Мы с Петровичем

На улице холодно и грязь хлюпает под ногами. Я понял, что погорячился. Лучше бы заплакал и закрылся в ванной. И тут слышу крики позади. Оборачиваюсь, Лариска с Петровичем бегут. У Лариски в руках мои куртка и шапка-гондонка, у Петровича — ботинки. Ну я припустил в парк. Там снега побольше, местами даже сугробики. Петрович догнал и мы упали. Лежим, барахтаемся, как молодожёны в постели. Подбегает Лариска, загнанная вся, как скаковая лошадь, и опять выпучивает глаза возмущённо. — Это не то, что ты подумала, дорогая! — кричу ей из-под Петровича. — Мы просто застряли в снегу! Лариска психанула, поджала губы, швырнула прямо в нас куртку с шапкой и потопала назад. Петрович встал, поднял меня, отряхнул, надел шапку и куртку, и мы пошли в бар отогреваться и футбол смотреть. Отогрелись в зюзю, вернулись вечером и завалились на диван спать прямо в одежде и обуви. Проснулись ночью от жуткого холода. Смотрим, лежим голые, без одеяла, и форточка открыта. Петрович вскочил, захлопнул форточку, и мы побежали в ванную. Включили горячую воду и стоим под душем. А уже утро. Лариска тут как тут. Смотрит, сузив глаза, сразу понятно — осуждает. — Дорогая, это не то, что ты подумала. — оправдываюсь и сразу перехожу в наступление. — Говори, зачем форточку открыла и нас раздела? А? Уморить хотела? — Ах так?! — кричит Лариска, — Значит, я ещё и виновата, что проветрила комнату от перегара?! А раздела, чтобы теплового удара не случилось и чтобы диван не пачкали ботинками! Где это видано, в обуви спать?! Ну всё! С меня хватит! Я к маме! И уехала к тёще. Я думал, шутит. Нет, собрала все свои шмотки и побрякушки, в том числе и мои подарки, и укатила. Мы с Петровичем осиротели. Сидим, думаем, чего бы поесть. Была бы Лариска, покормила нас. Хорошо, Петрович готовить умеет. Ей я звоню, спрашиваю, как положено строгому мужу: — Ну что, надумала возвращаться? — А он всё ещё у тебя? — отвечает Лариска вопросом на вопрос и сварливым тоном. — У него имя есть, вообще-то, — говорю я, задетый пренебрежением к Петровичу. — Ну вот он, с именем, всё ещё у тебя? — упрямо продолжает Лариска. — Конечно! Где ему быть? Он мой друг. Он наш друг, но ты, Лариска, не умеешь дружить, как мужики дружат, и постоянно придираешься к Петровичу. — Вот и живи со своим Петровичем! — злится Лариска и бросает трубку. Стали мы жить с Петровичем. Вроде ничего, справляемся, но всё же Лариски не хватает. В квартире стало грязно. Посуду мыть мы моем, вещи свои стираем, а убираться не любим: ни пол протирать, ни подметать в кухне. Я раньше думал, что в квартире само по себе чисто бывает, а оказалось, это Лариска убирала. И мои носки с трусами тоже она складывала на полку в шкаф. Теперь они сиротливо ютятся на стуле. А Петровичевы на другом стуле. Мы с Петровичем ели орешки и смотрели футбол. Скорлупки нападали на пол. Неохота было собирать, и я тихонько задвинул их ногой под диван. Петрович увидел этот лайфхак и стал делать так же. А когда наступил карантин и нам не нужно было ходить на работу, мы с Петровичем совсем одичали. Выходили только за продуктами и мусор кой-какой выбросить. Без Лариски мы могли пить пиво, сколько захотим. И бутылок накопилось — если сдадим, велосипед можно купить. На полу кухни под ногами хрустит, очень аппетитно хрустит. Это скорлупки от орешков. Хрусь-хрусь, будто сухие кузнечики или саранча. Люди едят их. Мы с Петровичем тоже могли бы, если оказались бы на необитаемом острове. Но мы на диване и едим орешки. — Надо вызвать клининговую службу, — говорит Петрович. — Точно, надо. Отличная идея, — отвечаю ему. — Давай завтра с утра и вызовем? — Давай, — Петрович закидывает в рот орешек, «нечаянно» роняет скорлупку на пол и отфутболивает её в угол. Но с утра нас разбудила Лариска. Я долго не мог понять, почему она во сне нереально агрессивная. Ведь она фантом и не должна так больно дёргать за вихры. Я проснулся, но Лариска не исчезала. Только тогда дошло, что это не сон. — Петрович, вставай! — заорал я. — Лариска вернулась! Петрович был не в восторге, но шепнул: — Хотя бы уборку сделает. Лариска побила нас: меня тряпкой, а Петровича — щёткой. Мы боялись её и тихонько, боком убежали из квартиры. Пойдём переждём бурю в баре. Вернёмся вечером, когда в квартире станет чисто, а Лариска успокоится. В баре тихо и полутемно, самое оно для наших потревоженных нервов. Петрович за бокалом благородного пива пожаловался, что у него импотенция начинается. Я испереживался за друга. От этой напасти хорошо помогает бледнокочанная калифорнийская капуста. Но есть проблема — её не достать. Бледнокочанная калифорнийская капуста — эндемик, растёт только на территории резервации индейцев племени коняхо. Они бледнокожих не любят и капустой не делятся. Будем с Петровичем думать, что делать и как помочь ему.