Первый

Очередная ночь на колючей траве. И ладно. Утром он опять проснется продрогший и мокрый, с паутиной между рогов и искусанной шеей. Подумаешь. Все лучше, чем спать на чумазом дереве. Граборг в жизни бы не полез, даже если бы хоть один смелый остроухий рискнул предложить ему дом. Таких не нашлось, конечно. Палатки в военном лагере на пляже отдали семьям, которые отказались путаться с предательской братией, и им крыша над головой была нужнее. Вот почему Граборг сидел теперь под облезлой пальмой, не обращая внимания на праздник, и размышлял, оставят ли его в покое кусачие твари, если он поглубже зароется в хлопья пепла. С поляны неподалеку неслись звуки музыки и смеха — эльфы и огнекровки пели и плясали, учили друг друга танцам, угощали едой, обменивались дарами и шутками. «Пришло время отпраздновать конец разрушениям и порадоваться спасенным жизням!..» Тупые головешки. Остатки демонов все еще прятались на границе, ветер мог в любой момент вернуть пепельные тучи, да и кто сказал, что Мать Инферно уснула навечно? Вместо веселья они должны были точить боевые косы и плести новые защитные плащи. Рубить деревья, чтобы строить копательные машины. Отправлять корабли на материк и покупать там продовольствие на мокрый сезон. Что угодно, только не это нелепое дерганье телами, не эти жалкие кривляния и визги. Граборг рыкнул, и Ашта сочувственно фыркнула. Подставила лоб, когда он потянулся почесать между ушами. Ночь становилась непроглядной, и семьи одни за другими отправлялись в жилую часть джунглей: огнекровки шли за эльфами, которые пустили их на свои деревья. Слабаки. Ничто не заставило бы Граборга подняться в дом к остроухому, лечь в постель, покрытую тряпками. Он не какой-нибудь разнеженный франджипани, он настоящий огнекровка, и ничто, ничто на свете… — Эй, — сказали рядом. Граборг сел прямее. Втянул выпрыгнувшие когти. Он знал этот голос. Он смотрел строго вперед, хоть веселье на поляне мало его волновало. Но вдруг если притвориться, что он ничего не слышал, эльф уйдет? Но эльф продолжал сидеть и… пахнуть?.. Как мог чумазый остроухий продолжать пахнуть цветочной грядкой, если он сражался так же бесконечно много, как Граборг, а спал так же бесконечно мало? Каждый раз, когда Граборг отправлялся в рейд, эльф тащился следом. Прыгал свистящей обезьяной, крутил боевыми ножами так, что воздух вокруг его кулаков превращался в смертоносные облака стали, мельтешил перед носом Граборга своей огненной гривой и сверлил единственным глазом, как спектроскопом. Все это доводило до бешенства и разжигало внутри такое неистовое пламя — ни один демон не имел шанса. Одно хорошо — учуяв остроухого, чудовища слетались, как мухи. Убивать их, голодных, пускающих слюни на нежное эльфье мясо, было легче легкого. Но сегодня Граборг не собирался в рейд, так какого демона этот пришел и уселся? — Вот, выпей. Граборг обернулся. Эльф сидел теперь ближе и протягивал кружку. Граборг глянул на красную жидкость, склонился, чтобы понюхать, и скривился. Пахло мочой и забродившим соком. Эльф усмехнулся. — Мы все сегодня заслужили. Похоже, проще было согласиться. Стараясь не поднимать взгляда от кружки, Граборг сделал глоток. Проклятое пойло брызнуло кислотой на язык и обожгло горло. Что за отрава! Откинув кружку, он с отвращением сплюнул все, что успел. Сквозь царапающий кашель слышно было, как эльф смеется. Ну теперь-то, раз чумазый земляной червяк повеселился, он уберется восвояси? — Так и спишь тут на траве? Не слишком-то удобно. Да что, во имя Матери Инферно, ему нужно?! — Моя гевея совсем недалеко отсюда. Уши похолодели. Чумазое эльфийское пойло, оно делало странные вещи с телом. Сердце забилось, будто Граборг выпил бутыль шафранового масла, а пот выступил даже между пальцев. Он обтер лоб. Идти он никуда не собирался. Эльф поднялся, смахивая сухие листья с глупых штанов. Похоже, молчание сделало свое дело. Сейчас он уберется и оставит Граборга в покое. — Так ты идешь? Еще чего, подумал Граборг. И встал. Он шел за эльфом, шаг в шаг, чуть отставая, и все никак не мог оторвать взгляда от огненных косиц, мельтешивших по лопаткам. Их цвет никогда не получалось ухватить точно. С кожей все было ясно — она была матово-медовой, вроде дымчатого кварца; с глазами — с глазом — тоже не было сомнений, тот был глубоким небесным карбункулом; а вот волосы… что-то неуловимое, ярче циркона, светлее тигрового глаза, близкое к сфалериту, но и в нем не было столько бесстыжего, ярого, огненного… да какая разница! Зачем он вообще уже сколько времени думает о волосах какого-то чумазого эльфа! Нет, зря он пошел. Нужно было возвращаться, немедленно. Эльф остановился у дерева с черной сморщенной корой и густой кроной. Глянул с насмешкой. — Тебе помочь забраться? Граборг рыкнул. Обычно его рыков боялись. Редко — рычали в ответ. Этот — рассмеялся. А потом — в три плавных прыжка — эльф исчез в непроглядной завесе листьев. Граборг не торопился. Он почесал Ашту, шепча ей, чтобы она ждала здесь, и обещая, что скоро вернется, и только тогда осторожно полез, тщательно выбирая ветки и крепко цепляясь. Какое идиотство. Кто придумал жить на деревьях? Наконец он добрался до деревянной платформы и подтянулся. Встал, оглядываясь по сторонам. Удобства, как он и ожидал. Резной стол и плетеные стулья, начищенное зеркальное блюдо, цветы и ленты, вонючие лампады, гамак… Снежно-белая тряпка на мягкой кровати. Внезапно тяжелый лиственный полог рухнул со всех сторон, отрезал их от остальных джунглей. Граборг почувствовал, как уши прижимаются к голове. Что он здесь забыл? Этот эльф — враг, всегда был врагом. То, что они сделали друг другу… А что если остроухий позвал, чтобы воткнуть нож в спину? — Ничего, если я попрошу тебя помыться? Ты весь в пепле. Брезговал убить Граборга, пока он грязный?.. Нет. Конечно, нет. Смерть Граборгу этой ночью не грозила. Во-первых, не таков этот эльф, чтобы нападать сзади. А во-вторых… ну Граборг ведь не огненок. Ясно, зачем его сюда позвали. Просто в это было трудно поверить. Но если эльф хотел быть отжаренным, то отказываться было бы глупо. Ради такого можно было даже помыться. Он вошел в маленькую комнату-купальню. Там было еще больше глупого удобства. Бочка с мыльной водой, гребни, тряпки для вытирания. Когда Граборг закончил с мытьем, вода почернела, по полу потекли грязные лужи, а тряпки прорвались, цепляясь за шипы над локтями. Голый и относительно чистый, Граборг повязал одну из тряпок на бедра и стал торжествующе оглядывать наведенный хаос, когда услышал уже знакомый смех. Эльф стоял на пороге и скалился. Ему все на свете шутка? Граборг скинул тряпку с бедер, и это стерло улыбку с наглой рожи. Вернувшись в главную комнату, эльф предложил новую кружку красного пойла, но Граборг отказался. Тогда эльф выпил сам — торопливо, в пару больших глотков. Было видно, как дергается кадык, как розовеют щеки, как губы становятся цвета рубина. Отставив кружку, эльф подошел. Встал так близко, что стали видны крошечные бледно-коричневые пятнышки на носу и на скулах. Значит, они все еще там были — Граборг думал, они исчезли, но они просто побледнели. Эльф подался вперед, и Граборг отвернулся. От кислятины в его дыхании крутило желудок. Вместо этого он занялся застежками на вышитой тунике. Пока он разбирался со всеми завязками и тесемками, эльф еще дважды лез с поцелуями, но Граборг отстранялся, и наконец намек был понят. Освободив эльфа от одежды — внутренних рубашек, нижних штанов, носков и поддевок — сколько можно! — он усадил его на постель и сел рядом. Коричневые пятнышки усеивали руки от плеч до самых запястий, как на шкуре леопардовой кошки, и Граборг погладил разноцветную прохладную кожу — она покрылась мурашками от его пальцев. Он встряхнул головой. Что с ним, к чему эти нежности? Вот же пепелище — гадкая эльфийская отрава мутила мысли. Он опустился на пол и раздвинул эльфу ноги. В этом он был мастер. Если бы он мог, то больше вообще бы ничего не делал — без жарки, только это. Лучшему другу всегда поначалу больно, когда его жарят, и Граборг это ненавидел. Смотреть, как они стискивают зубы, как сжимают кулаки, было нестерпимо, вот почему он брал лучших друзей редко, а если уж брал, то искуплял грядущую боль вот этим. Устроившись у эльфа между бедер, он склонился и втолкнул в горло сколько смог тяжелого темно-розового члена. Сверху охнули, зашипели, ладонь уперлась в лоб, толкаясь, и эльф высвободился, отпрянул. — П-проклятье, горячо же! Горячо? Слишком горячо? Они что, не смогут… Но ведь Ракка и его остроухий жарят друг друга, нет? Неужели этот нежнее? Граборг оглядел отметины когтей через всю грудь и обожженные плечи. Вряд ли. Но уж если ртом слишком горячо, то что будет, когда он попробует членом? — Погоди, погоди, послушай… давай по-другому… — эльф потянул его за руку и уложил на постель. Принялся ласкать мягкими губами — поцеловал ухо, шею, лизнул проколотые соски и шрам на ребрах. Это было щекотно, и Граборг едва держался, чтобы не хихикать, как ребенок. Но потом эльф спустился между ног, и стало не до смеха. Сначала эльф коснулся пальцами — легко, давая привыкнуть к прохладе. Обхватил член кулаком — крепко, приятно. Склонившись, он влажно поцеловал, шлепнул языком, обнял губами, и только тогда стал понемногу опускаться. И это было прохладно, но не до боли, и несомненно приятно. Так вот, значит, как нужно было сделать. Что ж, никогда не поздно учиться. Граборг лежал, наслаждаясь. Хорошо, вот так языком по головке, а потом сразу глубоко — это огненно хорошо, давай, давай еще, сильнее. Когда эльф стал насаживаться до самого горла, в глотке забурлил подступающий вой. Вой?! Граборг сжал зубы. Ну уж нет, он не выл. Никогда. И теперь не будет, как бы эльф ни старался. Но Великая Мать Инферно, какое же это пламя. Как раз когда в паху все сжалось от подступающей лавы, эльф отстранился, оставляя его балансировать на самом краю. Хотелось еще. Вернись, чумазый ты остроухий… Граборг задышал, стараясь прийти в себя, так растерявшись от ощущений, что не сопротивлялся, когда ему раздвинули ноги. Но вот эльф лизнул его ниже, и он резко очнулся. Так его никто там не трогал. Он постарался дышать ровнее. Возможно, у эльфов такое нормально? В конце концов, остроухие не знают стыда, это всем известно. Что ж, пусть уж этот повеселится, прежде чем Граборг его отжарит. Тем более теперь, когда смущение прошло, это оказалось вовсе не так уж неприятно. Наоборот. Губы эльфа бархатно ласкали, словно полировочный камень, а уж когда он нырнул языком — о, Мать Инферно! — у Граборга затряслись колени. Язык на мгновение исчез, пахнуло сладким, и теперь промежности коснулось что-то другое. Пальцы. Граборг застыл, зажмурился. Словно чувствуя его неуверенность, эльф вернулся губами к члену. Набросился ртом, стал глотать быстро и жестко, и это было так пламенно, так жарко, что Граборг оттаял. И ему уже стало неважно, сколько в нем пальцев, как они тянут и как он поддает бедрами, наслаждаясь тем, что полон. Он был близко, снова так близко, и полыхал, как никогда прежде. Долго он не продержится, когда будет жарить — ну да остроухий сам виноват, нечего было зажигать так ярко. Наигравшись, эльф