Пангея

— У тебя всегда было желание всосать мужичка? И прямо парни нравятся? А с Ирой тогда че сосался? И в Попова прямо сразу втюрился? И как он целуется? Мужской язык отличается от женского? — не унимался все Сережа, расспрашивая Антона в эту же ночь. Антон от каждого вопроса складывался пополам, особенно от различия языков, и заливисто смеялся, а Дима, сидящий на соседней кровати, тихо посмеивался, глядя на Сережу. Он походил на любознательного ребенка, которому все нужно было узнать, и взгляд был таким наивным, мол, парни, откуда же я знаю, поясните. Шаст не знал, как ответить на все. Он по-прежнему разбирался в себе, принимал себя такого, но одно он знал точно — в Арсения Сергеевича влюбился сразу, как только тот переступил порог их класса, потому что не растаять от этого «очень приятно, царь», рукопожатия и голубых глаз было невозможно. — Сереж, мне могут нравиться и парни, и девушки, но Ира точно не в моем вкусе. Она классная, но как подруга. Не более, — начал отвечать Антон на вопросы в хаотичном порядке и на те, которые мог вообще объяснить. — Это называется бисексуальность! — торжественно вскинул палец вверх Дима, уточняя слова друга. — Ой-ой, знаток бисексуальности сидит, — пошутил Серый, и Дима закатил глаза. Вот так вечно Матвиенко прикалывается и серьезно не воспринимает слова, а потом спрашивает, чем отличается рентген от УЗИ. «А какая разница, на кишки можно и так и так посмотреть», «Сереж, там не смотрят на кишки». — А ты у нас, Сереж, знаток доебальности, — Дима уже взялся за подушку, чтобы хорошенько врезать парню, но только скомкал край, ожидая лучшего момента. Рядом сидел Антон, и не хотелось, чтобы пуля попала в него, а Сережа так и в рот заглядывал, чтобы получить ответы. — Так и? Язык чем-то отличается? — Сереж, блять, ты сам подумай. Как они могут отличаться? — вновь включился Дима и был на грани того, чтобы завыть. -Да, ебать, у мужиков на языке написано «я мужик», и по вкусу они отвратительны. Антон уже валялся на кровати, подняв ноги и мельтеша ими в воздухе. Сережа смотрел убийственным взглядом и сам был на грани того, чтобы запустить что-то в Поза. — А вдруг отличаются, откуда ж ты знаешь? — Сереж, ничем не отличаются, — успокоил Антон и положил руку на плечо, привлекая внимание к себе, иначе Матвиенко точно бы что-то запулил. — И по вкусу ничем не отличаются. — А целоваться с Поповым приятно было? — вновь задал вопрос Сережа, и у Антона в голове произошла «ошибка 404», он подвис, и вообще все его сервера упали. Было так странно обсуждать с друзьями свою влюбленность в вожатого, а особенно то, как он целуется. — Ну да, — только и ответил Шаст, потому что вряд ли бы он нашел подходящие слова к тому, что было. Истерично вопить и бегать по комнате со словами, что это было охуенно, что у него внизу живота все скрутилось и вверх полетели бабочки, было бы слишком, но именно это и хотел делать сейчас Антон, потому что целоваться с Арсением было изумительно. — А я напоминаю, что, если вожатый и подопечный целуются, это душевность, а не педофилия, — пошутил Дима, и теперь уже Антон запустил в него подушку, но, конечно, без злобы, а так, чтобы не смущал. Потому что теперь от шуток друзей он точно не отделается.

