ходить по канату и не падать

В бальном зале воцарилась тишина. Тяжелая, ужасающая, всеобъемлющая тишина. Эйс не двигался, пока след продолжал алеть на его щеке. И вот, он всё же повернул голову коротким, резким движением, что сделало его очень похожим на робота. В этот момент девушка сорвалась с места. — Грим! — взревела она, словно дикий зверь, отчего тануки тут же поджал хвост и с жалобным: «Фна?» — побежал за ней. Кот знал, что, когда она в таком состоянии, с ней лучше не спорить. — Ники, — окликнул старосту Шоенхайт. Она остановилась и обернулась, в её глазах плескались волны огня, и Вил готов был признать, что выглядело это довольно угрожающе даже для него. Но он знал, что её праведный гнев был направлен не на него. — В следующий раз бей не по лицу, мне также не нужен мембер с фингалом под глазом, — тихо добавил Вил, и уголки его губ непроизвольно приподнялись. Она кивнула и вышла за дверь. Дьюс стоял у ворот в общежитие Помфиоре. Совсем один, с опущенными плечами и поникшей головой, он бормотал себе что-то под нос. — Вот ты где, — сказала Ники с непринужденной улыбкой, будто бы у неё не были припухшими веки от слёз. — Твои добрые менеджеры принесли тебе попить, — довольно уперев свободную лапу в бок, проговорил Гримм. Она протянула ему бутылку одобренного лимонада, которую Дьюс тут же осушил наполовину. — Ники. Гримм. Простите, что покинул зал для тренировок, — тем же угнетенным голосом ответил после парень. — Если вы, ребят, не выиграете конкурс, я не смогу купить свой тунец, — недовольное ворчание послышалось снизу, а потом недовольное шипение от того, что староста наступила ему на хвост. — Эй, ты чего, девчонка? — тануки обратил раздражённый взгляд, но встретился с не менее грозными глазами. Прикинув свои шансы на выживание, он решил ретироваться: — Ладно-ладно, — кот виляющей походкой скрылся со своим лимонадом вместе. — Гримма совсем не волнуют такие ситуации. Я ему даже завидую… Он упорно старался перевести тему. — Дьюс… — она попыталась хоть что-то сказать, но он перебил её. — Кажется, я сделал нечто глупое. Он специально отвернулся, чтобы не видеть этот её взгляд. Спейд сложил руки на груди и отчаянно впился пальцами в предплечья. — А, черт! Как Эйс и сказал, я тупой и плохо соображаю, поэтому не могу объяснить, что чувствую. Это так печально… — Дьюс! — громче повторила девушка. — Эйс не прав! Ты не тупой, ты очень умный и куда сообразительнее многих. Она положила руку ему на плечо и, не обращая внимания на его удивленное выражение лица, продолжила говорить. — Да и разве так важен интеллект? В тебе ещё так много хороших качеств: ты трудолюбивый, упорный, добрый и умеешь сострадать. Ты один из лучших людей, что я встречала. Я верю в тебя, ты справишься. Со всем. И именно в тот момент, когда на глаза Дьюса уже навернулись горькие и вместе с тем приятные слёзы облегчения, они услышали шаги за своими спинами. — Ваша печаль — это сладостная боль вашей юности, монсеньор Спейд! Эйс смотрел в окно, держась теплой ладонью за горячую щеку, которая до сих пор мерзко саднила, и наблюдал за тем, как она непринужденно болтает с ним. Так, будто бы совсем не она огрела его пару минут назад. — Мы собираемся найти Ники и Дьюса, ты пойдешь с нами? — с привычной лучезарной улыбкой спросил подошедший Калим. — Лицо до сих пор болит, — ответил туз, имея в виду, что он скорее свою собственную подошву сожрет, чем пойдет за этими двумя нестабильными идиотами, которые без причины начинают орать и драться. — Вы, наверное, гадаете, что произошло, монсеньор Траполла. Позвольте вам немного помочь, — проворковал своим мягким голосом Рук, но всё же смог привлечь внимание обиженного. — Она не такая, как мы. В ней нет червоточины. Но она и не невинный ангел. Она нейтральна, словно страна, старающаяся поддерживать дружественные отношения со всеми. В ней равное количество как плохого, так и хорошего. Она словно вечно балансирует на канате, как прекрасный в своей игре со смертью гимнаст без страховки. Именно по этой причине она способна понять всех нас, но именно поэтому она никогда не сможет стерпеть несправедливость. Понимаете? Эйс уже открыл было рот, чтобы возразить, возмутиться, начать оживлённый спор, но Хант его вновь опередил: — Позволю себе заметить, что она ни слова не сказала монсеньору Шоенхайту, в отличие от вас. Подумайте об этом. И оба мага вышли из комнаты, оставив червы наедине со своим захлопнувшимся ртом и перестраивающимся миром с тяжелыми мыслями, давящими на лоб. Как будто бы ему одной щеки недостаточно. «Я не виноват в том, что он тупой. Я не виноват, что она выплеснула свою злость на мне, а не на Виле. Я не виноват… Я не виноват. Я не виноват!» Ему ещё предстояло понять, что именно он сделал не так. Но он не мог перестать смотреть на неё из-за приоткрытой занавески. Она обнималась с Дьюсом и говорила какие-то добрые слова, провожая его куда-то. Он не знал конкретно ничего про то, куда, зачем и почему. Он лишь знал, что маленький росток ревности рос с каждой минутой всё быстрее и быстрее. И теперь его мощный, толстый стебель невозможно было просто задавить или разорвать, выкорчевать из своего сердца. Эйс был так сильно на неё обижен, как никогда прежде. Он не хотел говорить с ней, не хотел её видеть, не хотел даже слышать её отвратный голос. Но почему он тогда не мог оторвать глаз от окна? Почему от того, что она уделяла так много внимания черноволосому придурку, у него так болезненно сжимались все органы, что становилось тяжело дышать? «Какого. Хера?» — спросил себя Эйс.