подтянулся и улегся сверху. Навалился тяжелым потеплевшим телом и уткнулся в шею, вылизывая там так, будто пытался докопаться до путеводного света. Граборг хотел отстраниться — он не слишком усердно там мылся, — но эльф держал мертво и только стонал, то и дело нетерпеливо вжимаясь пахом. Ему явно не терпелось. Граборг выдохнул. Хорошо-хорошо, сейчас он сделает это, дай минуту. Мышцы превратились в такую кашу, что он с трудом поднял руку. Положил эльфу на лопатки, повел вниз, как успокаивал бы беспокойного джакотара. Пальцы скользнули вдоль напряженной спины, до копчика и дальше. А там… Мать Инферно, это самые мягкие, самые пружинистые, самые округлые… Член эльфа скользнул между ягодиц и надавил. Граборг немедленно очнулся. И наконец прозрел. Чумазый дурак. Тупая головешка. Олух. Как он не догадался, что эльф готовил его к жарке?! Никто не жарил Граборга. Никто. Но внизу он был так смазан и расслаблен, что член эльфа уже втолкнулся. Граборг стиснул крапчатые плечи, едва удерживаясь, чтобы не выпустить когти. Шипы запутались в белой тряпке — он рванулся — раздался треск… Эльф замер. Поднялся на локтях, пытая Граборга взглядом. И Граборг, как глупая головешка, посмотрел в ответ. В глаз единственному эльфу, который мог дырявить его хуже рога. Дурак, зачем он это сделал? Эльф все смотрел, и Граборг не мог отстраниться. Ни единого звука не проникало за плотный полог, они лежали в тишине, только двойное дыхание клубилось между ними. Граборг прислушался к телу. Он был растянут, наполнен, но без боли. Искра страха, вспыхнувшая поначалу, растворилась: он знал, что эльф отпустит, если он прикажет. Осталось собрать силы и приказать. Прикажи. Прикажи, ну? Но вместо приказов в горле бурлило другое. Граборг слышал, конечно, истории о том, как с настоящим лучшим другом невозможно сдержать вой, и считал их барабаном для козы. Как это «невозможно сдержать», что за бредни! И вот же — сейчас он чувствовал это сам. Как что-то неотступное, непобедимое нарастало в легких, как оно распирало грудь и просилось на волю. Иначе, он понимал, он взорвется. Эльф стал отдаляться, но Граборг крепче вцепился в плечи. Теперь он не отталкивал их, а удерживал на месте. Эльф снова замер. Посмотрел еще, поцарапал своим карбункульным взглядом. Граборг смотрел в ответ. Умолять он не намеревался. Ни за что. Так что просто провел большими пальцами по выступающим ключицам. Это все, что ему позволила гордость. Эльф понял. Двинул бедрами, медленно толкнулся. Смотрел все это время неотступно, как хищная птица. Граборг прикрыл глаза, чтобы не видеть мучительного взгляда. Сжал челюсти. Когда член вошел до конца, с шумом втянул воздух. Эльф замер, давая ему время привыкнуть. Казалось, был везде — придавливал телом, щекотал волосами, пробирался сладостью в ноздри. А еще наполнял изнутри. Незнакомым, но каким же бесстыдно-пламенным чувством. Граборг осторожно выдохнул, а потом коротко кивнул. И вот тогда эльф стал его жарить. Медленно, заботливо, нежно, а потом быстрее и жестче. Так, что в голове выжгло все мысли и только клокотало: «Еще, еще, еще…» Когда послышались первые слова, Граборг даже не понял, что эльф разговаривает, а не просто мурлычет. Но скоро он разобрал их, все эти «горячий», «хороший», «мягкий», «сладкий». Граборг замотал головой, выбрасывая из мыслей этот мусор: он не был хорошим, не был мягким и уж точно не был сладким. Но тут эльф затолкался быстрее, и все остальное стало неважно. Он кусал губы, а когда и это не помогло, вцепился клыками в пальцы — выть под эльфом он не собирался. Но как же это было сложно. Волна накрывала все плотнее, он упал под ней, потерял опору, и как только эльф обхватил член ладонью, захлебнулся. Его согнуло, скрутило пружиной. Все случилось так внезапно и бурно, что закончилось болью. Страх резанул, словно косой, скрутил живот. А несколько мгновений, в которые эльф доводил себя до пика, стали и вовсе нескончаемой мукой. Хватит, хватит!.. Когда получилось поднять руки, Граборг столкнул с себя влажное громоздкое тело и повернулся на бок, сотрясаясь, как в лихорадке. На плечо легла ладонь, но он сбросил. Попробовал встать — шипы застряли в белой тряпке — он дернул, с треском вырываясь на свободу. Как он допустил?! Как позволил?!.. Он сел, покачиваясь, стуча зубами. Собрал силы, чтобы подняться. — Останься, — услышал он. И мягкое: — Граборг… С самого детства Граборг гордился своим именем: настоящее имя огнекровки, дерзкое «рг», рычавшее гораздо злее, чем в том же мягкотелом «Гараф». Эльф же выкинул «г», и промурлыкал «р», делая из его имени дурацкое прозвище для кошки. «Грабор-р-р…» — Я… — Граборг помедлил, выискивая остатки эльфийского в разбежавшихся мыслях. — Я нужен проверить джакотар. В купальне он осторожно, стараясь не сделать больнее, натянул одежду и заковылял к выходу, ни разу не обернувшись. Спускался он вдвое дольше. Ашта поднялась, услышав его, втянула носом воздух, ласково тявкнула. И пошла следом до самого лагеря огнекровок, где они сели под знакомой пальмой, слушая вопли птиц и мерное рокотание океана. Стараясь заглушить ломоту между рогами, Граборг улегся и с жалким стоном зарылся носом в пушистый бок — он так давно этого не делал. Ашта позволила, хотя весила его голова побольше, чем в детстве. Он стонал в ее мягкий теплый живот и сжимал мех в пальцах. Хотелось плюнуть огнем или потрясти кулаками, и он это непременно бы сделал, если бы не был в такой муке. И душой, и телом. И все же — это не могло сравниться с тем, через что прошли его душа и тело, когда он был огненком. О да, он все