Переполох в курятнике

      Они оказались в кабинете Директора, и в глаза сразу бросились необычные приборы и множество картин. Но не было времени отвлекаться на них. С той секунды, как в поле зрения Рона попал Дамблдор, сидящий в кресле за письменным столом, началась пьеса, в которой он играл главную роль обеспокоенного и ничего не понимающего сына. Нахмурив брови и слегка стиснув зубы, не избегал взгляда директора, а наоборот вглядывался в него, как бы прося его опровергнуть слова Гарри.       Когда Дамблдор спросил о степени травм отца, Рон прикусил внутреннюю часть губы, сильнее нахмурил и задышал немного тяжелее. Директор лишь на секунду остановил на нём сочувствующий взгляд и, повернувшись к картинам, начал разговаривать с их обитателями:       — Эдвард! — властно произнес он. — И вы, Дайлис!       Волшебник с землистым лицом и короткой чёрной чёлкой и его соседка, пожилая ведунья с длинными серебряными локонами, как будто бы крепко спавшие, мгновенно открыли глаза.       — Вы слушали? — спросил Дамблдор. Волшебник кивнул, волшебница сказала:       — Естественно.       — Он рыжий, в очках. Эдвард, вам надо поднять тревогу, позаботьтесь, чтобы его нашли наши люди, — оба кивнули и боком ушли из своих рам, — Эдвард и Дайлис были самыми прославленными директорами Хогвартса, — сказал Дамблдор, стремительно пройдя мимо них к великолепной птице, спавшей возле двери. — Настолько знаменитыми, что их портреты висят во многих важных учреждениях волшебников. Они свободно перемещаются между своими портретами и поэтому могут сообщить нам, что происходит в других местах.       — Но мистер Уизли мог быть где угодно! — сказал Гарри.       — Садитесь, пожалуйста, все трое, — сказал Дамблдор, словно не слыша его. — Эдвард и Дайлис могут на несколько минут задержаться. Профессор Макгонагалл, будьте любезны, вызовите стулья.       Профессор Макгонагалл вынула из кармана халата волшебную палочку и взмахнула ею. Из воздуха возникли три деревянных стула с прямыми спинками. Дамблдор погладил пальцем Фоукса по золотой хохлатой голове. Феникс сразу проснулся, поднял красивую голову и блестящими темными глазами смотрел на директора.       — Нам будет нужно предупреждение, — очень спокойно сказал Дамблдор птице. Вспышка пламени, и феникс исчез. Директор начал ходить туда-сюда, задавая загадочные вопросы со странным прибором в руках. Хотя в контексте Рону было понятно, что он спрашивает о связи Гарри и Волан-де-Морта, но выглядел он, как этакий старый маразматик.       Чем дольше тянулась их посиделка, тем больше Рон начал реально нервничать. В голову приходили всякие комбинации событий в Отделе Тайн. Возможно, Перси наткнулся на убегающую змею и был атакован. А ведь подобное до этого момента даже не приходило ему в голову. Всё казалось таким простым и понятным, как дважды два.       — Дамблдор! — когда Рон уже успел себя по максимуму накрутить, справа под потолком раздался крик волшебника, чьё имя он не запомнил, который снова появился в своей раме, но уже слегка запыхавшийся.       — Какие новости?       — Кто-то поднял ажиотаж в Министерстве, когда я оказался в своей картине, его уже увозили в Больницу Святого Мунго. Я перескакивал в другие картины, но мне не удалось его разглядеть.       — Хорошо, — сказал Дамблдор, — Значит, Дайлис увидит, когда его доставят.       Дамблдор отправил Макгонагалл за близнецами и Джинни, и, пока она не вернулась, Рон с Гарри молча уставились на пустую картину упомянутой Дайлис. Когда директор закончил объяснять произошедшее остальным Уизли, на своём портрете появилась волшебница с серебряными локонами, она села в кресло, откашлялась и сказала: — Да, его доставили в больницу святого Мунго. Пронесли мимо моего портрета, выглядел не очень хорошо. Слышала разговор колдомедиков о том, что он в коме, потерял очень много крови, и вероятность, что он выживет, очень мала.       Не успел Рон осмыслить её слова, как, начиная с затылка, по всей голове распространилась тупая ноющая боль. Казалось, что голову сжало в тиски, в глазах начало двоиться. Мгновенно боль стала колющей. Казалось, что в голову всаживают десятки мелких игл. Рон медленно скатился со стула и схватился за живот, сопротивляясь сильным позывам к рвоте. Хотелось кричать, но из горла не вырывалось ни одного звука. Он пытался замедлить панические глубокие вздохи и выдохи, но совершенно не мог себя контролировать. Когда к нему бросились все присутствующие и начали накладывать всякие заклинания, его организм уже включил процесс торможения, и он начал терять сознание.

