Пангея

Почему так много мы с тобой упустили В тех мирах, где мы с тобой раньше были? Еще одна ночь вместе, слышишь, душа моя. nat — душа моя

Рома уже заснул под бренчание гитары, и игра Антона его нисколько не отвлекала. Наоборот, тихие перебирания струн, дрожащий голос и успокаивающая мелодия убаюкивали лишь сильнее. У Антона глаза тоже казались уже тяжелыми, и он совсем перестал следить за тем, ошибается ли в аккордах и правильно ли поет слова песни. Перед глазами только вечер, когда он сыграет Арсению Сергеевичу и наконец во всем признается, а дальше будь что будет. Может, все и взаимно, но согласится ли Попов на такие отношения? Решится ли окончательно полюбить семнадцатилетнего подростка? Не станет ли страшно? Захочет ли увидеться вновь после смены? Или это все останется летней влюбленностью, и потом до конца жизни они будут вспоминать, как по молодости глупо влюбились, и однажды Арсений Сергеевич пригласит на свою свадьбу, у него будет чудесная жена, а сам он будет плакать от счастья, впервые увидев ее в свадебном платье, а Антон будет плакать, потому что все потерял. — Пиздец, — Шастун ударил себя по щекам, потому что, кажется, эти мысли превращались в кошмарный сон. От звука проснулся Рома. — А? Что? Уже вставать? — в панике оглядел он комнату с одним открытым глазом. Второй так еще и не успел разлепиться. — Спи-спи, — успокоил Антон и погладил ушибленное место. Хотелось уткнуться в ладонь и тоже уснуть. Ушел он под очередное сопение Ромы. Хорошо, что комната была рядом и не нужно было строить маршрут через всю территорию лагеря, иначе бы Антон точно упал в какие-нибудь кусты и в очередной раз заночевал бы на улице. Кровать встретила его радушно, и, чтобы не прогонять сон, Антон даже не стал раздеваться и сразу уткнулся в мягкую подушку, укрылся мягким одеялом, сдался под мягким матрасом и уснул. Этот вечер был спокойным за очень долгое время. Антону было все равно, что там думал Стас, глядя на то, как он с Арсением танцевал под саундтрек из «Криминального чтива», ему было все равно на прошлые свои мысли, на не очень-то разбитое сердце на пару дней, но все равно разбитое, и этот момент был таким правильным и настоящим, словно они действительно были просто вожатым и ребенком. Словно это была совершенно обычная смена. Антон засыпал и знал, что все будет хорошо. Даже если ничего не получится, все равно все будет хорошо, потому что он впервые влюбился, в своих чувствах был уверен, и Арсений Сергеевич показал, как красиво любить, а это уже было хорошим началом новой жизни, которая начнется сразу после «Кометы».

