shadows

      - Снова хандришь?              Тонкий аромат цветов во мгновение наполняет комнату, стелется нежным ковром, и юноша закрывает глаза, втянув воздух поглубже – сестра же шустро приземляется на постель рядом, сгребая его в объятия. Как и всегда.              Она часто пропадала из вида в течение дня, но всегда появлялась, точно волшебник, именно тогда, когда в ней нуждались; словно чувствовала, знала наверняка, и ладони её уже привычно ерошат волосы в полном обожания жесте – юноша жмурится как котёнок, льнёт к незамысловатой сестринской ласке, а реальность, побледневшая было вдруг, вновь приобретает краски. Люмин…              Она всё, что у него было. Его свет, его надежда и вера – и имя так кстати, даже смешно. Смешно столько же, сколь и горестно – родители знали? Он толком не помнил их лиц, одни смутные очертания; портреты, застывшие в сознании дымкой, неясной, но слишком родной. Люмин было проще – она не помнила вовсе, сбережённая юным сознанием, выстроившим барьер. Он рад.              Действительно рад, что кошмары по ночам мучат только его.              С годами становится легче – время струится сквозь пальцы песком, прочь и дальше, из-под опеки случайных родственников в свободу, в огромный мир, где так нелегко найти себе место. Всё чаще казалось, что его попросту нет.              Нет, он не был оболтусом, дураком тоже не был, и первые места, занимаемые среди прочих студентов, говорили о многом, просто… всё это – не то. Он вкладывал все возможные силы, стремился открыто и искренне, успевал и туда, и сюда, но, в конечном счёте, казалось, застывал в пустоте. Везде и нигде.              Учебник, небрежно отброшенный на кровать, недовольно хлопает тяжёлой обложкой, а юноша прячет лицо в девичьем плече, обхватив изящно-хрупкое тело руками. Бурчит себе под нос – мол, нет, не хандрю, с чего ты взяла. Шутит.              Или, быть может, вновь откровенно лжёт.              Люмин смеётся заливисто, громко; прижимает его к себе, по-детски фыркает в золото взлохмаченных прядей – и тяжёлые мысли перестают что-либо значить. Так, как было всегда. Так, как умела только она, самая близкая и родная.              - Всё обязательно будет отлично! – говорила она.              А после ушла.              Нет, он не мог осуждать её. Он понимал, что это естественно, неизбежно. Знал, что сестра в надёжных руках, которые никогда не дадут её в обиду, чего бы это ни стоило. Понимал, знал, и всё же… всё же слишком привык.              И слишком страшила тьма одиночества, мигом нависшая над головой.              Наверное, именно с отъездом сестры Итэр осознал особенно чётко – он в этом мире чужой; слишком странный, слишком ни о чём и не тот, и даже хлипкая дружба, знакомства, коих институтские будни преподнесли щедро, ничуть не сглаживали углов. Как он ни желал думать иначе, подсознательно всегда понимал – всё это поверхностное, совершенно иное. И проблема, должно быть, в нём, именно в нём самом, ни на йоту не в людях вокруг.              А в квартире тоскливо и пусто. Может, это и правильно?              Ему давно пора повзрослеть. Или сойти с ума.              - И-извините, я… - голос вздрагивает, ведомый звоном в ушах; и поделом, нечего было спешить, нестись сломя голову и не замечая мира вокруг, - Я сейчас-              Ладонь, что потянулась было к разлетевшимся со столкновением бумагам, накрывает чужая, приятно-прохладная, мягкая. Итэр застывает.               О, нет.              - Вы в порядке? Удар был достаточно… сильным, - голос похож на обволакивающий, нежный бархат, и кажется, что его можно слушать вечно, - На Вас лица нет.              И дара речи больше нет тоже.              Итэр смутно помнит собственные слова, смутно помнит, как помогал собрать бумаги и разобраться, какие и кому принадлежат; отчётливо – прикосновения, мимолётные, лёгкие, и тембр, плавно текущий по венам. Глаза. Их он, стоило поднять взгляд, запомнил настолько ясно, что, кажется, не смог бы выбросить из головы нипочём. Проще сказать - он запомнил его.              