помнил. Боль, унижение, слезы — ужас от того, как кто-то, кого он любил, кому доверял, мог сделать такое. Калечащая безнадежность от того, что невозможно спастись самому, не говоря уж о том, чтобы спасти маленького брата. Одиночество от того, что никто не поможет: отец вечно пропадал на материке, а когда Граборг однажды признался бабке, та приказала быть сильным и подчиниться. «Это путь огнекровок». Рахагджа, время семьи. Традиция. Граборга приучили уважать традиции. Он расцарапывал себя до крови за то, что не получалось уважать эту. Уже потом, спустя годы, Зарбезал объяснил ему, что не все традиции достойны уважения, что ни один ребенок не должен проходить через подобное, и что даже в его время на зверский обряд смотрели с осуждением. Так что первое, что сделал Граборг, став членом совета, — запретил его под страхом смерти. Правда, для них с Гарафом было уже слишком поздно. Пусть брат пережил рахагджу лишь однажды, его это сломало, выело. Толкнуло в объятия к эльфу. А Граборг… как бы высоко он ни забирался каждую праздничную ночь в гору, сколько бы ни растерзал при этом демонов, изменить ничего уже было нельзя. Тем более вернуть маленького брата. Давно погребенная детская боль нахлынула так, что он задохнулся. Под веками зажгло, брызнули слезы. Захотелось скулить, плевать огнем и метаться. И только тепло плотного меха в пальцах, мягкость живота и размеренное дыхание мощного тела помогли сдержаться. Успокойся, успокойся, это все в прошлом… Конечно, воспоминания всплыли, не могли не всплыть — еще бы, после того, что случилось. Но вот что странно… почему они пришли только сейчас, а не раньше, когда он был в постели с чумазым эльфом? В юности, когда Граборг только начал заводить лучших друзей, двое попытались его отжарить, и он, сам того не желая, а просто потеряв всякую власть над собой, избил их до полусмерти. Тогда он решил, что быть отжаренным ему не судьба, и смирился, прожил с этим знанием полжизни… до этой ночи. Как же он позволил чумазому остроухому, свистящей обезьяне, смеющейся щепоти пепла… Мучительный рык вырвался из горла. Больше никогда. Никогда он не заговорит с эльфом. Никогда не посмотрит на него. Никогда не станет о нем думать. Никогда.

***

Он продержался месяц. К тридцатому дню внутренний огонь истлел хуже старой юбки. Как он мог не говорить с эльфом, если на каждом совете что бы Граборг ни сказал, остроухий спорил, и его вежливое спокойствие доводило до бешенства и воя? Как он мог не смотреть на эльфа, если тот тащился за ним в каждый рейд, сражаясь пещерным медведем, прыгая огненным духом и по меньшей мере дважды закрыв Граборга от верной смерти? Как он мог не думать об эльфе, если… только о нем он и думал?.. Граборг выдохнул и прикрыл глаза. Как обычно, он устроился на том же месте, под старой пальмой, и, как обычно, его желудок подал голодный голос. Без общих трапез, привычных в замке, он оказался беспомощен. В лагерь иногда приходили эльфы, раздавали еду, но воняло от нее еще хуже, чем от красного пойла, и Граборг брезговал. Выпрашивать он не умел, а собирать что-то в лесу опасался — любая ягода или гриб могли оказаться ядом. Так что теперь он со вздохом чувствовал, как юбка болталась на бедрах. Однажды он затягивал ее крепче, чтобы не спала в битве, и поймал на себе осуждающий взгляд эльфа. Взгляд этот говорил: «Остался бы со мной — я бы тебя кормил». Грязная щепоть пепла. Граборг ни за что бы… — Демон! Спасите! Голос был высокий, явно детский, и кричал он на огненном. Сердце замолотило, Граборг вскочил. Схватив косу, он бросился в сторону зова, метнулся напролом через кусты и замер на краю небольшой поляны, высматривая врага. Почему Ашта не предупредила, что демон так близко, в глубине джунглей? И почему сейчас не рычала, а преспокойно стояла у его бока и зевала? В траве мелькнула тень. — Демон! — раздался визг. — Спасите! Огненок. Он бежал, то и дело оборачиваясь на то, что гналось следом. — Демон! — завопил он снова и… захихикал. Сзади раздалось еще хихиканье, и в облаке серебристых волос на поляну выбежала девочка-эльфенок. — Арррр! — Приладив пухлые кулачки к макушке и выставив указательные пальцы, она дважды неуверенно прыгнула, и догнав мальчишку, повалила на землю. А потом открыла рот и громко дохнула, изображая… огненный плевок? — Я помай ты, — сказала она на ломаном огненном. — Теперь ты демон бежай. Мальчик с готовностью кивнул. Поднявшись, он приставил кулаки рядом с настоящими рогами и высоко зарычал. — Картхар! — послышался вдруг гневный голос из-за деревьев. Оттуда выступила огнекровка — она, похоже, пришла со стороны лагеря. Одна из тех, кто отказался жить у эльфов. Граборг никогда ее прежде не видел, видимо, до извержения она жила в поселениях шахтеров. Огненок сжался под ее грозным взглядом. — Но ма-а-ам… — Я говорила тебе не играть с ней! — она схватила мальчишку за рог и потянула. — Но почему? — заскулил он. — Да, почему? — эхом отозвался Граборг. Она наконец заметила его. Поклонилась. — Командор. — Так почему? — он не спорил с ней, он искренне ждал ответа. Она заколебалась. — Потому что… они враги, предатели. Чумазые головешки. Свистящие обезьяны. Граборг вздохнул. Все это он уже говорил себе. И это не помогало. Огнекровка потащила мальчика в сторону лагеря, продолжая распекать, а девочка стояла и провожала их взглядом. Она вытерла рот, размазав грязь по лицу, и посмотрела на Граборга. В ее глазах не было страха. — Ты он друг? — спросил Граборг на эльфийском, и когда она кивнула, добавил: — Не сдаваться. — Не сдайся, — кинула она на огненном и исчезла.

