shadows

      Он всегда был таким?              Занимательный, даже слишком вопрос, когда память о детских годах улетучилась прочь давным-давно, не оставив за собой ни намёка, ни самой ничтожной крупицы объяснений. Ни единого ответа на банальные, естественные вопросы – кто, откуда… зачем? Юноша пожимает плечами.              В конце концов, даже до собственного прошлого ему дела нет. Бессмыслица.              Всё, что не несло пользы с научной, на крайний случай художественной точки зрения, его интересовало мало. События, люди, эмоции, это не важно. Он никогда не умел воспринимать мир так, как делают это другие, и не задумывался даже, правильно ли это, нет ли. Разве есть какая-то разница? Он идёт своим путём, люди вокруг – своим, параллельным его. И так лучше.              Он никогда не задумывался об этом. Никогда прежде.              Амнезия… слово сложное, неясное для ребёнка, моргающего огромными, но словно остекленевшими глазами в пустоту кабинета; голоса переплетаются в тугой клубок, а совсем юный тогда Альбедо снова и снова вращает в пальцах увесистый маркер, подаренный доктором за послушание. А могло быть иначе? В те годы он мало осознавал происходящее вокруг, но уже начинал понимать – он совсем не такой, как другие дети. Во многом взрослые – тоже.              Забавно. Сейчас, с высоты прожитых лет, образования, полученного так быстро, что только глазом моргнуть; он обогнал большинство в знаниях, его звали гением, и он мог бы согласиться, однако… это не бессмысленно даже, нет. Это, как показала единственная случайная встреча, переросшая в нечто большее, гораздо глубже поверхностного знакомства, наглая ложь. В обычной жизни, той, что развернулась за пределами привычных четырёх стен, он оказался полным нулём – и самые простые вещи вызывали вопросы.              Вопросы, на которые он никак не мог найти ответа. Вопросы, которые прежде, до появления в его жизни юнца с ясным янтарём глаз, себе и не задал бы вовсе.              Вся его жизнь – ёмкое «странно», и жизнь ли это, в конце концов? Часто Альбедо казалось, что мир вокруг - это… симуляция, если можно так выразиться. Иллюзия. Игра. Слово, избранное названием, здесь не имеет решающего значения – только то, что большую часть собственной жизни юноша едва ли ощущал себя человеком. Личностью, существующей в реальном мире. И с самого детства, с того, что ещё сохранилось в памяти, он всё глубже и глубже погружался в ощущение потерянности, нереальности происходящего. Его на самом деле, возможно, и нет? И все события проходят рядом и мимо, ненастоящие, как и он сам. Даже кровоточащие раны, испещряющие колени и локти, по обыкновению вызывающие неконтролируемые рыдания у сверстников, в Альбедо не пробуждали ровным счётом ничего. Ему было всё равно. Раз на раз даже не было боли.              Но иногда наступали просветы. Иногда радовал ветер, нежно скользящий по волосам, иногда неприятно саднил свежий порез, полученный за очередным лабораторным свершением; иногда он чувствовал себя живым, но иногда.              Так редко, что по пальцам счесть не составит труда.              До прихода Итэра; до тонкого аромата парфюма, до мягкого голоса, до румянца, устлавшего чужие щёки мгновением – Альбедо смотрел на него широко распахнутыми глазами, впервые живыми настолько, что захлебнуться в их океане легко. Но юноша не спешил тонуть, о, нет.              Он выбрал держать на плаву их обоих, и Альбедо вверил себя в обманчиво хрупкие руки, вверил неказистую, едва дышащую душу другой, исполненной жизнью… Итэр принял её. Принял всего его – сломанного, совсем не того.              