P & F

      Чимин держал в руках маленькую ладошку крепко, даже не беря в расчёт обжигающий мороз.       Он вспоминал, как это было: окинул взглядом последний клочок из оставшихся. Как среди худых и ссутуленных спин он обличил то, чего и отыскать уже не тщился. Как в трёх метрах от него, в соседнем строю, нервно переминался с ноги на ногу мальчик. В его сальных кудрях запутались травинки, цветочки и даже маленькие веточки — он выглядел слишком живым для наголо выжженной грязной кровью земли; охваченные крошечными ладошками плечи означали не то попытку скрыться от холода, не то мечта сбежать из холодных оков страха. Мальчик поймал взгляд Чимина и воровато огляделся, а Чимин четко видел это в по-детски зелёных глазах. Искра. Мальчик широкими перебежками достиг его и пробормотал что-то — Чимин не расслышал за шелестом губ, но сам пока не знал, почему так тешит себя. Он в ступоре поглядел на усеянную багровыми кляксами нашивку, блестящую на драной полосатой кофте, явно несоразмерной маленькому телу, уповая увидеть свою букву, но «Р» явно была далека от «F», как Чимин от дома.       — Где твои родители? — не отдавая себе отчёта в разбитых надеждах, по-французски вопросил Чимин. Мальчик ответил невнятно — тогда он указал рукой высокое и длинное, объял невидимую фигуру.       Мальчик понимающе закивал и, плотно уложив две ладошки друг к другу, приставил их к румяной щеке и закрыл глаза — всемирный жест, обозначающий сон.       — Они спят? Где они спят?       Мальчик грустно покачал головой и показал пальцами «пистолет», приставленный к виску, а после снова сон. Чимин задумался: а знает ли он, что они не проснутся? Мальчик был младше него, а может, так только казалось — нельзя сказать точно, учитывая всеобщую истощенность и повзрослевшее лицо, вечно мокрое от слез.       — Как тебя зовут? Я Чимин.       — Чонгук.       Подбежавшие стремительно офицеры ухватили Чонгука крепко и заголосили что-то на немецком, но он проглотил визг, вырвался и обнял Чимина, вырыдывая отдельные слова на польском в его грудь. Чимин не решался прижать его ответно, возможно, лишь потому Чонгука досталась хорошая порка, а на его кофточке появилась ещё вереница пятен, и он больше не мог спать на спине.       На ночь Чимин отыскал каморку, в которой ютился Чонгук — это было отверстие в стене. На ледяном полу здесь лежали пленные, по одному на каждого и ни на грамм больше. Это было крохотным лоскутком личного, человечного для них — здесь хранили полученные прямиком с родины посылки, еду и одежду, здесь же и отдыхали после животного рабочего дня. По пути к нужному отсеку, Чимин столкнулся с мужчиной — тот был высоким, тощим, и кофта на нем почти полностью превратилась в одну большую дырку. На его некогда нежных плечах — незаживающие гематомы и разодранная в клочья кожа. Чимин, не выдержав печального взгляда сверху, поспешил убежать.       Он приютился рядом с Чонгуком, лёгким взором словно извинился за все, чего они ни в жизнь не сделал. Молитвы никогда не помогали, поэтому они никогда не молились, но сейчас казалось, Бог есть, и он защищает.       — Ты хочешь есть? — Чимин показал пальцем на губы и сделал пару жевательных движений. Чонгук кивнул; тот развернул бумажный кулёк, который принёс с собой, в нем — сухие макароны и бутылка молока. Чонгук взглянул на него так, будто винил себя в чём-то.       Всегда бесконечно голодны, бесконечно мерзлы, а в глазах их не следа от чаяния. Честно признаться, они все были такими — обреченными и мертвыми.       Возвращаясь с поля, Чимин отыскал взглядом уже полюбившийся хрупкий силуэт и пристроился. Взрослые взвалили на себя два тела — по сравнению с прошлой неделей, это немного. Чонгук гордо шагал в новом пальто — его прислали родители Чимина для сына, но Чимин не пожалел для бедной окоченевшей сироты. Его учили делиться, в конце-то концов. К тому же, Чонгук просто был классным парнем. Чимину тяжело думать об этом: когда они освободятся, он никогда не бросит Чонгука, но так ли важна свобода для Чонгука, когда его там никто не ждёт? Чонгук никогда не улыбался. Порой даже казалось, что грудь его была создана, чтобы облегчать ее лишь стонами и всхлипами и другого в жизни не знала звука.       Чимин часто представлял, каким Чонгук был до Войны и каким станет после. У Чимина, вот, большая семья — его сестрички, едва доходившие до пояса, и лишь бесцельно бегающие и визжащие, наверняка, сейчас уже знают весь алфавит наизусть, и ростом они примерно поравнялись. Его мама определенно точно все ещё не разучилась печь ту свежо пахнущую яблоками шарлотку и помогать Чимину с арифметикой. С Чонгуком же все было сложнее, но, наверное, он часто смеялся над всем миром, и морщинки у его глаз расцветали с неимоверной легкостью, а теперь у него остались лишь шрамы и блеклое, израненное сердце. Все же, им понадобилось какое-то время, чтобы более менее отработать язык жестов собственного авторства. Теперь они болтали обо всем на свете.       — Мы с папой считали звёзды. Потом их стало не видно из-за дыма от снарядов. А потом папа уснул. Иногда я все ещё жду, когда он скажет «сорок две».       Чимину часто снилось, что он уже умер, и лежит где-то в болоте, и жаждет мести. Он дрожал и сквозь сон чувствовал, как Чонгук обнимает его, и больше не было страшно. Сидя у входа в барак, они смотрели на небесные огоньки. Те жалеюще мерцали им. Тогда Чонгук заявил, что знает, что им нужно делать. Чимин был озадачен, а Чонгук поцеловал его — вот так. Тот больше никогда не хотел вытирать губы салфеткой.

***

      — Чонгук, — у Чимина не было сил. — Чонгук…       Тот впервые улыбнулся, стирая со лба испарину, сажу и алые разводы. Советская армия взяла лагерь штурмом, но теперь Чонгук жалобно истекал кровью, а у Чимина не было сил. Чонгук был очень крошечным, а Чимин очень бесполезным.       — Чонгук…       Когда женщина, схватившая за подол, прокричала что-то невесть на каком языке — здесь смешались все, спасаясь в суматохе, Чимин не нашёл ничего лучше, чем проигнорировать и сжать мокрую ладонь в ручке крепче.       — Je t’aime, — обессилено протянул Чонгук и затворил глаза. Чимин бы предпочёл сказать, что он уснул.       И Чимин не знает, как рассказать милой девушке, чтобы маленького брата с Войны она не ждала.