***

Следующее утро началось с приятной смс от Вики, которое тут же сделало весь день, и Антон был уверен, что этот день точно будет отличным, а их постановка войдет в историю «Кометы». От кого: Дуремарка Я за вас очень сильно рада И верю в тебя и твоего Ромео! Пришли фотки! Вы Вик, я Роберта играю, а не Ромео Антон глупо улыбнулся, перечитав сообщение. В груди приятно защекотало, волнения не ощущалось, но он был уверен — как только выйдет на сцену, все заплывет перед глазами. От кого: Дуремарка Пофиг. Все равно ты до жути романтичный! Антон засмеялся и отложил телефон в сторону, чтобы уже начать собираться. Сегодня в лагере «свободный» день, нет никаких расписаний, нет никаких планов. Только спектакль, к которому все еще нужно готовиться, поэтому Антон, не торопясь, стал собираться на генеральный прогон. Вчера ночью с Викой он все-таки созвонился по фейстайму, и сестра натурально так заревела, всхлипывая в ладошку, когда Антон рассказал про свое признание Арсению. Вика удивлялась, откуда он такой романтик, и глаза у нее такие умилительные были, когда Шаст рассказывал про их «историю любви». С чего вообще все началось, как он понял, что влюбился, какие стены пытались выстраивать между ними и все остальные подробности, потому что кошки на душе скребли от того, что всю смену он молчал. Вика слушала с упоением, разговор длился не один час, и все это время у Антона горели счастьем глаза. Вика не удержалась и сделала скрин экрана, на котором маленьким окошком сбоку была она, а все остальное пространство занимал счастливый брат. Антон и сам не мог не вспоминать прошлый вечер, который, кажется, в памяти теперь всегда будет свежим воспоминанием. Он чувствовал себя настоящим влюбленным подростком, потому что не мог думать ни о чем, кроме как еще хочет поцеловать Арсения. И это было нормально, потому что он и был подростком, потому что он и был влюблен. Потому что чувствовать, что не только ты влечешься к человеку, но и тянутся к тебе — самое прекрасное, что может случиться в семнадцать лет, и этим заполняющим чувствам Антон собирался дать волю, даже если бы был обречен ходить весь день с глазами-сердечками. На генеральном прогоне всех актеров отсматривали в костюмах, пару сцен прогнали под все эффекты музыки и света, иногда даже пускали дым, и Антон только сейчас осознал всю масштабность. Специально для «Трех товарищей» на стадионе собрали сцену, чтобы вместить весь лагерь. Газон укрыли специальным твердым покрытием, расставили стулья, выставили прожектора и колонки. Всем на уши закрепили специальные микрофоны, цепляющиеся за щеку, чтобы всю постановку не передавать из рук в руки, лишний раз не фонить и чтобы ничего не отвлекало от игры. Сережа все это время с этим микрофоном баловался и хотел сказать «хуй», чтобы на весь лагерь разлетелось, но Дима еле сдержал его порывы, постоянно бегая и ударяя по рукам, так что из микрофона вместо матерных слов раздавался смех Матвиенко. Антон стоял в центре сцены, наблюдая за дуриками, и улыбался. На нем сейчас выстраивали свет, поэтому приходилось терпеливо ждать, когда все технические вопросы будут решены и он тоже сможет побеситься со своими друзьями. Из микрофона раздался голос световика, который дал очередное указание, и Антон сдвинулся ближе к краю. Казалось, будто миллионы лучей сейчас направлены на него, и он действительно главный герой всего происходящего. Антон прокручивал на пальце свое счастливое кольцо. Сколько раз оно в жизни ему помогло, сколько удачи принесло. Ему нравилось наделять смыслом какие-то вещи, на которые не подумаешь вообще, что они чего-то стоят, а для Антона это был весь смысл. Еще несколько дней назад он нервно крутил украшение на пальце, стоя за кулисами и не думая, что сможет на полном серьезе получить главную роль, а теперь именно это и произошло. Он смотрел куда-то вдаль, за ряды сидений, за линию горизонта, на котором должно плескаться море, и по-настоящему ощущал себя главным героем. Не только в этой истории про дружбу, любовь и доверие. Не только в истории этой смены и «Кометы», а жизни в целом, что все происходит для него, все складывается только в его пользу, и это чувство всесильности разрывало грудную клетку. Арсений наблюдал за всем прогоном, корректировал где нужно, вносил правки, помогал расставлять свет и сейчас стоял внизу у сцены, наблюдая за Антоном. Тот светился от счастья и сам себе улыбался, и Арсений даже не предполагал, что светить Антон начал из-за него. Это он его так зажег, что тот согласился кинуться с головой в неизвестность, пробуя себя в театре. В серьезной, блин, постановке. Пацан на приколе. Он оторвался от кольца, заметив, как Арсений смотрит на него. Не оценивает, хорошо ли падает свет, правильно Шаст стоит, на той ли мизансцене. Он просто смотрел, чуть задрав голову, и улыбался. Антон сам не мог сдержать смущенной улыбки. Хотелось отвести взгляд, потому что в голове снова всплывало желание поцеловать, прикоснуться, прижаться, и это так…будоражило. Антону хотелось долго-долго обнимать Арсения, хотелось нежностей, и было так странно представлять это в своей голове, потому что вы оба только признались, только поцеловались и еле отлипли друг от друга, а хотелось вновь оказаться вместе. И страшно было признаться, что ты до ужаса тактильный человек. Но Арсению хотелось того же, и тоже страшно показаться нежным, вот поэтому начинаешь весь трепетать только от представления, как потрогаешь за руку, проведешь по венам, как обнимешь, смыкая руки на спине, потому что вы еще не знаете, насколько способны любить. — О, Роберто, поцелуй же меня! — влетел в Антона Сережа и полез целоваться. Шаст заливисто засмеялся, чуть не упав от напора, и отмахнулся от друга, которому все же удалось оставить чмок на щеке. — Фу, бля, Сереж, иди сосись с Сашей! — Антон демонстративно вытер тыльной стороной ладони щеку. — А ты… — в этот момент на Серого налетел Дима, который чуть не отправил его в нокаут, сбив плечом. Антон ему был благодарен за вовремя заткнутый рот, но сам все равно продолжал смеяться. Они умудрились еще поприкалываться, пока Арсений разбирал ошибки других, но вмиг стали серьезными, когда работа над ошибками коснулась их. Они ловко переключились из одного состояния в другое, по щелчку вошли в образ и в полной мере ощутили себя актерами. Настоящими актерами, потому что смогли быстро перестроиться, поймать другое настроение, чего требовала сцена, и Антона аж гордость распирала, когда за несколько минут он из состояния клоуна перешел в драматичный образ и даже умудрился пустить слезу в момент смерти своего друга, хотя раньше такой реакции не было. — Ребята, отлично! — оповестил всех Арсений и заставил собраться в круг. Все прямо в костюмах под недовольный взгляд Попова, который не любил, когда портили реквизит, а дети именно сейчас это делали — уселись на пыльную поверхность, по которой только что ходили ногами, и приготовились слушать торжественную речь перед финальными приготовлениями. Спектакль должен был состояться через час, и мандраж ощущался острее, поэтому Арсений принялся всех успокаивать, проводя мотивирующую беседу. Антон жадно ловил каждое слово, каждый жест, потому что он снова восхищался, как Арсений Сергеевич любил свою работу. Как от него исходила приятная энергетика, когда он стоял перед ним статный, серьезный и в какой-то степени величественный. Как он дышал тем, о чем говорил. Он был весь в любви к театру и сейчас дарил детям, может, даже будущим