Семейное счастье

Елена безумно хотела сигаретку. В нескольких книгах было описано, как сигаретка помогала людям с пустотой внутри, как таинственный табачный дым обнимал, успокаивал и дарил любовь. Но в этом доме не было ни любви, ни сигаретки. Однако в нём была картина с бескрайним океаном, с бескрайней мечтой и китом, который на самом деле китом-то и не был. По орнаменту рамы стекала солёная вода, пахнущая рыбой и песком. Елена, не имея возможности заполнить пустоту любовью или таинственной сигареткой, скрывала её за чистотой, тщательно отмывала пол. Прямо сейчас. Зачем думать, зачем страдать, когда можно просто утонуть в делах? Океаническая вода частично впитывалась в обои, частично слезами стекала вниз, но еще не касалась чистого и скрывающего пустоту линолеума. Елена жмурилась от бьющего в глаза солнца, но не занавешивала окно, так как не хотела видеть кота. Рыжий хитрец с изумрудными глазами сидел напротив неё, живой, не обезглавленный, вполне довольный. Ведь в доме всё должно быть идеально и воспроизводимо, всё должно скрывать пустоту и притягивать любовь. Хотя бы поэтому в доме не должно было быть чертовски необходимой сигаретки. Елена всхлипнула, а из картины за её спиной солёная океаническая вода наконец-таки коснулась пола и вместе с тем скрываемой им пустоты. Многолетнее одиночество в заключении собственного дома стало как никогда ощутимым, а его осознание — пугающим и до жути бессмысленным. Пустота. Пустоту можно было заполнить. Она знала. Для этого даже не требовалась волшебная сигаретка. Из картины с напором заструилась вода, начали вытекать песчинки, выпала рельефная устрица. Солнечные лучи уплотнились, больше не имея возможности проникнуть сквозь стекло. Рыжий кот улыбался, глядя на уходящую хозяйку. Пустоту можно было заесть. Тогда, правда, пропадёт красота — гарантия того, что пустоту заполнит любовь. Но любви не было, как и не было всё той же запредельной сигаретки. Она вывалила на стол всё, что было в холодильнике и ящичках, — разницы нет, для пустоты сгодится всё. Начала с мороженого, запивая его соком. Разбавила сладость творогом, смешала его с томатной пастой и своими слезами. Выпила несколько сырых яиц, запихала в глотку, давясь, чеснок. Облегчённо вздохнула, почти не чувствуя пустоты. Заела горечь посоленным сливочным маслом. Жирные руки вытерла об буханку хлеба, от которой тут же откусила часть. Нож лежал рядом и предназначался он не для хлеба. Пустоту можно было затмить болью. Несильной, чтобы не умереть, ведь был же шанс, что пустота заполнится любовью. Хоть сейчас и желалось больше сказочной сигаретки. Продолжая жевать, резанула ножом вену на руке. Кольнула в бедро, сладостно застонав, ведь чувство пустоты резко перешло в боль. Облизнула окровавленное и оттого ещё более подсоленное масло. Боль заворачивающихся кишок и истыканной плоти сладким стыдом скрывала пустоту. Пустоту, которую нельзя было скрыть ничем. Ничем! Кроме любви или всё той же нереальной сигаретки. Вдруг Елена почувствовала, что пустота возвращается, а боль не уходит. Надо было избавиться от боли, от того, что она наделала! Повторить цикл, вернуть всё вспять. Она побежала по коридору к двери слева, чтобы засунуть два окровавленных пальца в рот, прикоснуться к нёбному язычку и в дюжину заходов выблевать всю боль, оставив только пустоту. Не добежав, остановилась у комнаты. И зарыдала, заревела, закричала. С нарисованного океанического простора, мечты и кита, который на деле-то китом и не был, фонтанировала вода; в ней мелькала и конвульсивно билась рыба, темнели куски водорослей, колючки кораллов. Кот, абсолютно сухой, словно находящийся в ином пространстве, и абсолютно обезглавленный вальяжно бродил по комнате. Морда с изумрудными глазами носилась на паучьих конечностях и ухмылялась хозяйке. Уплотнившиеся лучи солнца пробили стекло. Упали на пол, тут же высушили океанические слёзы, погрузив комнату в горящий туман. Прожгли вымытый линолеум, тем самым обнажив пустоту. Пустоту, которую можно было заполнить только любовью либо всего-навсего обычной сигареткой.