***

На дискотеке Антон чувствовал себя расслабленно, как и в первые дни. Он вместе с Димой и Сережей отрывался под песни, легонько подпрыгивал, потому что еще как-то страшно было перегружать зашитую ногу, и чувствовал себя на все семнадцать. Нужно было раньше так отпустить себя, чтобы не наверстывать упущенное в конце смены, а до конца оставалось всего два дня. В прыжке Антон задумался, как скоро все закончится. Вот он в первый день писал сочинение по английскому о том, чему его научила «Комета», каких замечательных друзей он тут обрел и каким чудесным было каждое лето и детство, а сейчас финал был реальным, и в это было тяжело поверить. В «Комету» хотелось возвращаться каждый год, и желание за пару месяцев до отъезда только росло, а теперь получалось, что Антон сюда больше не вернется. Вырос уже. — Пс, Шаст! — позвал Дима, когда заиграла очередная энергичная песня, но дыхалка уже сдалась и требовала тайм-аута. Они отошли в сторону и сели на лавочку. Сюда практически не падал свет от прожекторов, а музыка казалась приглушенной. На танцплощадке все утопали в разноцветных лучах, прыгали большими компаниями, вскидывая руки вверх, и казалось, что настоящая жизнь кипит именно там. — Я договорился с Арсением Сергеевичем, — продолжил Дима, и Антон так резко крутанул головой, что мог бы ударить ею Поза. — Что? — вцепился он в друга мертвой хваткой, и тот даже вскрикнул. — Хуй через плечо, ты чего? — Договорился для чего? — Бля, Тох, ты уже забыл? — Дима отцепил от себя пальцы и потирал плечо. — О твоем признании. — Ты ему рассказал все? Бля-я-я, — Антон взвыл и уткнулся в ладони. — Да ниче я ему не рассказывал! Мы с ним мило поболтали, и я сказал, что ты хочешь с ним поговорить завтра после спектакля в нашем классе. — Ты серьезно? — А по мне видно, что я шучу? — Дима на самом деле говорил серьезно в своей любимой подъебывающей манере, так что вариантов не верить в происходящее не было. — Я думал, ты шутил, когда говорил про признание в классе. — Ну да, я просто так распинался, чтобы тебя успокоить, — он ударил себя по коленям и закатил глаза. — А ты как хотел признаться? Просто выловить перед отбоем на улице и без шансов на побег сыграть? — Дима засмеялся, чем заразил и Антона. — Ну, спонтанность, знаешь ли, всегда играет на руку, и с ней все выходит даже лучше. — О да, ты-то у нас знаешь в этом толк, — Дима продолжил смеяться, а у Антона засосало под ложечкой, несмотря на то, что смеяться тоже хотелось. Уже завтра нужно было все решить. И уже завтра все решится. — Ты вообще как? Готов? — Дима поддерживающе сжал плечо и попытался высмотреть реакцию Антона. — К такому нельзя быть готовым. И это было правдой, потому что как бы ни отрепетировал свой «номер» Антон, пальцы дрожать начинали при одной мысли, что ими он сыграет для Арсения Сергеевича, и это будет не какая-то смешная песенка. — Попов адекватный. Уверен, он все поймет, — вновь подбодрил Дима, и Антон слабо улыбнулся. Вот и дожили. Друзья помогают строить отношения с парнями. Из динамиков раздались мотивы Зверей. По танцплощадке пробежала волна ликующих криков, когда заиграли «Районы-кварталы», и Дима с Антоном ринулись ко всем. Отряды в унисон подпевали исполнителю, собравшись в один большой круг. Раскачивались из стороны в сторону, делая выпады на каждое «хэй» в припеве, и хлопали одновременно. Прямо-таки ансамбль русской песни. Кто-то из вожатых даже снимал все на телефон, чтобы запечатлеть момент и обязательно потом вставить в прощальное видео под конец смены, которое заставит всех рыдать. Антон не упустил возможности погорланить с остальными песни, поэтому вклинился в хоровод, повторяя со всеми движения. Вожатые сами не могли удержаться, поэтому организовали свой кружок песни и пляски и поддерживали детей. Мурашки бежали от такого единения и голосов, выкрикивающих известные строчки, словно все сейчас были на концерте на огромном стадионе. Антону не хотелось прощаться с этим ощущением, но Павел Алексеевич объявил окончание дискотеки, заставив всех разойтись по корпусам. И хоть дискотека продолжится у кого-то в комнате, уже не будет такого ощущения масштабности. Да и все равно Антон сейчас собирался вновь репетировать, чтобы завтра и не облажаться, и не обосраться от волнения — знаете, как живот порой крутит от стресса? — так что уже привычно направился к Роме за гитарой. — Удачи, пацан, — тоже поддержал он, когда Шаст оповестил, что уже завтра гитару он отдаст. — Уверен, она растает. Я бы точно не устоял перед таким исполнением, — Рома продолжил говорить воодушевляющие речи, чем придавал уверенность, и Антон себя тоже уверял, что все получится. Уже у себя в комнате он продолжил репетировать, пока Дима с Сережей снова тусовались у кого-то в комнате. Открыл окно пошире, сел на подоконник и стал играть, смотря в темное небо. Чернота поглощала и отвлекала от желания каждый раз смотреть на свои перебирающие струны пальцы, поэтому Антон решительно принялся играть как самый настоящий профессионал. Пальцы уже привыкли к гитаре, только вот кожа неприятно скользила по струнам, но это было намного терпимее, чем держать чувства в себе. Антон доиграл очередной раз и начал заново. Прикрыл глаза, полностью отдаваясь ощущениям. Ритмичная песня в его исполнении стала тягучей любовной балладой, в которой не осталось и намека на веселость. Антон чувствовал себя странником, потерявшимся в глухой местности, отчаявшимся и ищущим спасения в том, что если он споет небу, звездам и луне, то те обязательно подскажут путь, или Черным Ловеласом из «Смешариков». И, наверное, следующее можно было считать за спасение. Только Антон не был готов к нему прямо сейчас. — Антон! — вырвал из умиротворенного состояния голос Арсения Сергеевича. Он стоял внизу, сложив ладони в молитвенном жесте и сильно запрокинув голову. — Не прыгай! Антон не успел ничего сообразить и ответить, потому что мужчина скрылся в корпусе, явно намереваясь ворваться в комнату. Антон оценил свое положение: сидит на подоконнике, свесив одну ногу в окно, и бренчит какую-то грустную мелодию. Любой вожатый в штаны наложит, поэтому паника Арсения была понятной. Только вот было непонятно, почему он решил, что Антон собрался выпорхнуть птичкой. Неужели в последнее время его лицо выдавало желание выйти в окно? Тогда у Антона точно были проблемы. И сейчас они приобретали вселенский масштаб, потому что если с лицом он мог что-то сделать и убрать тоску, то вот остановить Арсения Сергеевича он точно не мог. А он бежал именно к нему, и Антон был с гитарой, и будет еще миллион вопросов, почему он с ней, зачем играет, если играть-то никогда не умел нормально, и почему на подоконнике. Сердце билось уже где-то в глотке, как будто чувствовало приближение и Попова, и неизбежного, а пальцы нервно скользнули по струнам, точно изображая «смерть комара», которую Антон, даже будучи пьяным, в полной отключке и с закрытыми глазами, смог бы сыграть. Тело только своей реакцией намекало, что это тот самый момент, что пора, тянуть незачем, и, когда дверь чуть не слетает с петель, являя Христа народу Арсения Сергеевича, Антон выставляет руку вперед, заставляя оставаться на месте. — Стойте! Попов застывает моментально, будто оказался на минном поле и боится ступить. Представьте, вы вожатый, на вас огромная ответственность, и вы видите, как один из детей сидит, высунувшись из окна, а когда вы бежите его спасать, он заставляет вас притормозить, как будто вот-вот точно сиганет, если вы не выполните его условия. Представили? А вот Арсению и представлять не надо, потому что именно так он видел расклад событий в своей голове. Но странная и страшная ситуация становится еще ебнутей, когда Антон, прокашлявшись и сматерившись себе под нос, начинает играть на гитаре. Арсений чуть по стенке не съезжает, когда понимает, что прыгать Антон вроде как не собирается, и натянутое как струна тело расслабляется. Арсений сутулит спину, еле сдерживаясь, чтобы не согнуться и не упереться в колени, чтобы дыхание перевести и заодно сердце выблевать, которое тоже, как и у Антона, в горле бьется.