Альбедо…              Итэр часто слышал о нём, но никогда прежде не встречал лично: со слов случайных прохожих тот по большей части прозябал в стенах лабораторий или в абстрактном зале дворца, в местах, где юноше по обыкновению делать нечего. За редкими исключениями, такими, как в день этой встречи; такими, как десятки раз вплоть до столкновения лицом к лицу вновь – когда украдкой наблюдал за плавными движениями рук, за мазками, что обернутся картиной.              Это было… странное чувство. Слишком живой, отчаянный страх. И тепло.              Безумный коктейль эмоций, всепоглощающий и беспощадный, укрывающий щёки пятнистым, неровным румянцем – его поймали, как вора, за руку, но самого страшного и ожидаемого Итэром не последовало, напротив. Он думал, его оттолкнут, даром, что ещё незнакомого и чужого; он хотел подступить на шаг ближе, узнать, и не видел иного пути. Да разве оправдание это? Бред. Он был готов принять все последствия, а Альбедо…              Альбедо привлёк его ближе. Буквально и фигурально.              Нет, это не было легко и «как в сказке», даже если и выглядело со стороны именно так – при всей своей неожиданности, спонтанности, сквозящей меж встреч и решения о проживании вместе, на деле не обходилось без туч, без подводных камней, прохладой касавшихся пальцев. Итэр быстро понял. Альбедо осознавал.              Юноша не привык, не любил мотать на ус слухи; не любил ярлыков, коими щедро обвешивали друг друга люди в глаза и за них – морщил нос на подобное всякий раз, и всё, что касалось Альбедо, не стало для него исключением. Разве что, кроме особенно сильного раздражения, саднящего там, глубоко в груди – какое право они имели обсуждать его, даже не зная?              И плевать на галантность и на спокойствие, на всё то, что делал юноша для института, науки, тех самых людей. Это же пыль, верно? Ничто в сравнении с обсуждениями излишней отчуждённости, странного, по их мнению, взгляда или тона произносимых слов. Альбедо, как и на многое вокруг себя, на чужое мнение было плевать – сторонние домыслы нисколько не волновали его. По крайней мере, до поры. До встречи с Итэром, жаром тронувшим древний лёд.              Итэр же быстро разглядел в безжизненных глазах пугающие искорки-блики.              Пугающие, но не его.              Это странно, наверное, да? Юноша отчего-то уверен, что многие люди вокруг с огромной охотой осудили бы его, если не осуждали уже – и впервые в жизни готов был ощетиниться что есть сил, продолжив стоять на своём. Только…              … только Альбедо порой был первым и главным, кто осуждал его выбор. Без лишних слов, одним взглядом, что так отчаянно и непривычно прятал; дыханием, слишком поверхностным, рваным, и безрадостным смехом. Это пришло не сразу, даже не с первым случаем, когда голос юноши дрогнул, но…              Итэр цепко обхватывал чужое запястье пальцами, смотрел боевито, уверенно – нет, я не откажусь. Нет, я не сбегу, даже если это было бы «легче и проще».              Итэр чувствовал – Альбедо не хочет отпускать его тоже, стоит на грани, беспомощно склоняясь то к одной стороне, то к другой; тяжело, он знает, и тем отчаяннее продолжает бережно потягивать на себя, ближе. Успокаивать.              В мелочах, в спонтанно-злободневных беседах, во взглядах, в прикосновениях вскользь; во снах, о которых юноша упорно молчал, только морщил лицо в гримасе боли и отвращения, отмахнувшись абстрактным «кошмар». О чём были его кошмары, Итэр так и не вызнал, но твёрдо решил – будет рядом. Настолько, насколько это возможно, так долго, как это нужно.              И нарастающий жар поцелуев уверял его крепче, а мутнеющий, тёмный взгляд ничуть не пугал, не отталкивал прочь. Манил – губами к губам, в отметине на алебастровой шее, к плечам, обнажённым его же руками. Волнение, только оно. Итэр никогда не чувствовал рядом с Альбедо страха.              