известным актерам, свою любовь. Роль наставника, определенно, ему шла. Этот час прошел в волнительном ожидании. За кулисами уже можно было услышать возню со стадиона, шепот гостей и легкую музыку, призванную разряжать обстановку. Дима с Сережей переговаривались, и лица у них были слишком напряженными, так что Антон сделал вывод, что друзья прогоняют одну из сцен спектакля. Ира в стороне тоже повторяла слова и игралась с юбкой, волоча туда-сюда, явно для успокоения, а Антон снова тер кольцо, оценивая масштабность стадиона. Вид сбоку открывался неполный, огромные ширмы загораживали обзор, но он был уверен, что как только выйдет на сцену, забудет, как дышать, поэтому морально подготавливал себя сейчас. — Не волнуйся, — раздался приятный низкий голос над ухом, и Антон весь покрылся мурашками только от этого. — Вспомни все, что мы проходили. Все наши уроки, мои советы. Ты знаешь, что я в тебя верю, но твоя вера должна быть сильнее моей, — успокоил его Арсений и положил руку на талию, прижимаясь ближе. — Вдохни, — попросил он, и Шастун выполнил просьбу, ощутив, как нос коснулся уха, как Арсений потерся щекой о его затылок, и захотелось закашляться в ощущениях. — А теперь выдохни, — Антон еле сдержал кашель, но выдохнул. — Повтори еще раз. Он снова задержал дыхание, снова выдохнул под голос Арсения Сергеевича. Его рука мягко поглаживала талию и, честно говоря, отвлекала еще больше, заставляя дрожать колени. Антон повернулся лицом и тут же выцепил бабочку на шее преподавателя. Он бросил быстрый взгляд и нервно сглотнул, потому что Арсений был в классическом костюме. На нем идеально сидел пиджак, подчеркивающий сильные руки, идеальная вырвиглазная рубашка белого цвета, которая, слава богу, была застегнута на все пуговицы и на которую, слава богу, был надет этот самый пиджак, потому что такого зрелища Антон бы не выдержал. Излюблено узкие брюки и излюбленные уже Антоном очки. Арсений олицетворял сейчас самого дорогого ведущего свадеб и корпоративов, способного затмить даже молодоженов в их невероятных нарядах. Нет, Арсения Сергеевича на свадьбу Вике точно не стоит заказывать. — Вы… ух ты ж бля, — не сдержался Антон, когда мужчина засунул руки в карманы и перенес вес на одну ногу, оттопырив слегка бедро. — Антон, — строго посмотрел Попов, намекая на мат. — Простите, вы очень красивый, — глаза у Антона задрожали, и он вообще задумался, что лучше бы крутил свое кольцо и самостоятельно пытался успокоить долбящее сердце, потому что теперь у него перед глазами стоял только этот образ гребанного Джеймса Бонда. — Я знаю, Антош, — Арсений усмехнулся и положил ладонь на щеку, мягко погладив большим пальцем. Антону бы проблеваться от такого обращения, потому что ненавидит эти уменьшительно-ласкательные, потому что только бабушка имеет право его так называть и потому что никакие уговоры на нее не действуют. Ему совершенно не нравилось это приторное «Тош». Ему оно шло лет в пять, а сейчас он уже вырос из этого, но, блять, Арсений, сукин сын, Сергеевич только что нарушил этот запрет, и почему-то это даже хотелось ему простить, потому что размазало нихуево в совокупности с нежным жестом. — Антон Андреевич, — все-таки упрекнул Шастун и попытался собраться из состояния растекшейся лужицы. Ему на сцену выходить через десять минут, а Арсений его тут плавит. — Оу, — удивился Попов, но гладить по щеке не перестал. Только подбородка указательным пальцем коснулся, заставив немного запрокинуть голову. — Хорошо, Антон Андреевич. Спасибо за комплимент, — он издевался, смотрел слишком довольно, и Антон тяжело сглотнул слюну, чувствуя контроль. «Вот же сука! Делает все специально», — подумал Антон, когда Арсений невзначай коснулся пальцем его губ. — Тогда хорошей вам игры, Антон Андреевич. Не забывайте, что вы прекрасны, — Попов нахально улыбнулся, забрал микрофон со стойки и вышел на сцену, объявив начало спектакля. Сегодня он был в роли ведущего. Паша отдал ему все руководство, потому что эта постановка все-таки детище Попова, и он заслужил тоже побыть в ней героем. Антон проморгался несколько раз, потряс головой, потому что в ней теперь были только мысли о руках Арсения, и уставился в темноту кулисы, желая пару секунд потратить на настройку собственных мыслей, но встретился взглядом с Павлом Алексеевичем. Мужчина покачал головой и закатил глаза, в которых так и читалось «удалось же застать этих влюбленных нищенок». Проебаться перед Пашей было не так страшно, поэтому Антон также закатил глаза, мол, это не я только что расплылся лужей, и отвернулся к сцене. Арсений как раз заканчивал вступительную речь, и сразу же после нее должны были погасить весь свет, погрузив сцену в легкий полумрак и дать актерам занять позиции. В нужный момент вышел Антон и начал свою историю. Сердце иногда пускало неровный ритм, но Антон не замечал этого. Он уже был спокоен, уверен в себе, и панические удары четырехкамерного были всего лишь отголосками прошлой тревоги. Сцена принимала Антона легко, он сам чувствовал себя на ней правильно. Он купался в свете прожекторов, в легком дыме, в аплодисментах между сценами, и это ощущение ему очень и очень нравилось. В финале он держал Иру за руку, целовал запястье, гладил по волосам, по щеке и смотрел почти в упор, вглядываясь в глаза, которые по цвету вообще даже близко не напоминали голубые, и все равно видел его. Брови вверх поползли, когда он осознал, что смотрит сейчас со всей любовью и с трогательностью, пока Ира отыгрывает слезы. Патриция умирает, но не чувства Роберта, который своим лбом прижимается к ее и оставляет теплое дыхание на губах. По стадиону прокатывается шквал аплодисментов, и Антон с Ирой погружаются в темноту. Уже весь актерский состав выходит через несколько секунд на общий поклон, и Антон щурится от света установок, ослепляющих сцену. На губах счастливая улыбка и осознание, что он все-таки смог это сделать. Он сыграл Роберта. Он сыграл главную роль. Но он точно не сыграл любовь, потому что ее, как известно, сыграть невозможно. Он поддался своим чувствам и в самый важный момент представил его. Его глаза. Его всего. И это было красивым финалом. — Я тобой горжусь, — Арсений сразу заключил в объятия, как только Антон ушел со сцены, и держал долго-долго, ждал, пока все не уйдут. Он снова потерся щекой о висок, Антон положил голову на его плечо, и оба замерли на бесчисленные минуты. И говорить ничего не хотелось, потому что вот так быть рядом уже хорошо. — Арс! — раздался голос из-за спины Попова, и Антон отпрыгнул от него, как от огня, и словил дежавю. Но это оказался Паша, и Арсений, и Антон облегченно выдохнули. — На тебе сегодня королевская ночь. Стас ничего не знает. Я буду с ним, чтобы не спалил наши планы, так что пусть дети повеселятся. Только без глупостей! Арсений расслабился и почесал затылок. Тоже переволновался, тоже ожидал увидеть другого человека, но Паша им подмигнул и так же быстро скрылся. — Все в порядке, не волнуйтесь, — зачем-то решил успокоить Антон и опасливо взял за руку. Еще так непривычно было касаться, проявлять тактильность, но Арсений его руку подхватил и переплел пальцы. Другой рукой вновь погладил по щеке, и Антон потерся о ладонь от приятных ощущений. Ему нравился этот жест. — Самый настоящий кот, — Арсений поцеловал в кудрявую челку, и Антон прижался к груди, издав звуки, похожие на мяуканье. Мужчина погладил уже за ухом, немного пощекотал, и Антон улыбнулся. Совсем скоро должна была наступить королевская ночь.