***

Темнота сгустилась, а он все плутал между деревьев в жилой части джунглей. Наконец он нашел то, что выглядело знакомым: черная морщинистая кора, плотная листва, горьковатый запах. Травяной полог был задернут, так что свою ошибку он осознал только когда перебрался через порог. Советница Милурис и ее муж смотрели на него, раскрыв глаза и не двигаясь, а младенец у них на руках заплакал. Грязно ругаясь себе под нос, Граборг полез обратно. Торопливо спустившись и ободрав юбку, он успел отойти на несколько шагов, прежде чем Милурис догнала его и остановила. — Командор, — сказала она. — Вы потерялись. Это не было вопросом, так что он не ответил. — Хотите, я помогу вам найти нужное дерево? — Он все продолжал молчать, и она добавила: — Я никому не скажу, даю вам слово. Фыркнув, он сложил руки на груди. И остался на месте. Милурис посверлила его взглядом. — Какое это было дерево? Он дернул плечом. Разве они все не похожи? — Командор, оно походило на наше? Он кивнул. — Выше? Ниже? Шире листья? Он снова кивнул, и она досадливо поджала губы. — Так выше или ниже? И листья… — Она осеклась, замолчала. Посмотрела на него потрясенно, а потом осторожно кивнула. — Следуйте за мной, командор. Идти пришлось недолго. Узкая папоротниковая дорожка привела их к очередному дереву, еще мощнее и чернее. — Вот она, — сказала Милурис, отступая. — Гевея, где живет командор Утрон. Граборг задрал голову. Могучая крона, перешептываясь листьями, чернела в небе, словно пропасть. «Утрон», — повторил он мысленно, указывая Аште ждать среди корней. «Утрон», — шепнул он, цепляясь за ветки. «Утрон», — проговорил он, перебираясь через порог и поднимая край полога. — Утрон. Утрон стоял в проходе в купальню, сложив руки на голой груди и глядя мрачно и хмуро. Мокрые волосы блестели, перекинутые через плечо, а бедра были скрыты тряпкой. Искра немедленно стрельнула между ног, но Граборг отодрал взгляд от белой ткани и капель на карамельной коже, и поднял его выше, на прищуренный в недовольстве карбункул. Он потоптался. Эльф злится? — Я… я заблудиться. Утрон поднял бровь. — Я так и понял. Граборг почесал под рогом. — Вы нужно написать счет деревья. — Чего? — Первый, второй, третий — все деревья один. Похоже. Он подождал, прогонят ли его, и когда этого не случилось, зашагал к купальне. Утрон посторонился, пропуская. Никогда еще Граборг не чистился так усердно: помыл подмышки, шею, оттер пятки. Он даже сполоснул волосы пузырями из толстой склянки, хоть жидкость щипала глаза и нещадно пахла медом. И когда он вылез из бочки, вода там оказалась черной, зато тряпки для вытирания остались без единого пепельного развода. Когда он вернулся в комнату, Утрон стоял у кровати и держал две кружки, одну для себя, а вторую предложил Граборгу. Красное пойло. Граборг покачал головой. Громко вздохнув, Утрон осушил обе кружки. А потом протянул небольшую бутылку. Масло. Значит, злится так сильно, что даже не хочет подготовить Граборга? Ничего. Граборг взял бутылку. Справится сам. Когда они сели на кровать, Утрон потянулся губами, но кислая вонь сжала желудок, и Граборг отвернулся. Вместо этого он погладил леопардовое плечо, убрал с него влажные волосы и поцеловал в шею. Туда, где самая тонкая, самая нежная и чуть сладковатая кожа. Утрон подобрался, но не оттолкнул, а мгновением позже откинул голову, подставляясь, и Граборг продолжил. Он целовал ключицы, прихватил губами темные соски. Уложив Утрона на постель, стянул тряпку. Он делал то, что выучил в прошлый раз: грел кожу ладонями и губами, ласкал языком и только потом втолкнул в горло. И судя по тому, как эльф шипел и выгибался дикой кошкой, он все делал верно. А когда он задвигался чаще, и вовсе послышались стоны. Только почему так громко? Граборг возблагодарил Мать Инферно за плотный травяной полог. Когда он отстранился и сел, Утрон даже не открыл глаз, только тяжело дышал, и мышцы на животе проступали в рваном ритме. Ну и ничего. Граборг — не чумазый франджипани. Справится. Он откупорил бутылку. Растягивать себя было странно. Уши похолодели, но он не остановился. Он просто хотел снова ощутить тот огонь, который выжигал мысли и страхи, и убивал — а потом возвращал перерожденным. Утрон дернулся, будто хотел высвободить ноги, но Граборг уже уселся сверху. Смазал его маслом и направил в себя. И вот тут карбункул наконец раскрылся. Утрон схватил его за предплечья. Стал сверлить взглядом. Граборг зажмурился и попробовал опуститься. Боль проткнула его с чудовищной силой. Она разрывала, распарывала на части. Мать Инферно, почему в этот раз так по-другому? Он опустил голову, скрывая лицо волосами — из глаз брызнули слезы. Нажав еще немного, он замер, стискивая кулаками белую тряпку на постели. — Дай мне помочь, — раздался осторожный шепот. — Позволишь? Граборг опустил голову ниже, сдаваясь. Утрон выскользнул из-под него. Что-то брякнуло, снова запахло маслом, а потом Граборг почувствовал, как к нему прижались сзади, навалились… Он рванулся в сторону, врезался спиной в задник кровати и оголил клыки, как загнанный в угол демон. — Не так, — зарычал он, содрогаясь всем телом. — Только… не так. Утрон застыл, подняв руки кверху, и кивнул. — Не так, — сказал он спокойно. — Я понял. Он медленно потянулся и коснулся Граборга — погладил щеку, пропустил между пальцев ухо. Граборг не сопротивлялся. Ждал, когда сможет втянуть когти. Когда это получилось, Утрон уже был совсем близко. Гладил по волосам, обнимал затылок. Дыхание стало легким, и Граборг позволил уложить себя на бок. Объятия успокоили так, что даже когда Утрон улегся рядом, это не пугало. Целую вечность его ласкали — прохладные ладони скользили по плечам и лопаткам, оглаживали бедра, и нежность не раздражала, как раньше. Граборг чувствовал, что наконец тает. Вскоре Утрон