 — Светят огни городов, я за тобой вновь бегу, Но вырваться из оков я уже не смогу. Ты словно сильный магнит, но почему далеко? И сердце моё болит, падать так высоко.

Мелодия дрожит вместе с непослушными пальцами Антона, который забывает, что несколько минут назад чувствовал себя профессионалом и играл, не глядя на гитару. Сейчас же он прячет взгляд в струнах и боится ошибиться. Это он так себя уверяет, но на самом деле боится посмотреть на Арсения Сергеевича, потому что, если посмотрит, точно вся песня по пизде пойдет, и сам он не сможет сдержаться.

 — Не молчи, скажи мне хоть пару слов, И они нашу спасут любовь.

У Антона голос еще сильнее дрожать начинает, когда он поет эту чертову «любовь», которая раньше его так не подкашивала, а теперь он говорить нормально не может. На втором куплете он решается быстро оценить реакцию Арсения, и получается тот самый мем про один глаз на вас, другой на Кавказ.

 — Просто ко мне сделай шаг, если так трудно сказать, Ведь это такой пустяк — гордость переступать.

Он, коротко мотнув головой, отрывает глаза от гитары и смотрит на Арсения Сергеевича. Мужчина, повиновавшись словам, так и продолжает стоять у двери, забыв, как дышать, потому что грудь у него точно не поднимается-опускается. Ресницы так сильно дрожат, словно прогоняют слезливое желание, и губы расплываются в какой-то нежной улыбке, от которой у Антона сердце в горле успокаивается, возвращаясь на законное место.

 — Я за тобой по пятам, хоть так и быть не должно. И сердце напополам, как же сейчас темно.

Он только сейчас в полной мере осознает, насколько это песня про него, про них. Потому что было так же страшно, темно, он слепым котенком тыкался в любую возможность провести время с Поповым, «ходя по пятам», и Арсений не подозревал — нет, он знал, пиздун такой, — каким был сильным магнитом. Но и, надо отдать должное, Антон не знал, что сам является сильным притяжением, пока они втайне друг от друга не признались об этом охраннику Денису, который как священник отпустил все грехи и выслушал эту душевную тираду.