***

Детям дают всю ночь вольностей. Сегодня официально отменяют отбой и снимают все ограничения, только вот отряды все равно всю смену жили по своим законам и от снятия запретов только тихо посмеялись, но все-таки королевская ночь на то и королевская, что такими простыми подарками не пройдет. Около трех часов ночи Арсений и Женя, вожатый первого отряда, вывели детей к морю. На горизонте только-только зажигалась полоска света. Рассвет должен был наступить через сорок минут, и все это время дети придумывали себе развлечения. Сегодня они как никогда свободны, по-настоящему чувствуют взрослыми, потому что проводят ночь у моря за пределами лагеря, и об этом никто не знает. Ну, разве что кроме двух вожатых, которые это все и придумали. Мечты, правда, все еще подростковые — не спать всю ночь, встретить рассвет и искупаться с первыми лучами солнца. — Ну, Арсений Сергеевич, пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста! — канючили дети, окружив мужчину и сложив ладони как для молитвы. — Мы недолго, пять минуточек. Арсений долго думал, поэтому ответил им Женя, который помахал рукой в сторону моря, мол, бегите уже, и с радостным криком те вбежали в холоднющую воду прямо в одежде. Королевскую ночь устроили только для старших, а они знали все правила поведения на воде как таблицу умножения, поэтому доверяли им всецело, потому что проебать возможность искупаться в море на рассвете никто не хотел и дальше положенного никто не заходил. — Чего не купаешься? — Ира села рядом с Антоном неожиданно. Шастун засмотрелся на остальных, на первые кусочки солнца, поэтому вздрогнул. — У меня теперь детская травма на всю жизнь, — он усмехнулся, показав на свою ногу, в которую двадцать дней назад впился осколок. Бежать с распростертыми объятиями к воде в ближайшее время он точно не собирается. — А ты чего? — Поговорить хотела. Антон понимал, что сейчас будет серьезный разговор, а он их ой как не любит. Особенно эти долгие паузы перед ними. Но на то они уже взрослые люди, чтобы решать все по-взрослому. — Мне кажется, мы с тобой не пара, — Антон был благодарен Ире, что начала именно она, потому что сам он не знал, что вообще говорить. — Ты со мной какой-то странный. — И в чем моя странность? — усмехнулся Антон. Ему действительно интересно, где он так сильно мог проебаться. Разве что отрешенное лицо в их недо-отношениях могло выдавать. — Ты вообще какой-то… — Ира задумалась и руками провела по воздуху, пытаясь подобрать слова. — Не тактильный. Антону захотелось взорваться от смеха. — Ты вообще меня не обнимал, за руку не держал. Не целовал, блин, — Ира говорила с обидой, и было видно, что задело это ее по-настоящему. — Только я один раз сделала первый шаг, а ты не сделал еще один в ответ. Антон не чувствовал себя гадко или виновато. Он и не хотел делать этот шаг, ему он не нужен был. Не нужен в ту сторону, в которую клонила Кузнецова. — Ир, ты классная, но для меня ты просто друг, — решил не ходить вокруг да около Антон, и это самое лучшее, что он сейчас мог сказать, надеясь не обидеть. — Я уже поняла, — девушка покачала головой, уставившись в песок. — И почему я не догадалась сразу? Только слепой не заметит. Антон нахмурился. — Надеюсь, с парнями ты целуешься лучше, потому что со мной поцелуй был ужасен, — Ира больше ничего не говорит и убегает к остальным купаться. Рот открывает непроизвольно, из него вырываются какие-то отрывистые непонятные звуки, а потом Антон вовсе смеется. Проебаться по всем фронтам, чтобы твою влюбленность видел весь лагерь, это нужно было постараться. — Чего смеешься? — как настоящий лис, тихо, без единого звука подкрался Арсений Сергеевич. — Очень жизненный анекдот услышал. — Расскажешь? — А вы прогуляетесь со мной? Арсений кивнул и подал руку. Женя остался за главного, поэтому Попов со спокойной душой ушел вместе с Антоном. Прогулку ранним утром под шум моря вдоль берега можно считать за медитацию, поэтому Антон даже на мгновенье забыл про свой страх наступить в какой-то осколок и закрыл глаза. Все равно никаких препятствий нет, и можно не бояться во что-то врезаться, но Шастун все-таки врезается. В Арсения. — Ай. — Ты так заснешь, — усмехнулся мужчина. — Давай заберемся повыше. Они скрываются в дюнах, выбирают, как им кажется, самую высокую и останавливаются там. Ветра нет, но чувствуется легкая прохлада, поэтому Антон обнимает себя за плечи, понимая, что нужно было взять ветровку. Арсений это замечает, поэтому садится сзади, заставляя Шаста устроиться между ног, и обнимает со спины, прижимая к себе. От груди исходит приятное тепло, и Антон закрывает глаза и кладет голову на плечо. Арсений носом чертит по скуле, целует много-много раз в щеку, и Антон смеется, потому что щекотно становится. — Расскажешь тот анекдот? — Жил-был один мальчик, и отправили его далеко-далеко отдыхать и дружить с другими детьми, а этот мальчик взял да и влюбился в одного человека. И глаза у него были сердечками, и слюни он пускал, так что это все видели и сразу поняли. — Какая-то сказка получается, а не анекдот, — засмеялся Арсений в шею, и Антона бросило из жара в холод и наоборот. — Со счастливым концом. Антон выпутался из объятий, встал на колено, находясь все еще между ног, и навис над Арсением. Ждал-ждал-ждал, и наконец Попов схватил за шею, уложив на себя и целуя. Антон старался двигать языком активнее, не как в прошлый раз, но чувствовал на губах смех. — Антон, не спеши. Вот так, — Арсений предложил вторую попытку, прижавшись своими губами, и потом медленно впустил язык в чужой рот. Антон старался делать так же, задевал язык Арсения и позволял несколько секунд соприкасаться. — Я вам по зубам прошелся, — испуганно посмотрел в голубые глаза, которые могли поспорить с красотой моря. Оно сейчас было за спиной, а Антону и поворачиваться не нужно, его море прямо перед ним. — Ты все делаешь правильно, — глаза смеются вместе с Арсением, и Антон впитывает его ангельский смех. — Попробуй еще. Теперь первым целует Антон, и Арсений придерживает его за затылок, собирая волосы в кулак, гладит по задней части шеи, слегка массируя и расслабляя, и Шаст уже не боится пройтись по всему нижнему ряду и непроизвольно углубить поцелуй. Их языки без конца касаются, скользят плавно, накрывают друг друга, и теперь Антону нравится это ощущение. — У тебя губы припухли. Давай сделаем передышку, а то нам скоро возвращаться, — отметил Арсений раскрасневшегося Антона, и тот смущенно кивнул. Положил голову на грудь и указательным пальцем стал водить по шее. — Ты хорошо целуешься, Антош, — сказал Арсений, а потом резко втянул воздух, вспомнив, что такое обращение не особо понравилось парню. — Антон Андреевич, прошу прощения. — Чувствую себя за пятьдесят, когда вы меня так называете, — Шаст почувствовал, как по груди прошлась вибрация от смеха. — Сам попросил. — Я передумал. Зовите меня просто Антон. У меня только от этого мурашки бегут, — признался он и зажмурился, вычисляя, не слишком ли сопливо это прозвучало, но это было правдой. У него на самом деле бежали мурашки от того, как звучало его имя из уст Попова. — Хорошо, Антон, — Арсений снова его обнял, чтобы не было холодно. Ему-то песок спину холодил, но сказать он об этом, конечно, не сказал, потому что портить такой момент совсем не хотелось. Антон так правильно лежал на его груди. Антон так правильно вслушивался в биение сердца Арсения. Так правильно, что они сейчас были вдвоем. Море живет таким же спокойствием, принимает их внутренний мир. Рассвет накрывает их оранжевым одеялом. Это наступил двадцать первый, последний, день в лагере.