Принял и научил дышать глубже, смелее; принёс в тугой косе свежий ветер, обронил его словно бы невзначай в спёртом воздухе мастерской, утопающей в закатных лучах. Так легко и наивно вверил себя в ответ – дрожащими пальцами по запястью, по алебастровой коже ладони, приняв в пальцы кисть. Движение за движением, штрих за штрихом; его заливистый смех дороже всякого золота, сотен слов – Альбедо даже не смеет дышать, только смотрит.              Протягивает пальцы впервые несмело – и Итэр греет их собственными, оживлённо взмахнув веером светлых ресниц. Итэр говорит о прохладе, о том, что юноша совсем за собой не следит, а тот впервые не может вымолвить слова. Впервые говорит сущие глупости, хохотнув, отмахнувшись, уже тогда отчётливо понимая – пропал. Погиб, но вовсе не огорчён этим. Счастлив.              А сознание неспешно сгущает тучи, скалит бездонную чёрную пасть: подсылает кошмары в и без того короткий и беспокойный сон, подсылает мысли, болезненно тлеющие за сердцем. Может, это и есть правда? Истина?              Та, что от нутра. Та, что чиста и неоспорима. Альбедо не хочет верить.              Альбедо мечется в стенах чужой, нет, теперь их квартиры до холодного пота, до гортанного хрипа, прежде чем очнуться в предрассветной тишине одному; взъерошить светлые пряди, до боли сжать их меж пальцев – в те ночи он впервые позволил себе заскулить побитым уличным псом, содрогнувшись. Это невыносимо. Это так… больно?              А Итэр вновь сварит самый ароматный и вкусный кофе, щёлкнет по носу поверхностно, словно случайно, и рассмеётся так искренне и красиво – Альбедо отпускает кошмары прочь, отмахивается, но ненадолго. Они вернутся снова, он знает, но может ли воспротивиться? Итэр считает, что да.              Итэр приходит к нему, взмокшему, распластавшемуся на расхристанной кровати в беспомощности; Итэр касается его, улыбается открыто и искренне, даром, что в глазах неподдельное беспокойство. Итэр ложится рядом, обжигает губами ладони, и сердце на мгновения перестаёт биться. Невыносимо.              Он всегда был таким – невыносимым. Всегда манил к себе, точно свет мотылька, а Альбедо и рад был сгореть. Он впервые чувствовал себя… нет, впервые действительно чувствовал, впервые же и желал – коснуться немного дольше, услышать смех, заглянуть в чистый-чистый янтарь глаз напротив. Он смотрел на Итэра с любовью, с теплом, которые не мог познать столько лет, которые были чужды, неясны ему; касался с нежностью, целовал – до дрожи.              Ему казалось, что на самом деле он зажил только теперь, рядом с юношей, и даже провалы между реальностью и восприятием стали значительно меньше. Итэр вёл его за руку, словно ребёнка, Итэр был рядом всегда – от злосчастных ночных кошмаров и дальше, до тех, что не страшились света.              Итэр поджимал губы, хмурил светлые брови и говорил. Снова и снова, неустанно, без тени лжи на лице и во взгляде – что не оставит, не посмеет, что не боится, не тягостно вовсе, что Альбедо не потерян, что стоит того. И Альбедо верил ему, желал верить всеми силами, что ещё бились в унисон сердцу, таились внутри, боязливые перед миром вокруг – он тянул руки.              Сжимал пальцы на чужом запястье до дрожи, до слёз, но до собственных.              Он не посмеет причинить ему боль, нет, никогда.              И Итэр смущённо теребит в руках косу, стоит кисти скользнуть по нагой коже – выдыхает рвано, со свистом, но не шелохнётся, покорный чужим словам. Альбедо смотрит на него мутным взглядом, очерчивает второй лепесток, третий… прежде, чем всё пойдёт не так, как задумано. Прежде, чем губы жаром коснутся кожи, прихватят с трепетной нежностью и до стона.              