осторожно перебрался ему за спину, прижался и обнял снова. Прикрыл, словно защитным плащом. Это было глупо, ненужно — Граборг ведь не огненок — но он не осмеливался шевелиться. Он все так же послушно лежал, когда Утрон сжал его проколотые соски, и когда скользнул членом между ягодиц, и когда мягко толкнулся. Только когда он втянул воздух сквозь зубы, погружаясь, Граборг потянулся рукой назад, запустить пальцы в мягкую огненную гриву. Вот теперь это было, как в первый раз — он снова переставал думать, достоин ли называться огнекровкой, когда бесстыдно двигал бедрами, насаживаясь на член остроухому эльфу, как хрипел, беззвучно умоляя жарить его быстрее. Сначала Утрон лишь громко дышал ему в ухо, но потом снова начал — шептал глупости про то, какой Граборг мягкий и сладкий. Это было неправдой, и это сбивало. — Стой это, — прохрипел Граборг. — Это? — Утрон замер. — Нет. Стой… слова. — Граборг повел бедрами. — Не стой это. Утрон подчинился. Принялся жарить его молча. Двигался быстро, жестко, менял угол, пока Граборг не задергался под ним в исступлении. В пламенном угаре он рвался, раздирая шипами белую тряпку, а потом наконец взвыл в подушку. Мать Инферно, это было даже лучше, чем в первый раз. И совсем-совсем без боли. Без страха. Граборг прикрыл глаза. В голове отдавалось: не в последний, только бы не в последний… Мягкость постели баюкала, прохлада Утрона успокаивала, усталое тело уговаривало остаться. Но это было бы глупо. Это было бы слабо. Это было бы ошибкой. Он лежал, остывая, давая себе последние минуты, и бездумно гладил пальцами белоснежную тряпку. Как вдруг пальцы споткнулись о грубость. Он присмотрелся. Дыры, которые он продрал в прошлый раз, были аккуратно заштопаны серебряной нитью. А ровно под ними зияли те, что он сделал сегодня. — Я снова рвать твой тряпка. Сзади рассмеялись. — Ничего, я еще раз заштопаю. У Граборга зацарапалось в горле. — Один день ты устанешь штопать. Он ждал, что Утрон рассмеется, но сзади было тихо. Он сел. — Останься, Граборг… «Грабор-р-р». Граборг провел ладонью по глазам. — Я… я нужен проверить джакотар. Сзади фыркнули, громко, как клыкастая бабирусса. — Если ты так за него боишься, приводи своего джакотара сюда, пусть уж он спит в постели с нами! Граборг нахмурился. Утрон хочет спать с джакотарой? Он обернулся, оценил поднятую бровь и вздернутый уголок губ и догадался, что это шутка. — Зачем ты смеяться про… — он замялся, не находя слов: он знал эльфийское «жарить», но Ракка объяснил, что значит это совсем другое, — …про кровать… про кроватное дело? Это не надо, не делай. Утрон глубоко вздохнул. — Послушай, — сказал он, опустив ладонь ему на запястье. — Давай так. У тебя есть правила, я это уважаю. Ты предпочитаешь одни позиции другим, ты не шутишь про… — он прочистил горло, — про кроватное дело, договорились. Но тогда будет справедливо, если правило будет и у меня. Например, когда мы в постели, я прошу, чтобы ты разрешал мне говорить то, что мне нужно. Это возможно? Когда мне хорошо, слова приходят сами, мне важно сказать их. Волна теплоты накрыла Граборга. Утрону хорошо с ним. Он кивнул. — Вот и прекрасно, — сказал Утрон. — Потому что, клянусь тебе, я не смогу сдержаться, когда ты завтра будешь меня жарить. Сердце ударилось в горло. Тебя жарить? Но вместо этого он спросил: — Завтра? — Завтра, — повторил Утрон почти с угрозой. — Потому что у моей задницы есть гордость, и ждать еще месяц она не будет. На этот раз Граборг понял, что это шутка. Он рассмеялся, закинув голову и ударив кулаком в колено. Он все еще посмеивался, укладываясь обратно на кровать. — «Она», — сказал он, улыбаясь и прикрывая глаза. — А? — Мой джакотар — «она».

***

Утрон был первым, кого он увидел, когда утром открыл глаза. Сидя на стуле перед отполированным зеркальным блюдом, эльф зачерпывал прозрачную мазь из банки и втирал в кожу выбитого глаза. О, каким он был до этой раны. Наглым, гордым, высокомерным. И насмешливым — улыбка не сходила с конопатого лица. Он вечно смеялся над Граборгом. Обводил вокруг пальца, как огненка, заманивал в болота, отбивал башни — и вечно сверлил своими голубущими глазами, словно бурами. Граборг от этого становился демоном: мечтал разодрать лицо эльфа в клочья, выскоблить те карбункулы и носить на груди, как ожерелье, он поклялся, что заставит остроухого перестать улыбаться. Но когда шип его боевой косы пропорол эльфу глаз, его накрыл чудовищный, всепоглощающий ужас. Его будто самого скосило. Неделю он валялся в лекарской пещере с видениями и лихорадкой. Проснувшись, он молился, чтобы эльф умер. Чтобы его мучения прекратились. Это было только начало. Эльф и вправду перестал улыбаться. Сделался серьезным, спокойным, тихим; даже пятна на щеках исчезли. На переговорах Граборг не поднимал взгляд выше тонкого носа, не в силах смотреть ни на повязку, ни, еще страшнее, на оставшийся карбункул. Иногда он мечтал ослепнуть, только бы ничего этого не видеть. Так что нет, он не был в обиде на Утрона за то, что тот полоснул его по лицу. Это надолго упрятало его к лекарям и положило конец войне. Наконец Граборг мог забыть о чумазом остроухом… кроме тех дней, когда ему выпадало охранять обмен товарами в торговой башне на границе и среди платы мелькал чистый карбункул. Иногда он отдавал его в первую очередь, иногда — единственный прятал в карман юбки. Но ни один камень не мог сравниться с настоящим глазом. Граборг вздохнул. Он лежал тихо, наблюдая, чувствуя, как комнату заполняет знакомый цветочный запах. — Оно боль? — спросил он. Утрон втер еще немного. — Нет. — Он обернулся. — У тебя? Граборг грустно улыбнулся. — Весь время. Особенно в мокрый погода. Их взгляды встретились. Утрон подхватил банку и уселся рядом. Цветочный запах усилился, но Граборг привык. Было даже приятно. Он