***

Последний день всегда особенный, именно поэтому вожатые не стали устраивать детям обычную дискотеку. На двадцать первый день был запланирован выпускной. Для Антона, Димы и Сережи это было символично, ведь они, по сути, выпускались из «Кометы». Они здесь как с первого класса, выросли, провели все детство, их одноклассники вечно менялись. Они становились старше, и курсы для обучения менялись на серьезные. Они много дурачились, их вызывали к директору, но с каждым годом их ждали сильнее, и никто уже не представлял лагерь без трех дураков. Они были здесь «старичками», прошли путь от начала до конца, и выпускной для них был настоящим. Они оставляли после себя историю и забирали с собой все-все истории, что с ними произошли. Они прощались по-настоящему с детством, как говорят в одиннадцатом классе на последнем звонке, но только физически. Душой-то они всегда будут детьми «Кометы» и сердцем каждое лето года. — Пацаны, я все устроил, — с каким-то хриплым радостным смехом ввалился в комнату Сережа и вытащил из-за спины бутылку шампанского. — Ты, блять, где это нашел? — отвлекся от завязывания галстука Антон и тут же взвесил бутылку в руках. Она была уже заботливо открыта, а пробка вставлена наполовину. — Связи, — неопределенно повел рукой Сережа и с характерным звуком откупорил бутылку. — За нас с вами, за хуй с ними! — радостно объявил тост и сделал большой глоток, наклонив голову, что аж немного алкоголя попало в нос и стекло по рубашке. Дресс-код на выпускной был соответствующий, поэтому парни были при параде: в белых рубашках и галстуках. Серега вообще хотел пойти в шортах, потому что штанов не нашел подходящих, но в итоге Антон с Димой заставили надеть хотя бы спортивки с тремя полосками, тянущимися по бедрам. Матвиенко уже успел отпустить сотню шуток, что похож на типичного российского гопника в пятницу вечером. Те, по мнению Сережи, тоже были при параде именно в конце недели. — Так ты ж не пьешь! — удивился Дима, когда увидел, как Сережа на полном серьезе присосался к бутылке и проглотил алкоголь. — И правильно делаю. Кислятина, —поморщился тот и отдал бутылку парням, а они уж ее охотно забрали себе.

Давайте снова вспомним, как точно так же с охотой они попробовали чачу у деда на обочине.