К чёрту лилии. И Аякса, взбалмошного рыжеволосого выскочку, тоже к чёрту – он никогда не увидит Итэра таким, не посмеет коснуться его так, как коснётся Альбедо мгновением позже. И отклик его – сладкая нега, будоражащая нутро; юноша искренне рад, в самом деле, что недуг привнёс в его жизнь порой воистину стоическое терпение, теперь позволяющее неспешно касаться губами, ладонью очерчивать возбуждённую плоть, с упоением впитав в себя каждый стон. И вместе с тем проронив собственный.              Жарко.              Жарче – с белёсыми каплями на ладонях, со взглядом в глаза – Итэр говорит снова, неустанно даже сейчас, оказавшись на простынях под чужим телом; смотрит в глаза с упорством, повторяет, как для ребёнка. И Альбедо это действительно нужно, необходимо. Важно. И Альбедо слушает, покоряется – и приникает губами к паху и ниже, содрогнувшись в такт тягучему стону.              - Мой мальчик…              Итэр скажет, что только его – и юноша задохнётся. Снова.              Его пальцы предательски задрожат, натянется и привычное, казалось, терпение; незамысловатые узоры на коже, сладость на языке и губах, неспешно ведущих выше. Альбедо медлил тогда, не станет спешить и сейчас, сколь сильно бы ни было желание овладеть, почувствовать больше и жарче – томительное ожидание походит на тугой клубок змей, но он не посмеет. О, нет.              Он заберёт, запечатает стон поцелуем – со всей нежностью и любовью, о которой каждый из них скажет позднее вслух, когда дыхание частое, рваное, и приятная слабость заменяет кровь в венах; он выразит всё не словами, но касанием, поцелуем и будет уверен – Итэр понял его, прочёл, точно книгу.              Итэр устало улыбается, привлекает ближе. Альбедо кажется, что он умер.              Всё это так… непривычно. Странно. И до невозможного хорошо.              Среди тьмы Итэр был его лучом света, первым, единственным.              Может ли он быть уверен, что не поглотит его, не погубит?              Может ли, когда столько лет сам был дремлющей тьмой?              Забавно, думал Альбедо вскользь, рассмеявшись; хрипло, на грани нервного срыва – больной. Он ненормальный от истоков доныне, и только теперь стало тошно. Осознание скалилось, хохотало, приводило кошмары-знамения, отбросить которые не было сил. А вдруг это правда, вдруг это действительно знак? Вдруг он и в самом деле всего-навсего монстр, и сон его станет явью?              Альбедо глотает горькие слёзы, давится ими –лабораторным стенам нет дела, одна звенящая тишина стелется по плечам пледом, внимает. Молчит.              А руки Итэра тёплые, и пахнет он терпкой сладостью; обнимает с обеспокоенной нежностью, стоит вернуться в квартиру затемно – юноша мажет поцелуем по румяной щеке, со свистом выдохнув ниже, в шею.              Кошмарам здесь нет места, верно? Тяжёлым мыслям его тоже нет.              По крайней мере, до поры.              Стекло в пальцах позвякивает, но не особенно занимает внимание – Итэр, усиленно размахивающий зажатым в пальцах листком, интересует Альбедо куда больше. Забавное зрелище, пусть и первопричина его огорчала обоих.              Институтские фуршеты, никогда не привносившие в жизнь юношей радость, с недавних пор стали для них ещё более неприятной вещью – никто не говорил об этом, но оба знали, понимали, в чём дело. Аякс, думал мимоходом Альбедо, сейчас наверняка икал где-нибудь на другом конце города, и поделом ему: неприязнь к шумному юнцу в сердце учёного зародилась раньше, чем в жизни появился Итэр. С ним же она обрела полную силу, распустилась пылающим цветом, больно обжигающим кончики пальцев. Юноша и помыслить не мог, что способен любить. Что в любви и настолько отвратительный, воинственный собственник – тоже. Смешно.              