сел, подставляя лицо. В груди смешно и ласково щипало, будто в озере с пузырьками. Утрон зачерпнул мази и осторожно втер, от подбородка до трещины в правом роге. Поначалу стало прохладно, но быстро высохло, оставляя щекотку. Граборг улыбнулся. Утрон гулко сглотнул. Метнулся взглядом вверх по шраму и вниз, задержавшись на губах. Вдохнув, взглянул в глаза, а потом — внезапно подался вперед. Шмякнулся губами прямо в Граборга. На миг прижался с поцелуем — и тут же отдернулся, словно ожидая удара. Граборг и не думал драться. Убедившись в этом, Утрон опустил руку, которой заслонялся. Осмелев, потянулся снова. На этот раз прильнул с чувством, нежно. Приласкал сладковатыми губами. Граборг никогда не думал об удобствах — слишком много хлопот, вроде тряпки, в которой застревали шипы, но этот поцелуй… он не был удобством, он был необходимостью. Источником, от которого зависела жизнь, как вода, воздух или масло. Граборг стиснул мощные плечи и поцеловал ответно, с голодом и жаждой. Прильнул с силой, сжал еще, еще крепче… Отстранившись, чтобы отдышаться, Утрон рассмеялся. Это был другой смех, густой и чуть пьяный. — Так значит, ты в целом не против? Тогда почему раньше… — Красный напиток. — Вино? — Я не нравится запах. — О, прости. — Утрон прижал ладонь к его щеке, погладил скулу большим пальцем. — Что ж, тогда… Он склонился снова, но воздух сотрясли проклятые трубы, призывая к утреннему сбору. Граборг ненавидел трубы. — Продолжим после вечернего совета, — сказал Утрон, поднимаясь. Он натянул на плечи тунику, истыканную серебряными франджипани, как небо звездами, а потом окинул все еще голого Граборга жадным взглядом. — Может, и до совета успеем.

***

Граборг шагал к вечернему совету, когда его схватили и потянули с дороги. Он был не против. Еще он был не против, когда Утрон стиснул его в объятии, вжал в ствол дерева и накинулся с поцелуем. Почему они не могли заниматься этим вместо того, чтобы ругаться на совете? Граборг с готовностью ответил, качнул бедрами, показывая, что тоже хочет, что весь день только об этом и думал, закусил губу, когда эльф забрался под юбку, — и вдруг замер. Шаги и голоса раздались так близко, что говорящие услышали бы их дыхание, если бы только сами так не шумели. Ракка со своим эльфом и принцесса, уже переругиваясь, шагали к королевскому дереву. Граборг прикрыл рот Утрона ладонью — тот стонал так громко, что услышать можно было на материке — и ждал, пока шаги не стихнут. Тогда он нахмурился и повернулся. — Ты эльф, — сказал он с упреком. — Ты уши. Почему не сказать, что они ходить? — Прости, — лениво ухмыльнулся Утрон, — я слишком увлекся. Он снова полез с поцелуями, но Граборг не поддался. — Ты хочешь, они знать про мы? — рявкнул он. — Ты хочешь, они видеть? Утрон посерьезнел. — А почему нет? Разве это плохо? Невероятно. Граборг всплеснул руками. — Плохо — да! — Почему? Мегорн и Раккадар делают это, почему мы не можем? Граборг фыркнул. Он не мог прямо сейчас вспомнить закон, по которому то, что они жарят друг друга, было бы преступлением, но это несомненно нарушало целый список традиций. — Они другое. Они свадьба, они любить. — Он помахал рукой между ними: — Мы командор, мы враг. Это предать. Если знать — мы наказан. — Да кем? Кто нас накажет? Граборг, нет ничего плохого в том, что мы… — Это плохо для мне! — рыкнул он. Утрон отвел взгляд и ничего не ответил. Граборг проглотил новый рык. Он знал это молчание. Если эльф не соглашался, он всегда становился таким тихим и разочарованным, будто Граборг прихлопнул бабочку у него перед носом. Это бесило до трясучки. Что сложного: ты злишься — ты кричишь, злишься сильнее — кричишь громче. Почему-то с Утроном это никогда не получалось. Граборг потер кожу вокруг рогов. — Я не хотеть это, пожалуйста, — сказал он мягче, касаясь леопардовой кожи на запястье. — Для мне традиция — важно. Я не ломать. Ты понял — может? Утрон посмотрел на него. Безрадостно усмехнулся. — Я понял… может. — Он повернулся в сторону королевского дерева. — Пойдем. Нам еще ругаться про катапульты.

***

— Ты позволишь ей так с собой обращаться? — Говори по-эльфийски, дядя. Граборг повернулся к Леунн. — Катапульты — наше. Мы нужны их, чтобы копать гора. — Он ударил кулаком по столу, и эльфы вздрогнули. — Ты обещать! — Ваша правда, командор, таково было изначальное соглашение, но вы сами видели урон, нанесенный нашим плантациям. Им требуется очистка от пепла не меньше. Граборг задохнулся. — Ты — вор! — Мы не крадем катапульты, а всего лишь просим половину машин для очистки плантаций. — Ты ложь! Ты просить не очистка, ты копать Аплосс, ты красть наше камни. — Вы считаете, мы стали бы обманывать вас в такое время? Наш урожай уничтожен пеплом, выживание — наша единственная забота. Как вы можете подозревать нас… — Ты предать! — Граборг поднялся, не в силах сидеть. — Все вы, эльфы! Вместо того, чтобы заорать в ответ, принцесса охнула, а потом закусила губу, сдерживая улыбку. Граборг нахмурился. — Ты не обмануть с твоя улыбка! — зарычал он. — Мы знать трюк эльфы. Теперь и другие принялись охать, и отводить взгляды, и прикрывать рты ладонью. Граборг зарычал. Огонь ярости опалил от рогов до пяток. Чумазые головешки. Как смеют они над ним потешаться! — Ты пожалеть, — прошипел он, сжимая кулаки. — Никто не жарить огнекровки! Леунн залилась смехом, остальной стол хихикал. Даже у Раккадара дрожали губы. Да что такое?! — Как ты см… Утрон поднялся. Спокойно и без улыбки он потянулся через стол, снял с хиджи Граборга зацепившийся серебряный франджипани и прикрепил обратно, на место, пустовавшее на его тунике. У Граборга похолодели уши. — Вы что-то говорили про то, чтобы жарить огнекровок, командор, — невинно поинтересовалась принцесса. Комната взорвалась хохотом. Граборг оттолкнул стул и бросился наружу.