***

      Лидия проснулась посреди фиолетового моря, который обуял шторм. В первую же секунду от паники захлебнулась водой и оказалась утянута на дно. Ей с трудом удалось успокоиться и выплыть, но затем мощная волна вновь утащила её под воду. Помощи было ждать неоткуда, но она была и не нужна; даже в прошлой жизни Лидия никогда не была «девушкой в беде», ждущей спасения. Она перестала сопротивляться разбушевавшейся стихии и сосредоточилась на своём сердцебиении; это помогло успокоиться и остановить панику. И это всё, что было необходимо.       Когда она материализовалась на пляже, чуть вдали, стиснув кулаки, стоял Рон, его тело было более прозрачным, чем в прошлый раз, лицо его исказилось яростью и скорбью. Ей было его не жалко, а хотелось лишь убить с особой жестокостью. И она собиралась воплотить это желание немедля. В её руке материализовался клинок.       — За нарушение клятвы ты дорого заплатишь, и я не буду спасать твою семью, даже если они подохнут один за другим, буду с безразличием смотреть и, возможно, даже подтолкну их к гибели.       — Мой отец умирает из-за тебя! — зло выплюнул Рон. В его руках появились огромный меч и щит, и он встал в защитную позу.       — Твой отец умирает из-за твоего придурка брата, — сказала Лидия, выискивая возможность приблизиться и атаковать.       — Если бы ты хотя бы немного переживала за моего отца, то он был бы в безопасности. Было множество возможностей обезопасить его, но ты даже не стала напрягаться, а скинула всё на Перси.       — Возможно, в этом есть доля моей вины, но своими действиями ты подписал себе смертный приговор. Если ещё раз нападёшь на меня, то перестанешь существовать. Посмотри на себя, ты стал менее материальным.       — Я ни о чём не жалею. Тебе было наплевать на моего отца! — зло выплюнул Рон.       — А почему я должна о нём беспокоиться? ОН НЕ МОЙ ОТЕЦ!       После моих слов Рон как-то странно осёкся и кивнул, а затем ещё раз и ещё.       — Ты права, — спокойно произнёс он, — было глупо ожидать от тебя полной самоотверженности. Он не твой отец, и ты к нему ничего не чувствуешь, — из его рук исчезли меч и щит, и он сделал шаги навстречу, но Лидия не собиралась подпускать его близко и начала отходить.       — Клятва сжимает моё сердце в тисках, либо я исчезну, либо мы немедленно сольёмся.       — Ни за что, — отрицательно качая головой, сказала она, — ты думаешь, что после всего, что ты сделал, я вновь доверюсь тебе?       — Я лишь хочу, чтобы ты помогла моей семье. Клянусь их жизнями и своей, что не причиню тебе вреда, добровольно сольюсь и не буду пытаться взять верх во время процесса, если ты поклянёшься, что сделаешь всё, чтобы защитить их.       Что-то было не так. Слишком быстро он успокоился. Подобная клятва полностью обезопасила бы её от любых атак со стороны Рона, всё-таки своей семьёй он явно очень дорожил и не стал бы разбрасываться их жизнями. Но что-то было не так.       — Хорошо, я клянусь, что сделаю всё, что в моих силах, чтобы защитить твою семью, а теперь ты.       Он проговорил слова клятвы, и Лидия позволила ему подойти вплотную. Рон раскрыл объятия, и она нехотя обняла его в ответ и приставила кинжал ему в спину, готовая в любую секунду всадить его прямо между позвонков. Но он не дёргался и никак не пытался саботировать процесс, он добровольно жертвовал своей душой и с каждой секундой становился менее материальным, а она ощущала всё больший прилив сил. Они стояли так долгое время, и когда его силуэт был на грани коллапса, он поднял голову и как-то хитро улыбнулся, и сказал:       — Позаботься о них.       Как только он исчез, локация изменилась, она оказался на кухне, скорее всего в Норе. Её духовное тело начало меняться и уменьшилось, а над ней нависала молодая гигантская миссис Уизли. Сначала Лидия решила, что это последняя ловушка Рона, однако миссис Уизли не атаковала, а просто убирала посуду со стола, но ей всё равно захотелось отойти на безопасное расстояние, но не получилось даже сдвинуть тело ни на дюйм.       Тем временем миссис Уизли, начала мыть посуду; выглядела она уставшей и грустной. Лидию накрыло желание её утешить. Пока она тихо паниковала, её бесконтрольное тело слезло со стула и подошло к матери вплотную, и обняло её за ногу, она лишь измученно улыбнулась и погладила его по голове, чуть намочив волосы.       Затем всё резко переменилось: он стал чуть взрослее и сидел на кресле, и смотрел на игры близнецов; ему очень сильно хотелось поиграть с ними, но они не разрешали и даже разрушили башню, которую он построил. Было так обидно, но плакать было нельзя, иначе мама начнёт на них кричать, а они в отместку будут ещё сильнее издеваться над ним.       Она ненадолго пришла в себя и получила возможность контролировать тело, и с облегчением поняла, что это просто воспоминания Рона, а не какая-то извращённая атака.       Воспоминание вновь переменилось: вся семья собралась в гостиной, Рон сидел на коленях отца, Билл вернулся домой из Хогвартса и привёз ему много сладостей. Он был счастлив и даже поделился с Джинни, так как она его младшая сестра, и мама говорит, что он должен всегда оберегать её и не позволять ей плакать.       С каждым пережитым воспоминанием она всё сильнее погружалась в этот омут, который соединял две совершенно разные личности и души в одно целое. Но она сопротивлялась. Ей не хотелось этих воспоминаний и этой жизни.       Она оказалась у огромного моста, на вид он был шаткий и не вызывал доверия. Лидия подняла голову и увидела на той стороне, свою семью. Отца, мать, пятерых сестёр и племянника. Сначала они улыбались и махали, затем развернулись и начали уходить. Ей хотелось их догнать, но стоило лишь вступить на мост, как он начал рушиться и ей пришлось вернуться, чтобы не упасть в пропасть. По щекам текли слёзы, и сердце казалось разбилось вдребезги. Не было дороги назад. Либо вперед, либо в пропасть.