— Договорился с Женьком, а Женек с Лерой. Она организовала алкашку, привезла с собой несколько бутылок в чемодане, — объяснил добытый алкоголь Сережа. — Ахуеть, — не сдержался Дима. — Вот это женская смекалка. — Да ладно бы смекалка. Прикинь, у нее не так много с собой было, а она нам отдала! — все не мог нарадоваться Антон. — Не нам, а Жене, — Сережа приложил палец к губам, будто это была великая тайна. Антон с Димой сообразили на двоих и успели выхлебать половину бутылки. Пошатывать начало через минут двадцать, но глаза еще не были пьяными, туда-сюда не бегали, а походка все еще была ровная, поэтому парни решили на этом и притормозить, оставив шампанское на вечер. Все-таки этот выпускной хочется запомнить. Вожатые раздали им ленты выпускников. Красные, такие яркие-яркие, а золотыми буквами было выведено «Комета». Антон эту ленту потрогал с какой-то особенной любовью и прижал к сердцу, пока шел на последнюю дискотеку. Он, блин, выпускник. Для кого-то это все, конечно, будет ненастоящим, не взаправду, но для Антона было важно красиво попрощаться с «Кометой». Прощальный вечер решили проводить на том же самом стадионе, где вчера прошли «Три товарища». Покрытие, напоминающее паркет, оставили, и можно было танцевать, ни о чем не беспокоясь. Алкоголь еще не выветрился, и Антон чувствовал себя прямо пьяненьким. Не в говно, а так, слегка. Щеки немного горели, и улыбка глупая, как ему казалось, не сползала с лица. — Мне похуй, мы сегодня танцуем абсолютно подо все, — рядом оказался Сережа и схватил за руку, проводя ближе к центру. Там уже двигался Дима в странном танце под «Бигуди» Дорна, и парни присоединились к нему. Топтались почти на месте, плечами вверх вниз двигали, а потом начали пародировать родительские танцы на любом семейном застолье. Шаг влево, шаг вправо, руки, согнутые в локтях, и Антон на каждом движении выдавал охи и ахи, мол, как весело двигаться, и втроем они уже складывались пополам, громко смеясь. Музыка менялась от Андрея Губина до Мияги, и получался какой-то микс поколений, а потом, когда уже все немного разогрелись, на сцене начал мигать свет, пошел дым, и отряды, предчувствуя что-то грандиозное, характерным протяжным «о» погрузили стадион в нескончаемый гул. На сцену вышли все вожатые и под «Видели ночь, гуляли всю ночь до утра» начали флешмоб. Они все тоже были одеты в «выпускные» наряды: парни в белых рубашках, расстегнутых чуть ли не наполовину из-за жары; кто-то там тоже уже явно поддатый вертел в руках галстук и танцевал свой танец; девчонки кто в платьях, кто в топах и юбках, и у всех висели такие же красные ленточки на плечах. Дети подхватили настрой и стали единым целым, когда повторяли танец, бесились и радовались, а на финальной точке из специальных установок под большим давлением выпустили дым. Стадион снова погрузился в крики, дети продолжили напевать песню, а на сцене уже зажегся экран, и вожатые отошли в сторону, чтобы не мешать обзору. Все погрузилось в тишину и легкий полумрак, а на экране появилось видео. Как всегда, в начале любого ролика должны быть тупые подписи, и сейчас на черном фоне стали появляться фразы: «Комета» продакшн представляет», «От команды «Всратые, помятые пионервожатые», «Мы вас любим!». И так происходило весь проигрыш, а потом появились видео со смены: короткие отрывки с каждого концерта и мероприятия; с мастер-классов, где все увлеченно что-то лепили, складывали. Мелькали исподтишка заснятые одухотворенные лица детей на зарядке в восемь утра, моменты с забегом в море, с дискотек, когда все дружно прыгали в такт песни. Появлялись и вожатые, которых лично представляли в видео и вставляли забавные моменты с ними. Там были и общие фотографии, и глупые селфи, и какие-то коллажи. В этом видео была вся смена, и по стадиону каждую секунду проносились умилительные звуки, и Антон заметил, как некоторые даже плачут. Еще не срываются, но слезы уже тихо катятся, и вот такие видео в конце смены — самый ужасный козырь, потому что навевают тоску. Заставляют вспомнить весь насыщенный месяц, вспомнить все эмоции, все важные моменты, к которым уже не вернешься и которые останутся только в твоей голове и в памятном видео. И хоть весь видеоряд шел под энергичную и веселую «Когда мы были молодыми» Руки Вверх, в груди щемило от этих «ла-ла-ла» на припеве, когда видел счастливые лица на экране. Это все теперь останется там. И хоть говорят «дальше — больше», именно сейчас тебе не хочется этого больше, тебе хочется заново прожить двадцать один день. Когда эмоции еще свежие, всегда так, и нужно просто «переболеть». — А мы подготовили для вас еще один сюрприз! — произнес уже Паша со сцены, и Антон надеялся, что это не какая-нибудь прощальная песня, которую любят петь на последних звонках, по типу «А записки с голубками», потому что иначе вся «Комета» утонет в слезах. — Мы раздадим вам белые футболки с маркерами, и каждый из вас сможет оставить друг другу приятные пожелания, любой рисунок, что-то написать. Короче, оставить свой след, чтобы, когда вы смотрели на эту разукрашенную футболку, вспоминали «Комету». Рядом с Антоном оказалась одна из вожатых и протянула картонную коробку. В ней было кучу одинаковых футболок, поэтому с выбором тут не заморочишься. На фон включили какую-то нейтральную песню, чтобы не мешать детям оставлять друг другу пожелания и не отвлекать от такого важного процесса. — Только письку не рисуй, я тебя умоляю, — протянул Антон футболку вместе с маркером Сереже, и тот ехидно улыбнулся и злобно засмеялся, но все страхи по поводу мужских половых органов отпали, когда Матвиенко просто написал «Святая троица» и оставил рядом свою подпись. Рядом расписался Дима и в дополнении приписал «От трех товарищей. С любовью». Серый снова изображал рвотный позыв, мол, слишком мило, но рядом с подписью нарисовал трех человечков, делая из Антона настоящую шпалу. Шаст пихнул его в бок и дал легкий подзатыльник. Сам Антон на футболке Сережи нарисовал скрепку, сравнив его обмен курсами с историей обмена на квартиру, которая и вдохновила его, а у Димы написал «карикатурысь», потому что Позов на одной из ночных игр в «Крокодила» пытался угадать карикатурного русского, но в голову лезла какая-то параша, потому что Сережа нормально показать не мог, и родилась эта карикатурысь, с которого уссались все. А Сережа к надписи пририсовал эту самую рысь. Карикатурную, естественно, с каким-то потекшим глазом и огромными ушами. Антон еще ходил какое-то время по стадиону, собирая на своей футболке целую коллекцию надписей и рисунков, которые понятны будут только тем, кто был в лагере. На белой ткани появились свои локальные приколы, и это еще сильнее грело душу, потому что расписанная футболка, на которой остались знаки лета, лучшее напоминание о «Комете». За несколько минут на футболке почти не осталось свободного места, и Антон любовно притянул футболку к себе, крепко прижав к груди. Ее даже носить было жалко, потому что потом придется стирать, и все надписи потеряют свой цвет, так что Антон решил оставить ее как трофей, сувенир и подарок. Знаете, вот эти розыгрыши от певцов или просто известных людей, которые свои автографы разыгрывают? Для Шаста эта футболка была именно такой вещью, но она была еще ценнее, потому что расписались на ней не просто какие-то певцы, а дорогие ему люди. Но вот одного автографа на ней явно не хватало, и только Антон подумал про это, как увидел недалеко от себя Арсения Сергеевича, который уже у кого-то расписывался. Антон наблюдал, как за пару минут к мужчине подошло больше пяти человек, желающих получить роспись, и усмехнулся своим мыслям, потому что Попов сейчас точно был самой настоящей звездой. Он театральным жестом, слишком утрировано, вытер пот со лба, когда расправился со всеми, и заметил Шастуна, который прижимал свою футболку к себе, как последнюю надежду, и в толпе точно выглядел фанаткой. Не хватало только вот этого типичного «он увидел ее среди огромной толпы и все выступление смотрел только на нее», но Арсению и правда хотелось смотреть только на Антона, и они так проиграли какое-то время в гляделки, в которых Шастун отчаянно проиграл, засмущавшись, и все-таки подошел. — Могу оставить автограф на груди, — пошутил мужчина, когда Антон протянул футболку. — А то тут места нет. Антон не пальцем деланный, поэтому начал расстегивать рубашку, и Арсений тут же схватил его за запястья. — Дурак, что ли? — А что, уже не хотите? — Антон ехидно улыбнулся, ему эта игра явно нравилась, и он бы еще обязательно вот так засмущал непробиваемого Попова, который обычно это делал по отношению к нему. — Ох, за что мне такое чудо, — Арсений с улыбкой принял футболку и написал в области сердца маленькими буквами, как будто желая спрятать, надпись «Удивительный». И в самом деле получилось так, что это слово пряталось от всех остальных рисунков, и нужно было специально приглядываться. Такой вот секрет. Теперь Антон точно собрал всю коллекцию скрепышей автографов, а его футболка выглядела как новая молодежная коллекция от Гуччи — тоже нихуя непонятно, что за принт, и что вообще курит молодежь, создавая такие авангардные вещи. За прошедший час Шастун успел оббежать весь стадион в поисках друзей и вожатых и собрать от всех частички воспоминаний, а еще через сорок минут по стадиону разлетелось известное всем перебирание гитарных струн. Все, затаив дыхание, посмотрели друг на друга, будто не верили, что играет именно эта песня, а потом «Комета» погрузилась в разрывающие сердца строчки песни, которая ударила похлеще прощального видео.