***

Что за прекрасная ночь — полная свежести и прохлады. Идеальная пора, для всех, кому повезло любить и быть любимым. Ему не повезло. Утрон бросил досадливый взгляд на тарелку перечного пирога. За рецепт этой отравы он отдал Фаридде, невесте Ирилиона, свой лучший чугунный котелок, потом исчихался, пока готовил, потом обжег пальцы, пока поднимал до дома… Он выругался на собственную глупость. Как можно быть таким наивным идиотом? Решил вдруг открыть сердце — не глупость? Он никогда не думал, что впустит кого-то в свою жизнь после смерти Адриана. Война — не время для любви. Узнать кого-то, прикипеть душой, слиться мечтами, чтобы потом потерять — он ни за что не хотел проходить через это снова. Так что вместо чувств сосредоточился на том, чтобы сражаться, благо недостатка в битвах не наблюдалось. Жизнь его превратилась в сплошные атаки и защиты, в смертельную партию, в которой быстро нашелся достойный противник. Ночами Утрон вспоминал поведение рогатого командора, пытаясь предсказать его планы, обдумывая засады, в которые он попадется, и приманки, которые он заглотит. На разведческих рейдах он высматривал могучую фигуру, искал глазами знакомый изгиб рогов, обрез скул, размах плеч над стальным корсетом, и скоро мог узнать Граборга по звуку шагов. И дыханию. И рыку. А еще через некоторое время он, сам того не замечая, и в голову ему забрался так плотно, что когда Мегорн пошутил, что они знают друг друга лучше давнишних супругов, ему сделалось не до смеха. Он испугался. Но потом он познакомился поближе с шипом на боевой косе Граборга, и это должно было положить конец глупым сантиментам. И оно положило. До того дня, когда демон отдал башню в обмен на спасение жизней своих воинов. Или когда вызвал на дуэль племянницу — та, взбесившись от огня, приказала взорвать шахту с укрывшимся эльфийским отрядом, несмотря на то, что там же работала сотня демонских шахтеров. Или когда на его глазах демон едва не утонул, вытягивая из болота своего джакотара. Свою джакотару. Таких случаев за годы накопилось много, одни Утрон видел сам, другие читал в докладах, и все они упрямо врезались в память. Так, что рогатый образ незвано стал сниться ночами — суровый взгляд красных глаз, выбритые виски, литые мышцы и взбитая юбка. Утрон не привык врать себе, и сразу признался, что это значит. Так что когда месяц назад Мегорн рассказал ему, что Граборг, отвергнутый и эльфами, и огнекровками, спит под старой пальмой, он знал, что делать. Тогда он, конечно, не думал, что Граборг ответит на его чувства, но за эти две ночи убедился: они оба — незажившие шрамы, которым не помешает немного франджипановой мази. Единственное, что стояло между ними, — необъяснимый страх Граборга нарушить какие-то несуществующие традиции. Но разве он не увидел на совете? Над их связью разве что посмеялись, о наказании никто не сказал и слова! И все же этой ночью Граборг не придет, это было ясно. Утрон дождался звезд, и тогда спустился из дома, разыскивая Мегорна. Старый друг сидел под эвкалиптом недалеко от пляжа и, орудуя устрашающего вида щеткой, вычесывал репьи из шкуры своей джакотары. Утрон подошел ближе. — У тебя осталась бутылка яда, которую я принес в ночь перед твоей свадьбой? — Абы чем от рогатого беса не избавиться, оружие требовалось потяжелее. Задержавшись над колючкой, Мегорн поднял бровь. — Все так плохо? Утрон сел — рядом, но на достаточном расстоянии от чудовищного зверя. — Не знаю. Я… Скажи, мне особенно повезло или они все такие? Одна из колючек засела упрямо, Мегорн склонился. — Какие? — Твердокаменные. Непробиваемые. Закрытые, как проклятая черепаха. Мегорн поджал губы, отцепляя крючки из шерсти методично и упорно, один за другим, уже не щеткой, а вручную. — Они разные. Но ты же понимаешь, что выбрал самого колючего дикобраза. Репей противился, казался непобедимым, но в конце поддался. Мегорн подбросил цеплялку и протянул. Утрон задумчиво покатал ее в пальцах. — У меня не хватит терпения. Что бы я ни делал, я только чешу его против шерсти. Нечестно, если я один стараюсь. Отложив щетку, Мегорн поманил его за собой. — Идем, я покажу тебе кое-что. Утрон поднялся следом. Втроем с джакотарой они отправились по дорожке к пляжу, дальше, дальше, пока Мегорн не остановился перед небольшой палаткой на самом краю лагеря огнекровок. Приложив палец к губам, он отогнул полог. — Это личное, — шепнул он. — Они не любят, чтобы такое было видно. Утрон заглянул внутрь. Граборг сидел на земле, спиной к нему, уложив локоть на плоский камень. Раккадар стоял рядом и держал в руке небольшой топорик. Металл блеснул, ухнуло лезвие, раздался хруст. Утрон вздрогнул. Он едва не рванулся внутрь, но оказалось, Граборгу не больно. Просто от него откололся кусок и упал на землю. Шип. Граборг гавкнул, и Бебукул затявкал в ответ. Утрон только сейчас заметил, что мальчик держит другой локоть Граборга, уже без шипа, и возит по нему блестящей металлической палкой. Мегорн склонился к его уху. — Граборг попросил их поторопиться, а Бебукул сказал, что если бы он делал это регулярно, то сейчас не пришлось бы сидеть так долго. Утрон поднялся. Похлопав Мегорна по плечу, он отправился обратно в джунгли. Добравшись до дома, он достал из сапога нож и отрезал плоский кусок толстой ветки. Обвязав веревкой, пристроил его к стволу своей гевеи. А сверху выцарапал большой четкий номер. Первый.