Столько же, сколь и страшно, если позволить себе задуматься. Представить.              И сон снова и снова возникал в сознании напоминанием, бесчеловечной насмешкой – ты навредишь вам обоим. Погубишь. Ты всего-навсего монстр.              Альбедо выпускает воздух сквозь зубы, тем не менее, споро вернув губам лёгкий налёт улыбки и, поднявшись на ноги, слегка прищёлкнув Итэра по носу. Тот морщится, точно котёнок, и невозможно сдержать ласкового смешка. Очаровательный. Итэр всегда был невыносимо очаровательным.              … и настолько же невыносимо горячим.              Юноше кажется, что он сходит с ума ещё больше, чем успел с момента рождения, а чужие горячие пальцы касаются его, дразнят в унисон томным словам, казалось, совсем безобидным – на дне же янтарных глаз плавно мелькали искры, говорившие об обратном. О гораздо большем, и имел ли Альбедо право противиться этому взгляду? Словам, прикосновениям, и…              - У тебя есть пожелания на этот счёт? – выдыхает юноша во влажно мажущий поцелуй, и Итэр глухо стонет, подавшись навстречу, - Я весь внимание…              Чужой взгляд манит, притягивают и мелко дрожащие пальцы, зарывшиеся в пряди светлых волос; Альбедо покрывает поцелуями щёки, ведёт ниже, по шее к груди, оттянув рубашечный ворот – Итэр откликается стонущим вздохом, однако нарочито тихо. Дразнит. До приятного ощущения тяжести тела сверху, до ног, что вперёд осознания обвивают за талию крепко, тянут ближе к себе. Юноша с удовлетворением выдыхает, прихватывает губами тонкую кожу у шеи, зная наверняка – теперь Итэр не смолчит, не сумеет.              И голос его всегда был бальзамом на душу. Особенно когда он… такой.              Итэр был для Альбедо свежим, солоновато-морским воздухом, был и солнцем, жаром, поглощающим всё вокруг; в такие моменты невероятным усилием давалось уберечь неожиданно ставшее хрупким терпение, но и быть ближе, ещё и ещё, хотелось настолько сильно, что юноша бы не посмел воспротивиться, отступив. Страх и любовь, влекущая за собою желание, бились внутри насмерть из раза в раз, но юноша превозмогал тошнотворно-тягучую боль, порождённую ими; смотрел в янтарь глаз, касался сохранившей отблески солнца кожи – вверял себя снова и снова в нежные руки, открестившись от подсознания. Он не может разрушить их мир.              У него нет на то права.              На поцелуи, на трепетные касания – есть. Так говорит Итэр, без лишних слов, чаще одним только голосом, мелодично ласкающим слух; так, что до костей, до вздоха со свистом и дрожи, очертив бедро изнутри, прильнув ближе, ещё.              - Я люблю тебя, - всегда в унисон, без тени сомнений и лжи.              Итэр выгибает спину, ногтями скользит по его – ловит губами глухой хриплый стон, прежде чем крупная дрожь негой разольётся по венам, наполнит жаром и приятной, кокетливо-лёгкой слабостью тело.              А смех его похож на самый сладкий, самый красочный леденец – Альбедо бережно обводит пальцами подбородок, заправляет за ухо взмокшие пряди чужих волос, улыбнувшись. Во взгляде его непонимание, но ненадолго.              - Ты выглядишь потрясающе, - поясняет Итэр, игриво сощурившись, - Но, пожалуй, я не могу позволить другим людям увидеть тебя… таким. Думаю, стоит рассмотреть другие варианты, что скажешь? Может, подтяжки? Или-              Альбедо смешливо фыркает, оставив поцелуй в уголке приоткрытых губ.              - Я положусь на Ваш вкус, юноша.              И улыбка на лице Итэра стоит всех денег мира, всех кошмаров, всего, что имел за душой Альбедо, даром, что часто готов был сгноить себя заживо – даже навязчивый страх отступал, зашипев, и дышать становилось легче. Снова.              - Тогда-              