Медлячок, чтобы ты заплакала. И пусть звучат они все одинаково. И пусть банально, и не талантливо; Но как сумел — на гитаре сыграл и спел.

Дима ушел к Кате, которая не могла уже сдержать слез и уткнулась в плечо парня. Влюбленная парочка танцевала тот самый медлячок, и по лицу Димки было видно — счастлив. Он обнял девушку, мягко погладив по спине, а сам, закрыв глаза, прижался к ее виску. Антон с Сережей не могли сдержать глупой улыбки, и у Матвиенко даже начало щипать в глазах, так что он предложил самое разумное в этой ситуации, чтобы скрыть свою секундную слабость: — Че, может, потанцуем? Антон сорвался на смех, но все-таки Серегу по-дружески приобнял, и оба стали топтаться на месте. — А можно с вами? — несколько секунд наблюдали за нелепым танцем Саша с Журавлем, и парни раскрыли объятия и для них, приглашая в круг. К ним каждую секунду подбегали такие же «одиночки»: и девчонки, и парни, и ныряли в круг. Они все обнимали друг друга за плечи, покачивались из стороны в сторону и напевали гимн всех выпускников, и в какой-то момент к ним даже присоединились вожатые. И Павел Алексеевич тоже, и Арсений Сергеевич, вклинивающийся в круг самый последний.

Вся наша школа сошла с ума от этой новенькой. В мой класс она зашла — и сразу понял я. И Купидон мне в сердце не стрелою дал, а пулею. Сказала наша классная: «Детки, знакомьтесь с Юлею».

Антону не нужно было палиться и смотреть куда-то в противоположную сторону, чтобы взглядом найти Арсения, потому что он стоял перед ним в паре метров и точно так же покачивался в такт, и Антон снова непроизвольно провел параллели из песни на их жизнь, потому что этот «новенький» точно так же вскружил голову, а Купидон выстрелил в сердце целую очередь.