За себя самого. Что до других…              Это произошло не сразу. И даже сейчас, по прошествии времени, юноша едва ли сумел бы ответить, в какой именно момент осознал – не удержи он Альбедо, и неминуемо быть беде. Он никогда прежде не видел его… таким.              Честно говоря, даже подумать не мог, что это вообще возможно.              Сам Альбедо, очевидно, тоже.              Он ерошил пальцами светлые волосы, кусал губы, ладонь, нервозно очерчивающую подбородок и губы; глаза его, мертвенно-пустые обычно и спокойные, тёплые, точно водная гладь, рядом с Итэром, смотрели взволнованно и тоскливо – юноша тогда опустился рядом, осторожно приобнимая за плечи, и прохлада ладони приятно коснулась кожи. Ничего.              Они обязательно пройдут этот путь вместе, верно? Он был готов.              А Альбедо порой в голос клял себя, спрятав в ладонях лицо; смотрел на обыденно безразличных людей холодно, с раздражением, прежде не касавшимся их – больше всех доставалось Чайльду, навязчиво вьющемуся рядом с Итэром. И тем сильнее, чем отчётливее становилась чужая злоба.              Идиот. Аякса всегда забавляла возможность затеять драку, но он понятия не имел, с чем желает столкнуться лбом ко лбу, не знал, чего его «шутки» стоят Итэру, отчаянно льнущему к юноше, снова и снова замыкающему в себе.              Тёплое прикосновение губ на самых костяшках мелко дрожащих пальцев, шёпотом на ухо очередным вечером наедине; Итэр шутит, говорит много – и Альбедо поднимает из пепла обломанные тусклые крылья, наконец улыбнувшись. Он слушает, откликается, склонив к плечу голову, точно совсем юный щенок – а затем касается бережно, нежно, так, что трудно дышать. Итэр наизусть знает запах волос, знает отметины, покрывшие тело.              Альбедо целует вкрапления-родинки, россыпь тусклых веснушек на румяных щеках; говорит глубоко, откровенно и честно, смотрит в глаза, даром, что в собственных раз на раз стоят прозрачные слёзы. Итэр знает, что это больно.              Итэр готов сделать всё, что в его силах, чтобы унять эту боль. Он не уйдёт.              Нет, это не жалость. Нет, не призрачный долг. Это… любовь, как её принято звать – и желание облегчить тяжёлую ношу, разделить на двоих. Он не страдал, не страшился, он не прогнётся под гнётом, давлением чужого сознания. Он знает собственные пределы, уверен в собственных чувствах.              Он готов ухватить за руку снова, если потребуется. Готов говорить сотни раз.              Он готов оставаться рядом, и для него это – данность.              Человек, который важен ему. Даже если он считает, что «сломан».              Даже если другие отмахнулись бы, сказав, что надежды нет.              Он не «другие».              А Альбедо вновь опасно сощуривает глаза, встретив чужие, синие-синие. Честно говоря, Итэр не заметил даже, когда именно совершенно не представляющая интереса для юноши прежде рыжеволосая катастрофа сумела стать его злейшим врагом. Это не преувеличение даже – и тем страшнее, чем ближе Аякс подступал к Итэру. Пограничное, шаткое состояние тогда начинала подпитывать ревность – болезненная, невыносимая; Альбедо напрягался, точно струна, искал поводы… рисовал.              И впервые – на нём.              Это странное чувство. Странное, но всеобъемлющее, глубокое, отдающее сладкой тяжестью там, внутри, стоит приглушить дрогнувшее дыхание, ввериться в руки обманчиво хрупкие; в те, что откладывают инструмент прочь, касаются в унисон влажным губам – ведут дрожью по коже. Ниже.              Ещё.              Это смущает. Чужой взгляд тёмный, он привлекает – Итэр приникает к Альбедо в прикосновениях, в поцелуях, мажущих наугад; неловко поёрзывает на столе поначалу, но только тогда – секундами позже его мысли заняты одним только юношей, обжигающим шёпотом ухо. И уже не имеют значения стеснение, краска, цветами распустившаяся на спине; мыслей в голове не остаётся, кроме одной – безумно люблю. Всем своим сердцем.              - Альбедо…              Шёпотом, дрогнувшим, стоит коснуться постели спиной. Шёпотом, переходящим в уверенные, озвученные во весь голос слова – о самом важном, о том, что беспокоит, что тлеет внутри нежным жаром. И юноша слушает, улыбается; юноша слышит его, с придыханием откликается на каждое слово и вновь льнёт к рукам с трепетом, свойственным лишь ему.              Итэр смотрит с вожделением, и взгляд его мутный, глубокий; в этом они с Альбедо похожи, да? Разгорячённые, принадлежащие лишь друг другу – юноша ведёт поцелуями по ключицам и ниже, так, что Итэр готов задохнуться прямо здесь и сейчас. Это невыносимо. Это… неловко. Жарко.              А Альбедо вновь сощуривается, точно лиса, и даже не прячет плутоватого взгляда; касается нежной кожи губами, слегка тянет – до дрожащего стона – и удовлетворённо ведёт языком, увенчав влажный след поцелуем. Итэр мнёт в пальцах простыни, но зазря: непокорные ладони снова и снова спешат к прядям светлых волос, и обладатель их в довольствии выдыхает со свистом.              Снова смотрит в глаза. Ему не нужны слова, чтобы узнать ответ.              Стона, клокочущего в груди, ему достаёт сполна.              Итэру кажется, что он вот-вот сойдёт с ума безвозвратно, но это приятно, и каждое прикосновение прохладных пальцев к распалённой коже откликается сладкой дрожью. Собственные руки бесконтрольно скользят по чужому телу, запоминают каждый изгиб, каждый крошечный шрам – никогда прежде они не были так близко друг к другу. Так близко, что бьёт крупная дрожь. Он же?..              О, Боги.              Это новое, странное чувство; оно накрывает с головой, до громкого, хрипловатого стона, стоит податься навстречу чужим рукам. Альбедо слегка нажимает самыми подушечками пальцев, второй же рукой огладив напряжённый живот. Шепчет, склонившись к самому уху, что, кажется, стоит расслабиться, но Итэр не в силах разобрать слов. Он полагается на интуицию. На удовлетворённый вздох, обдающий кожу на шее жаром.              На него.              - Хороший мальчик…              До приглушённого вскрика, до пальцев, нашедших чужое плечо, чтобы сжать его точно последнюю надежду-спасение посреди бескрайнего океана. Альбедо глухо стонет, скользнув губами к груди, и пальцы его давят сильнее.              Итэр мельком думает, что готов позавидовать чужому терпению. Вслух – сбивчиво шепчет, что хочет большего. Что хочет его, всего и прямо сейчас.              Юноша вздрагивает, прихватывает зубами до блеклых отметин кожу, и раздосадованное дыхание, последовавшее за неожиданным ощущением пустоты, ничуть не помогает собраться с мыслями, уверен Итэр – сам смотрит мутно, на корню пресекает чужие слова. Вопросы. Ненужные.              Лишние.              - Я уверен, - гораздо ниже обычного, твёрдо; Альбедо смотрит в темнеющий янтарь глаз с беспокойством, проглядывающим на поверхности леденящей глади воды, и склоняется к губам вновь, - … больше, чем когда-либо.              И он не лжёт, видит Бог, он ни на секунду не лжёт.              Он верит. Он жаждет. Он любит, несмотря ни на что.              - Альбедо?..              Дыхание шумное, рваное; прохлада кожи ведёт по бёдрам, растворяется в жаре, стоит сильным ладоням перехватить крепче, прижав к телу вплотную.              - Не дыши.              Поцелуй ловит вскрик, навсегда запечатав его на губах. Влажные прикосновения остывают то здесь, то там – Итэр дрожит, и всё же подаётся навстречу, беспорядочно скользя по чужой спине пальцами. Слишком жарко.              И до невозможного хорошо.              В каждом новом движении, в каждом вздохе, непременно перетекающем в стон; в прикосновениях, поцелуях, которыми щедро осыпают друг друга – Альбедо держит юношу как можно ближе к себе, чутко прислушиваясь к отклику тела. К словам, на которые Итэр не скупится, и это слишком волнующе, горячо, так, что не различить дрожи, охватившей обоих.              Возбуждение тугим комом вьётся внутри, вкрадчиво пробирается в звучание голоса, который нет сил сдержать; туманит взгляд, снова и снова выхватывающий чужой, исполненный трепетной нежности, и велит податься навстречу – со стоном, молящим стать немного быстрее. И Альбедо слышит его.              