 — Не молчи, скажи мне хоть пару слов, И они нашу спасут любовь.

Пропевает Антон еще несколько раз, и снова становится легче, когда он озвучивает признание. Пусть оно и в песне, не его словами, но зато о нем и о всем наболевшем. И пусть сейчас легко, дальнейший разговор будет сложным, потому что просто Биланом и его лирикой не отделаешься. Антон в последний раз проводит по струнам, кладет ладонь на них, чтобы «выключить» все звуки, и в полной тишине он и Арсений Сергеевич смотрят друг на друга. Мужчина шумно выдыхает, как будто только сейчас позволил себе задышать, и делает тот самый шаг, о котором просил Антон. Он быстро оказывается рядом, складывает руки на спине, чтобы быть спокойным, что Антон назад точно не свалится. Он позволяет больше, уже делая кольцо рук, и сам Шастун просовывает руки, заставляя прижаться. Он обхватывает ногами бедра Арсения, который стоит между его ног, и наконец утыкается в его футболку. Пахнет тем самым любимым запахом, и Антон трется носом, отпечатывая запах на коже. — Арсень Сергеич, давайте только без ваших каламбуров, иначе я не выдержу, — предупреждает Антон, потому что на самом деле не выдержит, если услышит шутку. — Я и не собирался, — Арсений тычется в висок, едва ощутимо целуя волосы, и сам надышаться не может. — Ты удивительный, Антон. — Я знаю, — Антону вскарабкаться хочется, повиснуть на Арсении, крепко вжавшись. Он лишь сильнее сводит ноги на бедрах, заставляя Попова упереться прямо в него. — А еще что? — Ты ненасытный, Антон, — смеется. — Вы издеваетесь?! — Антон толкает его, заставляя отстраниться, но тут же хватает за футболку, не давая шанса уйти совсем. — Что? — Попов пытается сохранять спокойствие, прикидываясь дурачком, хотя в глазах плещется такое же желание уже все решить. Просто страшно начать. — Вы… Я… Я вам тут признался, а вы… Да я… — начинает задыхаться Антон и легко трясет за футболку. Он обещал себе не срываться, если все пойдет не так, как он ожидал, но всегда сказать легче, чем применить в реальности. «Все хорошо. Ты сам сказал, все хорошо», — успокаивал он себя в своих мыслях. — Я знаю, — ответил Арсений. — Знаю, что тебе нравлюсь. — А я вам? — Антон вмиг почувствовал себя жалко, сильнее вцепившись в футболку и посмотрев с надеждой. Самая настоящая влюбленная нищенка. — Ты же знаешь, что это неправильно? Что в лагере такие отношения запрещены? — Мы скоро уедем. — В реальной жизни все еще хуже. — Вы этого не знаете, — пытался цепляться Антон, находя любому аргументу контраргумент. — Знаю. — Вы не пробовали. Арсений замолчал. Антон бы все равно нашел слова на все, что он говорит. Он пытался заставить думать так, как хочется на самом деле, а не так, как нужно было. — Я знаю про Стаса, про ваш разговор и про то, что вы не просто так меня отталкивали. Я все подслушал, простите за это, но я же знаю, что вас тоже ко мне…тянет, — Антон сглотнул вместе с Арсением, потому что было непривычно так открыто говорить друг с другом. — Я прекрасно осознаю, что отношения в лагере с детьми под запретом, но я уже не ребенок, да и мы с вами совсем скоро уедем отсюда и, быть может, совсем расстанемся. А я не хочу этого, понимаете? — Арсений коротко кивнул. — Я не просто так убивался по вам всю смену, не просто так решился сыграть Роберта в постановке, не просто так учился играть на гитаре. Это все ради вас, и я знаю, что ради меня вы тоже делали много чего хорошего, — Антон замолчал, чтобы собрать остатки слов и понять, куда ему двигаться дальше. Пальцы так крепко сжимали футболку Арсения, что костяшки побелели и ладони вспотели. — Вы меня хотите отпустить? Бьет вопросом, отрезая все пути придумать какие-то оправдания. Тут только «да» или «нет», и как бы Шаст не настраивал себя на любой исход, было страшно услышать первый вариант. Чувствовал он себя как в русской рулетке: ебанет-не ебанет? Арсений отрицательно мотает головой и поддается вперед. — Я не думал, что ты можешь вот так. — Вот так — это как? — Антон