…ведь в мечтах на двоих у меня с Юлей одна фамилия…

Рядом с Антоном уже плакала девчонка, а потом и вовсе положила голову на плечо, не сдержав эмоций, и Шаст почувствовал, как намокает от слез его рубашка. Внутри все щемило и разрывалось от волшебности этого момента. Кто-то включил фонарики на телефоне, махал ими туда-сюда, а все остальные танцевали медлячок, плакали, как самые настоящие одиннадцатиклассники, и отпускали целую историю, и в этот момент Антон почувствовал единение с этими людьми. Они — как самая настоящая Пангея, объединились по всем параметрам, стали одним целым. Самым настоящим сверхконтинентом, и Антон чувствовал эту силу, исходящую от них и охватывающую весь стадион. Всю «Комету». Душераздирающие песни, слава богу, не возглавляли плейлист этого вечера, так что после Басты все до конца дискотеки забыли о нихуевой такой дозе грусти и от души отрывались под энергичные хиты. Антон чувствовал себя по-настоящему счастливым. И даже на следующий день грусть от разлуки с местом детства не накрывала, потому что Антон еще вчера этим «переболел». Сейчас они втроем сидели в своей комнате и молчали, будто соблюдали известную традицию — садиться на дорожку. Сейчас не хотелось ничего говорить. Нужно было просто попрощаться в тишине, чтобы не расковыривать заброшенные подальше эмоции. Уже у автобусов все друг с другом обнимались, хоть и успели бы это сделать на вокзалах и в аэропортах. Дети не отлипали друг от друга, снова поддавались эмоциями, поэтому процесс затянулся, но вожатые, уже подготовленные к слезным прощаниям, все просчитали и вывели отряды раньше положенного с запасом в двадцать минут, так что времени еще хватало. — Арсень Сергеевич, — топтался за спиной вожатого Антон, не зная, как лучше подойти. Мужчина обернулся и расплылся в улыбке. — Не хотите обняться? — Очень хочу, — он раскрыл объятия, и Шастун тут же влетел, уткнувшись в плечо и зацепившись за футболку. Арсений положил ладонь ему на затылок и мягко погладил. — Арсений Сергеевич, — снова начал Антон, уже серьезнее, и сердце ощутимо так долбилось в грудь Попова. — Я очень хочу вас поцеловать. Мужчина перестал гладить по голове, заглянул в глаза, которые так и просили, и, взяв за запястье, увел в лагерь. — Арсюх, что-то забыли? — спросил Дорохов на посту, когда они вихрем пролетели через КПП. — Да я бы Павлу Алексеевичу сказал, он бы вынес. Все равно задерживается. — Мы сами, не волнуйся, — быстро кинул Арсений, и с Антоном забежал в один из корпусов. Сейчас все помещения пустовали, было даже непривычно не слышать смех и гогот, так что тишину разрезало антоновское «ох», когда его впечатали в стену. Арсений в этот раз не пользовался своей медленной техникой, как он и учил целоваться, поэтому сейчас язык беспардонно вторгся в рот. Антон даже на носочки приподнялся, в поцелуй тут же влился, активно двигая своим языком. Арсений издал подобие стона, когда Шаст сам схватил его за волосы на загривке, сжав в кулак, и сам же потом ойкнул, осознав, что только заводит своими действиями. — Блять, как же у тебя реагируют губы, — не сдержался от высказываний Арсений, когда большим пальцем провел по нижней губе, отметив, как та припухла от поцелуя. Он своим лбом уперся в Антонов, перевел дыхание и все равно поцеловал в уголки губ, собрав ямочки от улыбки. — Давайте еще, пожалуйста, — потянулся Антон за новой дозой, и Арсению было очень тяжело себя сдерживать, когда так просили. Шаст накрыл губы первым, стараясь сдерживать свой порыв и целовать медленно. — Стас сказал, что я отличный постановщик, и пригласил на следующую смену, — между делом кинул Арсений, снова упершись в лоб. — Я не смог отказаться. — Я вас поздравляю, — все-таки тоска накрыла Антона. — А я все. — Что все? — Мне уже семнадцать, в следующем году я уже не смогу поехать. Арсений отрывается мигом, и глаза беспокойно бегают по лицу Антона, пока тот тухнет с каждой секундой, но потом его рот округлятся в «о», а глаза так широко распахиваются, что Арсению не по себе становится. Антон кидается на шею и наваливается всем телом. — Арсень Сергеевич, — стал повторять он несколько раз, как скороговорку. — Я поеду вожатым! Я пройду специальную школу, все курсы и поеду вместе с вами! Я как раз буду совершеннолетним, и уже не будет никаких запретов! — так радостно вопил, что двусмысленность фразы понял только после, и снова ойкнул. Арсений от новости сам расцвел и прижал ближе к себе, так что Антон совсем оторвал ноги и повис на шее. — Будем коллегами. — Будем-будем! — радостно закачал головой Антон. — И можно будет проводить кучу времени друг с другом. — А ты не хочешь приехать в Питер? — предложил Арсений почти шепотом. — Этим летом желательно. Антон оторвался от него и посмотрел самым счастливым взглядом. Таким только на самую сокровенную мечту смотрят. — Хочу. Очень хочу. — Я покажу тебе красивые места Питера. Скажем, будет бесплатная экскурсия, — Арсений поправил челку, которая от радости у Антона вся выбилась, и снова погладил по голове, а Антон снова поцеловал. Они увидятся совсем скоро, и от этой мысли у обоих в животе бабочки своими крыльями ебашили с невероятной силой. — Буэнос диас, пидрилас, — вдруг откуда ни возьмись появился Павел Алексеевич, и Антон аж оттолкнул от себя Арсения, а сам затылком ударился о стену. — Да не ссыте, уже всем похуй. Там уже все грузятся в автобусы, так что досасывайтесь быстрее, — будничным тоном сообщил Воля и так же незаметно скрылся. Антон тут же начал смеяться, сложился пополам, и Арсений только покачал головой, мол, как же можно было так попасться, как подростки. Шаст запрыгивает в автобус вместе с Арсением, потому что распределений по отрядам уже нет, и все сейчас направляются кто на вокзал, кто в аэропорт. Они проскальзывают в самый конец, забиваясь в угол, и Антон вкладывает свою ладонь в Арсеньеву. Сердце вновь пропускает удар, когда он переплетает с ним пальцы, и Шаст опускается на плечо. На весь автобус раздается текст «До скорой встречи», и все происходящее кажется правильным. Так и должно быть. Антон закрывает глаза и шепчет сам себе: — До скорой встречи.

Моя любовь к тебе навечно.