***

             От гомона, воцарившегося вокруг, быстро начинает неприятно тянуть в висках – Альбедо слегка морщит нос, пролавировав мимо вальяжно плывущих тел, и напряжение внутри с каждой секундой нарастает всё больше. Он никогда не был сторонником долгих бесед с чужими людьми, не говоря уже о нетрезвых рассказах-исповедях, за которым отвёл его в сторону профессор, кажется, около получаса назад. Итэр обеспокоенно провожал их глазами – мужчина не позволил ему приблизиться и на шаг, заявив, что это «сугубо конфиденциальный разговор, юноша», и Альбедо не успел открыть рта. Возможности уйти ему тоже не дали, доходчиво пояснив, что столь опрометчивое решение не слишком приятно скажется на его судьбе - к несчастью, юноша слишком хорошо понимал, что это никак не пустые слова.              И даже алкоголь, не раз опаливший горечью горло, не позволял ему выйти за рамки. Зря, думал Альбедо, наконец шагнув в нутро празднества в поисках драгоценной светлой макушки, но быстрее приметив другую, рыжую; та же, без чуткого руководства профессора Чжун Ли, никогда не пророчила ничего хорошего. Для них с Итэром – особенно, знал наверняка Альбедо, отчётливо ощутив комок змей, неспешно ворочающийся под сердцем. Это плохо.              Этого его и пугало. С самого начала пугало.              Собственные медикаментозные «опыты», но ещё больше – присутствие рядом Итэра приносили свои плоды, и большую часть времени юноша чувствовал себя значительно лучше, чувствовал именно себя, не абстрактное порождение артерий мира, не бесплотную фантазию случайного человека; чувствовал и то, как сильные эмоциональные потрясения вынуждают его пошатнуться, выбивают из колеи бессовестно и слишком быстро. Оттого и касался поначалу почти невесомо, вскользь, медлил – страшился, что первый раз привнесёт в жизнь юноши отнюдь не блаженство, но проблемы и боль.              Оттого и невзлюбил Аякса всем сердцем – глупый мальчишка понятия не имел о том, что способен сотворить из желания поддразнить, помериться силами «ради забавы». Альбедо осознавал, что «забавного» здесь будет мало.              Альбедо боялся, что все его кошмарные сны станут явью.              Альбедо впервые за все годы жизни боялся.              - О, а вот и Мистер Зануда, - декламирует Чайльд, сощурившись и хохотнув, - Никак ты не дашь нам спокойно уединиться, что за напасть? Так печально...              - Довольно, - Итэр подступает ближе к Альбедо, обеспокоенно подхватив его под руку; голос его предательски вздрагивает, и юноша стискивает зубы.              Однако, не весело здесь только им.              Аякс насмешливо кривит губы, а Итэр тем временем крепче обхватывает чужой локоть рукой; оглаживает незаметно и практически невесомо, но чувствует – напряжение, овладевшее было телом, спадает.              И это уже хорошо.              Юноша как никто другой знал, что если обыденно апатичного Альбедо вывести из себя – жди беды. Знал, что тот запросто мог бы переломить человека перед собой точно спичку, и нисколько не измениться в лице.              Альбедо знал это тоже. Аякс…              Ему было плевать.              - Или что, мм? – в нарочитой заинтересованности вскидывает он брови, - Может, ты просто боишься, что я подпорчу личико нашего дорогого учёного? Сдаётся мне, это всё, что у него есть, а? Ну же, признай это, Итэр, я ведь интереснее и горячее. Везде, между про-              Мгновение. Быстрее, чем вздох.              Хлопок отдаётся эхом в ушах – Альбедо знал, как молниеносно занести руку так, чтобы ударить как можно больнее; себя самого, когда зрачки расширяются, вздрагивают приоткрытые губы. Когда пальцы дрожат, тянутся и… безвольно опускаются вниз, пока обладатель их даже не дышит.              - Прости меня, - шепчет он хрипло, вмиг растеряв весь запал, всю слепую злобу, поднявшуюся было внутри, - Я… прости меня, Боже, я не хотел, я-              Чайльд молчит, в изумлении раскрыв рот – отшатывается на шаг, когда Итэр, прижавший дрожащие ладони к щеке, наконец выпрямляется, смотрит в глаза, обернувшись; солёные капли неспешно, беззвучно капают со щёк на пол, вторят более тяжёлым, насыщенно-алым, но голос юноши даже не дрогнет.              - Пошёл вон, - хрипло, но твёрдо бросает он, - Исчезни отсюда, прочь!              И уходят двое.              Альбедо зарывается пальцами в волосы, сжимает светлые пряди до боли – в маленькой аудитории один на один с собой, сложившись вдвое на первом попавшемся стуле. Слёзы щиплют глаза, но юноша ловит себя на мысли о том, что этого мало; что за поступок его впору высечь, втоптать в грязь лицом – за то, что ранил самого близкого, важного, что позволил эмоциям захлестнуть с головой. Он должен был быть готов к этому, верно? Он-              - Альбедо… - родной голос совсем близко вынуждает сжаться сильнее, и ладонь, коснувшуюся было плеча, собственная отталкивает быстрее смутного осознания; Итэр, однако, не желает сдаваться, - Пожалуйста, Альбедо, посмотри на меня. Пожалуйста.              Тёплые пальцы мягко скользят по предплечьям, пробираются под их блок; приподнимают за подбородок – юноша же цепко обхватывает чужие запястья, болезненно сморщившись, стоит уловить движение ближе, к губам.              - Нет, - хрипло шепчет Альбедо, качнув головой, - Я причиню тебе вред. Уже… уже причинил достаточно. И ты это знаешь, Итэр. Разве нет?              И подсохшие пятна крови на коже не успокаивают, не помогают.              - Те сны, что меня беспокоят… они о тебе. О нас. О том, как ты бежишь прочь от меня в темноту, и лучше бы у тебя получилось. Знаешь, почему, Итэр? Потому что каждая капля твоей крови в следующих снах была на моих руках. Это я, я причинял тебе боль, и сам же прижимал твоё тело к себе со слезами. Я сам губил тебя, и что выходит теперь? Разве тебе не больно, Итэр? Разве тебе ни капли не страшно? Разве-              Альбедо не поднимает взгляда, страшится того, что может увидеть в янтаре глаз напротив теперь; замолкает, в саднящем желании исчезнуть здесь и сейчас не сразу заметив, как из его мнимо-крепкой хватки высвобождаются руки юноши, стоящего перед ним.              - Что, если однажды я потеряю контроль, если я…              Тёплые пальцы касаются лица вновь, и только тогда Альбедо осознаёт, что Итэр встал перед ним на колени; взгляд его встречает чужой – мягкий и нежный, всё ещё искрящийся влагой, но теперь совершенно иной.              - Значит, мы сделаем всё, чтобы этого не допустить, - низковато шепчет юноша, улыбнувшись, - Или будем думать, что делать, когда это произойдёт.       

