛаКруа ждёт вас.       После этих слов я увидел своего благодетеля. Прошло всего несколько ночей, но я уже успел соскучиться в своей банке и решил пробить крышку, назвав таксисту щедро предоставленный мне Меркурио адрес. Его взгляд был точно таким же, как и в тот день, когда я смотрел на это лицо из-под огромного меча Шерифа, занесённого то ли над моей головой, то ли над её.       Не над моей.       Это лицо.       Это его «к сожалению», «тем не менее», эта сраная выправка перед сутулым и неряшливо выбритым мной. Мы будто разговаривали на разных языках — наверное, поэтому он долго молчал после моих реплик, глядя всё тем же острым холодным взглядом.       Как вы это говорите по-французски? Ты хоть раз кому-нибудь говорил?       Рик, ты слишком много болтаешь.       Себастьян…       Анархи называли меня псом, а я отнекивался, как пятилетний ребёнок, разве что только не топал ногами. Да, я пёс.       Моя цепь свисает с шеи и гремит, волочась за мной следом, только никто больше её не слышит. Когда-то её крепко держала рука, фаланги которой были чуть короче моих, и она же давала мне пощёчины. Всего пару раз.       Они уже не так отчаянно проклинают ЛаКруа, как в первые годы после…       дурак ты должен был прикончить меня       Я дурак, я должен был прикончить нас обоих. Можно было догадаться, что несчастная мумия уже давно заменена чем-то более разрушительным. Можно было догадаться, что несчастная мумия — лишь одно из желаний бывшего офицера армии Наполеона, покинутого всеми.       он говорит мне рик тебе не подходит твой клан ты всё решаешь силой как какой-то плебей       Мы никогда не были близки с ЛаКруа настолько, чтобы он раскрывал мне что-то о своей прошлой жизни, но я и так знал. Что-то мне нашептали малкавиане, а что-то я сам чувствовал. Должно быть, меня покусал не чистокровный тремер, если такое вообще возможно.       Однажды я дрался со своей точной копией, и эта тварь разрубила меня серпом от плеча до самого сердца — буквально до боли знакомый коронный удар. Увидев меня после такого бурного свидания, бедняга Чанк визжал, как будто хотел выразить всю мою боль за меня, но всё же дрожащим пальцем нажал на кнопку и пропустил меня к лифту. Каким бы мягкотелым этот чудак ни был, он всё-таки прожил больше половины жизни в Санта-Монике, а подобный факт из биографии даёт о себе знать. Моя рука почти отделялась от тела, а ноги подкашивались от усталости и жажды.       О боже!       Я всего лишь принёс очередной мячик, который ЛаКруа кинул в куст с колючей проволкой. Отчаянный пёс с большим собачьим сердцем, но без мозгов. Себастьян впервые заламывал пальцы — совсем как живой человек, почувствовавший нечто сложное внутри себя. Сложнее, чем жажда власти или крови, которые даже не были чувствами. Он приказал мне лечь перед ним и запретил вставать — я усмехнулся, понимая, что ему всё ещё не хочется пачкать свой дорогой диван дешёвым мной. Лужа крови быстро растекалась, подбираясь к столу.       ne meurs pas rick ne meurs pas NE MEURS PAS       На секунду приоткрыв глаза, я увидел колени в чёрных брюках, нещадно брошенные в лужу проклятой вампирской крови. Он упал в эту лужу рядом со мной, рухнул в неё всем телом, всё ещё ломая пальцы, и шептал что-то на языке из своей прошлой жизни.       je me hais mon dieu       Мне нравилось, когда он терял над собой контроль, и потому я пытался улыбнуться, но мышцы на лице перестали слушаться. Он наклонился ко мне и схватил меня за затылок, глубоко вдохнул, а затем сказал, что чувствует запах гари.       шериф он пахнет смертью я думаю он умирает боже рик я просил тебя быть осторожным       Мне уже почти не было больно, потому что я увидел, как плачет Снежный Принц, и хотел рассмеяться, но не мог. Хотел вскочить и закричать, что разыграл его, будто нам было по семь, и получить сердитый толчок, но это был не розыгрыш. Снежный Принц плакал без слёз — его глаза краснели, а ладони всё никак не могли оторваться друг от друга, будто бы в неверии растирая мою кровь. Интересно, заламывал ли он свои руки так же, как сейчас, когда умирал его сир.       Его ненаглядный сир. Его-то точно положили бы на диван, и он залил бы обивку своей прекрасной кровью благородного вентру.       ЛаКруа был совсем молодым мальчиком, когда его отправили на войну.       Вырастили, обучили, а потом отправили на войну. Бум, бах, пиф-паф.       Каша на завтрак, печенье на полдник. Светловолосый мальчик с ровным пробором на голове. Коленями на горох за плохие отметки. Прекрасная учёба, никаких игр с ребятами после школы — слишком слабое сердце.       А потом на войну.       Врач говорил, что у Себастьяна малокровие, выписывал железо и молоко. Мать лечила мальчика строго по рецепту, тратя кровно заработанные гроши на лекарства. К июлю Себастьян был уже совсем здоров и не так бледен. Слава богу, теперь-то всё точно будет хорошо!       Левой, левой.       Высочайший народ выходит!       Тираны, сойдите в могилу!       Возможно, его сир просто не хотел оставлять тело на вражеской территории. ЛаКруа мог закончить свою историю там, и он никогда бы не захотел завести пса.       Как вы это говорите по-французски?       Следующей ночью холодные глаза Себастьяна смотрят на меня так, как будто он никогда не сидел на полу, измазанный моей кровью. Теперь его невозможно напугать — он уже видел меня при смерти, он уже выбрал, какую маску наденет в следующий раз, когда я буду умирать, чтобы не выдать своё настоящее лицо.       Я никому не говорю таких слов.       ЛаКруа мог закончить свою историю там, на поле боя, если бы не его сир. И мы никогда бы не встретились.       И я был бы счастлив.