Он всегда его слышит.              Свежая метка кокетливо алеет у самой ключицы, укрытая поверхностным поцелуем – юноша перехватывает его под талию с гортанным урчанием, толкнувшись вновь медленно, но глубоко. Сладкая пытка, сказал бы Итэр, да только мысли давно оставили голову, вверили сознание чувствам, эмоциям, сорвавшемуся на всхлип «люблю». Ответ обжигает ухо дыханием, повторяется снова ниже, ещё, застыв на груди и, наконец, вернувшись к губам. Юноша не сразу осознаёт, что его провели – и от ладони, коснувшейся паха, темнеет в глазах.              - Я люблю тебя, - одно на двоих, как и стон.              Как и сильная, крупная дрожь, сковавшая напрягшееся во мгновение тело – прежде чем томительно-приятная слабость разольётся по венам, оставит с тяжёлым дыханием, с поцелуями, лениво мажущими по коже куда придётся.              Альбедо обнимает крепко, но бережно. Смотрит в глаза.              Итэр заправляет за ухо чужие светлые пряди, оглаживает щёку. Улыбается ласково, искренне – и юноша вторит ему, зажмурившись довольным котом.              Альбедо говорит, что здесь, в тёплой постели и только для них двоих сейчас существует весь мир, припадает поцелуями к подбородку, румяным щекам – Итэр негромко хохочет и, согласно кивнув, податливо льнёт навстречу.              Сегодня точно нет места кошмарам и тяготящим сознание мыслям, о, нет. Сегодня он, как и всегда, готов биться с самыми тёмными монстрами до последнего, до умиротворённой улыбки на губах юноши даже сквозь сон.              Это стоит того.              Всегда стоило.       

***

      - «Конференция «о достижениях института за последний квартал» с последующим фуршетом», серьёзно? Они даже не пытались! – Итэр покачивает зажатым меж пальцами приглашением в воздухе рядом с Альбедо, праздно перебирающим очередные склянки, - Месяца не прошло!              - А квартал прошёл, - откликается низким хохотом юноша, стянув прозрачные перчатки и слегка щёлкнув собеседника по носу, - И всё же эти мероприятия… утомляют. Уж больно шумно, и столько времени вникуда.              Итэр сфыркивает, однако, податливо прильнув ко вновь протянутой к нему руке. Массовые мероприятия, подобные этим, не приходились по душе никому из них – и дело, признаться, было не только в шуме и трате времени. К сожалению, ничто из этого не было веской причиной.              Им оставалось разве что набраться терпения. И веры в лучшее – тоже.              - Так что, мой Учёный, - юноша игриво поддевает пальцами прядь чужих волос и накручивает её на палец, - Раз особого выбора у нас нет, может, стоит подобрать Вам подходящий наряд для грядущего вечера? Что скажете, мм?              Альбедо сощуривает глаза, и ладони его, прежде мирно лежащие на талии Итэра, слегка сжимаются – достаточно, чтобы ощутить под пальцами мелкую дрожь и в довольствии улыбнуться, склонившись со вздохом к самому уху.                     Минувшие дни выдались не самыми лёгкими: свободного времени на себя и друг друга практически не оставалось в веренице учебно-рабочих дел, а мирных вечеров, по большей части наступающих ближе к полуночи, им обоим было слишком уж мало. Сегодня, в первый действительно выходной, можно позволить себе, наконец, расслабиться. Или напрячься, но…              … более приятным способом.              - У тебя есть пожелания на этот счёт? – выдыхает юноша во влажно мажущий поцелуй, и Итэр глухо стонет, подавшись навстречу, - Я весь внимание…              В конце концов, гардероб может и подождать, верно? У них еще есть время.              А покуда в светлых глазах напротив мягко играют кокетливо-счастливые искры, Итэр готов поклясться, каждый миг промедления стоит того. И, обхватив ладонями прохладные щёки, прильнув к приоткрытым губам, он сам счастлив тоже. Больше, чем мог бы представить совсем недавно.              Больше, чем приносят горести мрачные дни.