      

♪ Would you find me when the lights go down?

      

And hold me steady when I'm freakin' out? ♪

             Отзвуки музыки из общего зала плавно скользят по воздуху, заигрывают с ещё неокрепшим ветром, проникающим в аудиторию через окно; Итэр прижимает палец к губам Альбедо, выдохнув тихое, едва слышное «тссс», и ведёт ладонями ниже – подхватывает чужие, тут же мягко потягивая на себя.              - Давай потанцуем?              И разве может он отказать?              Ноги рассеянно шаркают по полу, но присутствующих в аудитории это мало смущает; Альбедо подхватывает юношу под талию, осторожно, но крепко сжимает пальцы в своих – целует, шагнув в такт мелодии, что выходит уловить в воздухе. Итэр улыбается, смотрит в глаза и… тянется ближе. Ещё.              

♪ I'm not strong enough to catch my breath

      

Come and save me from the monster in my head

      

'Cause I need you here

      

You keep me safe

      

You keep me safe and sound ♪

             Горьковатые капли падают под ноги вопротив воли, дразнят щёки мнимой прохладой, а чужие губы такие горячие, отдающие сладостью на кончике языка, что даже дыхание замирает, взволнованно прислушавшись к сердцу. Одно движение – юношеское тело совсем близко, вплотную, и чудом не путаются в ритме танца их ноги, но Альбедо готов поклясться, что не позволит Итэру упасть. Он неспешно перенимает инициативу, целует так глубоко, так болезненно нежно, что голова идёт кругом, что выпитый алкоголь кажется незначительной мелочью, детской забавой – их поцелуи гораздо пьянее. Теплее. Нет, не жарче – именно трепетно, уютно теплее.              Так, как всегда было рядом с Итэром.              Музыка утихает, но двоим вальсирующим в полумраке аудитории она уже не важна; шаг за шагом, поцелуй за поцелуем – Альбедо приваливается лбом ко лбу юноши, улыбается в ответ тому счастливо и с любовью, что хранил для него одного в закромах потёртой души. С Итэром спокойнее.              С Итэром действительно хочется жить, хочется верить в будущее, в себя, в самые простые слова о том, что впереди всенепременно есть только счастье и иначе никак. И даже скажи Итэр, что все они ходят по потолку, Альбедо, казалось бы, человек науки, не смог бы не согласиться с ним – заулыбался бы, хохотнув, и кивнул. Действительно, все они ходят по потолку, так ведь?              И это похоже на магию. Чудо.              - Может…              - … сбежим? – договаривает за Итэром Альбедо, слегка склонив голову набок; задорные огоньки в янтарных глазах красноречивее слов, и юноша звонко смеётся им в унисон, взволнованно переступив с ноги на ногу. Да.              Сбежим.              Дальше от многоголосого гомона, от музыки, вновь ставшей громче; от чужих окосевших взглядов, речей – в полумрак улиц, где поцелуи становятся слаще, и голос Итэра такой соблазнительно низкий, манящий. Альбедо накинет на юношеские плечи своё пальто, скажет, что слишком зябко, что не хватало ему простыть. Итэр заулыбается открыто и счастливо, привлечёт ближе – за очередным влажным прикосновением губ, тлеющим на коже мягкой прохладой. Сердце забьётся чаще, откликнется дрожью в пальцах, бережно подхвативших чужие; у Итэра они всегда тёплые, и сам он – солнце.              Солнце, в лучах которого Альбедо не страшно сгореть дотла.              При свете луны, в отблесках тусклых уличных фонарей или посреди погожего дня; в веренице поцелуев вдоль позвоночника, сосчитав родинки в сотый раз, или же в коротком рукопожатии, дозволенном институтскими буднями – во всём этом, в мелочах неспешно струится любовь, сила, неугомонно толкающая вперёд. Порой – единственное, что позволяет стоять на ногах, не сдаваться, даже если невыносимо хочется взвыть; даже если слёзы больно жгут щёки, оседают на губах солью, она тянет руки, ласкает теплом, мягким шёпотом о самом простом, самом важном. И этого хватит.              Альбедо готов поклясться, этого хватит, чтобы свернуть чёртовы горы.              Горечь лекарства дразнит язык, но она – ничто, и тем более рядом со сладостью губ, кокетливо скользящих по шее. В вечерней лаборатории давно не горит свет, пусто, можно подумать, но это – обман; одна небольшая шалость, адреналином распаляющая бьющееся птицей сердце в груди, отдающая дрожью в кончиках пальцев, скользящих по узкой талии ниже.              - … сугубо научный интерес, говорите? – томно шепчет Итэр, и дыхание его разливается по шее теплом; Альбедо сжимает пальцы на юношеских бёдрах до белёсых отметин, и довольный вздох не заставляет себя долго ждать. Ох.              - Небольшое исследование, - в такт движению мнимо неспешному, разливающемуся жаром по венам, - Уверен, его результаты сумеют порадовать нас обоих, мой дорогой мальчик. Вы, кажется, уже-              Итэр гулко стонет, содрогнувшись всем телом, и заметно обмякает в руках – это, однако, не мешает ему оставить деликатный укус на шее, обиженно засопев.              - Смелеете, юноша, - хрипло и пылко, и горячие руки спешат прижать ближе: перенять отзвуки дрожи, волной накрывающей тело с толчком, с поцелуем, увенчанным алеющим на ключице следом. Альбедо зарывается носом в золото длинных волос, струящихся по плечам, обнимает крепко и до невозможного нежно, заполучив ответом урчащий довольный вздох.              - Я польщён, - протяжно выдыхает Итэр, пока пальцы его выводят незамысловатые узоры на чужой обнажённой спине; в полумраке лаборатории каждое прикосновение ощущается словно интимнее, ярче, и волнение юноши можно уловить даже в дыхании. Такое же, как и его собственное.              Стекло негромко позвякивает в мелодии, понятной ему одному, провожает задержавшихся дотемна, вторя их тихому смеху; оно, как и стены, умеет хранить секреты, лелеет в незримых ладонях приглушённые стоны, жар тел, румянцем застывающий на щеках. Оно помнит слёзы, помнит вскрики до хрипа, помнит теперь и счастье, помнит желание, десятки слов о любви.              Тех, что юноши повторят друг другу десятки, сотни, тысячи раз – в голосе, в прикосновениях, в действиях, в простом до смешного «рядом», когда молчаливого присутствия достаёт им сполна. И даже если Солнце остынет, если тьма сгустится над головами…              … Альбедо уверен, что Итэр, его Солнце, будет сиять всегда.