хмурится. Это про его талант так искусно пиздеть или играть на гитаре? — Вот так, — снова неоднозначно отвечает Попов и едва заметно смеется. Что за привычка такая — постоянно издеваться? — А если я еще вот так могу? — Антон тянет за футболку, сокращая расстояние, которое специально выдерживал Арсений Сергеевич, и утыкается в губы. Издает какой-то странный писк, мычит и оставляет печать на губах. Совершенно по-детски. Арсений свою руку перемещает на затылок, сжимая волосы от удовольствия. Антон от незнания, куда деть руки, гладит по ребрам через ткань, сжимает слишком сильно талию, и Попов сильнее зарывается в его волосы, запрокидывая голову. Потом вспоминает, что Шастун сидит на краю окна, и снижает обороты. — Можно я тебя поцелую? — он утыкается в лоб, не открывая глаз и переводя дыхание. — А это что было? — А это так, детский сад, — он смеется самым приятным смехом, который Антон когда-либо слышал. Он у Арсения Сергеевича всегда искренний. — Тогда давайте по-взрослому, — разрешает Антон и сам чуть не смеется. Арсений большим пальцем давит на подбородок, и Антон размыкает губы, которые до этого смыкал, как партизан. Арсений свой язык впускает медленно, дает привыкнуть к мокрым чужим прикосновениям, и Антон по началу морщится от странных ощущений, но Арсений все делает неторопливо, не давит, и Антон расслабляется, позволяя себя целовать. Его язык пытается что-то крутить, вертеть в чужом рту, но в итоге сдается, ощущая себя полной амебой и бесхребетным существом. Что, собственно, так и есть. — А вы меня целоваться научите? — после такого недо-поцелуя становится даже стыдно, хотя откуда Антон вообще мог знать, как сосаться с мужиками надо. Ладно, хотя бы просто сосаться. Арсений снова смеется, нисколько не осуждает, и его взгляд становится нежным-нежным, что Антон задумывается, можно ли так на людей вообще смотреть? На котиков только если. Учитывая, что для Попова он кот, то да, возможно. — Научу, — только отвечает он и снова сгребает в объятия. — А это не твои друзья? — не успевает он сказать что-то еще, как под окном слышится истошный крик Димы. — Да-а-а! Это мои мальчики! Антон поворачивается и прикрывает рот ладонью, чтобы не заржать. Рядом с Димой стоит совершенно охуевший Сережа, запрокинув голову вверх. Позов все еще заходится в приступах ора, и Арсений машет руками, заставляя замолчать, потому что привлекать внимание сейчас незачем. Он еле отлипает от Антона, который уже не знает, как закинуть ноги и руки, чтобы не отпускать. — Мне нужно на отбой, да и твои уже заждались на улице. Я же не изверг, чтобы детей на морозе держать. Антону хочется ответить, что сейчас лето и он сам спал ночью на стадионе, но умалчивает и слезно — в душе он, конечно, плачет, как девчонка, нежелающая отпускать своего парня — прощается. От кого: Дуремарка Как ты будешь разгребать все придуманные мною истории перед родителями, я не знаю. Я столько всего напиздела! Если ты не ответишь через тридцать секунд, я не посмотрю, что у меня пять рублей на счету, и позвоню в этот долбанный Крым! Антон смеется, но тут же чувствует вину. Он с Викой почти не общался на этой смене, хотя раньше всегда звонил и писал, рассказывая, как прошел день. Сестра наверняка волновалась все это время. Он связывался с ней еще тогда из больницы и больше не подавал признаков жизни. Короткие смс-ки по типу «все норм, потом расскажу» были не в счет, так что теперь чувствовал, что этой ночью его ждал очень долгий разговор. Вы Я влюбился Тут же приходит ответное сообщение. От кого: Дуремарка ОПА В КОГО? Антон, не задумываясь, набирает имя и еще долго держит палец над кнопкой отправки. От кого: Дуремарка Ты опять ушел? Ах ты, сука! Вы В Арсения Сергеевича Антон ждет. Ждет и ждет, а собеседник все набирает сообщение, и Шаст думает, что Вика выкатит ему поэму, но сестра присылает лишь огромное «да», написанное капслоком и растянутое на сто тысяч «а». Антон от души смеется, потому что телефон глючит от крика.