***

      Рон резко вскочил и дезориентированно уставился на Гарри, Гермиону, Джинни и близнецов, которые сначала сидели вокруг кровати и обеспокоенно подскочили после его пробуждения. Они начали разом задавать вопросы и причём кричали, как будто через Сонорус. Рон закрыл уши и инстинктивно зажмурил глаза, пытаясь хоть как-то защититься от голосовых атак, но это мало помогало.       — Замолчите!       Из-за его крика наступила блаженная тишина, которую прервала Гермиона.       — Рон, ты как?        Он открыл уши и глаза и уставился на неё, затем на всех присутствующих, затем вновь закрыл и открыл глаза. Всё было слишком приближенным. Объективно он осознавал, что они стояли чуть поодаль, но видел их как будто через лупу.       — Скажи ещё что-нибудь, но только шёпотом.       Гермиона странно на него посмотрела, но подчинилась.       — Как ты себя чувствуешь?       Слышимость была очень чёткая, как будто она говорила громко и рядом с его ухом, и Рон мог разглядеть каждую сменяющуюся эмоцию находящихся в комнате, и даже физически ощутить их беспокойство.        Голова резко запульсировала, и он схватился за неё. Окружающие беспокойно зашевелились и начали производить дополнительные шумы, которые увеличивали боль.       — Мне нужно отдохнуть. Оставьте меня одного.       — Но, Рон… — начала Джинни.       — Пожалуйста, у меня болит голова, оставьте меня одного, — твёрдо попросил он.       Они нехотя согласились. И лишь когда они были рядом с дверью, Рон задал мучавший его вопрос:       — Как…отец?       — Он всё ещё в коме, и мама сейчас с ним, — стиснув зубы, ответил Фред.       Рон кивнул, показывая, что понял. Они вышли, и по его щекам потекла слеза, не только от боли, но и от горечи и вины.