Подавляющее желание

      В данную секунду Тася больше всего на свете ненавидела человека, который подставил собственные руки под кандалы и глупо подменил понятия. Тася ненавидела себя. Предложи ей кто вернуться на месяц назад, она, может, и поразмыслила бы над этим, но не согласилась. Стыдно признать: произошедшее хоть и оказалось идиотским наваждением, но это было самое приятное, что случилось с ней за всю её недолгую двадцати-с-хвостиком-летнюю жизнь. Может быть, она действительно вернулась бы в прошлое, но совсем не с целью что-то исправить в нём, а только для того, чтобы пережить эти ощущения заново. И за это ей тоже было стыдно.       Если бы сейчас кто-то спросил Тасю, с какого момента всё началось — она бы вряд ли вспомнила, потому что дело было на зимней сессии и потому что на лекции, предваряющей череду зачётов, было до тошноты скучно. Мысли отрывались от проведённой преподавателем четкой структуры начитки и улетали куда-то в приоткрытую фрамугу окна, много лет назад выкрашенного белой краской. Из окна сквозило морозом, но перекрыть единственный источник кислорода в крохотной аудитории ни у кого не хватало ни сил, ни духу.       На мятой из-за сильного нажима ручки на бумагу странице сами собой вырисовывались комиксы и карикатуры. Фразы, записанные обрывками, подпирали коротенькие ручки нарисованного толстяка в жилетке. Тася снабдила его жиденькой бородёнкой, которой у прототипа — то есть у преподавателя — не было, но которая очень просилась в качестве последнего штриха к образу скучного человека в футляре. Александр Васильевич не то чтобы был совсем нудным, но его мягкая манера повествования и неуверенность в себе, заставляющая начитывать с листа, способствовали скорее мирному сну, чем кропотливому изучению материала. Может быть, Тася не мучилась бы совестью за скуку и упущенный материал — «пишите, вам это пригодится на экзамене!» — если бы училась, например, в педагогическом, а совсем не в медицинском.       — Не парься, ну не станешь же ты всерьёз медиком, в конце концов, ты же в этом не рубишь, — зашептала на ухо Тасе одногруппница в ответ на очередной её вздох.       Это, в общем-то, было правдой, Тася не собиралась после окончания медицинского колледжа продолжать обучение в университете, но синдром отличницы побоку не пустишь.       «Не бывать мне акушером», — вывела Тася неровным почерком на странице общей тетради. — «Не мостить дорогу в жизнь».       Заглянувшая в тетрадь одногруппница на этот раз проглотила готовые сорваться с языка слова утешения. В Тасиной тетради нагнетался мрак.

«Если препода ликёром Не подкупишь — Держись».

      Словом, в тот январский вечер всё было тягостно, а предощущение экзамена дёргало за все и без того растревоженные струны души. Вдобавок ко всем бедам Тася была влюблена. Нет, не в бедного Александра Васильевича, как шутили одногруппники. Преподаватель, а по совместительству завотделением, обычно избегавший лекций и длинных речей вообще, взмок — то и дело он протирал платочком намечающуюся лысину. К рисунку толстячка добавился ещё один штрих.       Любовь Таси была гораздо более возвышенной, чем просто любовь к человеку, и гораздо больше, чем могло вместить её сердце. Тася любила музыку. По иронии судьбы, которая, вестимо, никого не щадит и всем раздаёт способности, не совместимые с жизненными реалиями, Тася была наделена абсолютным слухом и таяла от живой музыки.       В тринадцать лет их всем классом повели в филармонию, где живые весёлые подростки чуть не умерли от скуки уже на объявлении солистов. Тася же обомлела, когда прочувствовала, как звуки виолончели отзываются где-то в диафрагме. Смычок скрипки разрезал душу пополам, рояль — мягко сшил обратно. Пережить такое было сродни новому рождению. Тася действительно заново родилась. Конечно, она хотела окунуться в музыку с головой, узнать о ней как можно больше, но в селе под Ярославлем, не было музыкальной школы, а ездить в город было не с руки. Тасе на помощь готовы были прийти наушники, колонки и динамик телефона, но все они были отвергнуты. Ни один воспроизводитель звука не мог передать тех ощущений, и что бы она ни пробовала, приятной дрожи в коленках не возникало. Так сложилось убеждение: звуки должны создаваться «в прямом эфире» — здесь и сейчас, при ней. Только при этом условии музыка была настоящей. Вот голос Александра Васильевича — тоже, по сути, музыка, хотя и с натяжкой. Он издаёт звуки здесь и сейчас, а значит — всё по-настоящему, вживую. Теоретически, тоже может задеть душу и тронуть сердце. А что он говорит-то?       Тасю больно пихнули в бок, сообщили, что она только что прохлопала возможность получить «автомат» по здравоохранению, сдержанно пожелали «не облажаться на экзамене», и на этом все разошлись. Толстый человечек в тетради нагло ухмылялся, и Тася в сердцах одной жирной карандашной чертой затянула до предела галстук на складках его шеи. Задел, гад, душу.       Экзамен она провалила. Милый, но закомплексованный Александр Васильевич на самом деле был до жути обидчив. На опрометчиво продемонстрированный Тасей конспект он вспыхнул, разразился потоком изысканных ругательств и хлопнул рукой по тетради, давая понять, что на компромиссы не пойдет. Уже за дверью аудитории Тася вспомнила, что на страницах между фразами красовался задушенный галстуком толстячок — точная копия преподавателя. На следующий экзамен она даже не пошла — нервы не выдержали. Её отчислили тихо, без вопросов, только Александр Васильевич хмыкнул себе под нос.       Соседка по комнате в общежитии сочувственно предложила помочь собрать вещи, но Тася воспользовалась тем, что в выходные комендантша не хватилась, а потом и вовсе запила, и осталась заливать горе. Не только слезами.       Вечером, в то время, когда запасенное на случай необходимости заканчивалось, догоняться все бегали в ларёк возле кампуса. Там торговала тётка Оля. Она была сердобольной женщиной с одутловатым красным лицом и сочувствовала несчастным, побитым жизнью медикам. Это сочувствие выражалось в продаже градусной продукции в любое время суток. «Им надо», — говорила тётка Оля, делая акцент на последнем слове. Она была очень, очень доброй женщиной.       Тася прознала это только на четвертом курсе колледжа, когда совсем туго стало. Пароль был такой: «Олечка, я всего на пару минут опоздала». Даже если время давно переваливало не только за положенные десять часов, но и за полночь. Теперь она мёрзла в кашляющей и курящей очереди, притопывала ногами по заледеневшей тротуарной плитке и громко клацала зубами. Приятное туманящее разум опьянение рассеялось, как только замёрзли уши. Где-то на пять человек вперёд в светящемся окошке ларька хрипло считала сдачу тётка Оля. Следующими в очереди были два интеллигентного вида алкаша.       «Гоп-стоп, мы подошли из-за кота» — применила к ним где-то услышанную фразочку Тася.       Они долго приценивались, словно впервые навещали ларёк, громко и жалостливо подсчитывали монеты и мятые бумажки в почти чёрных от грязи руках. Тётка Оля была терпеливой женщиной и, повинуясь её настрою, вся очередь ждала. Тася чуть не взвыла. Она выбежала, накинув только пальто поверх тонкой водолазки, — «девочки, я сейчас, две минуты», — и совсем не рассчитывала подыхать так бесславно — в очереди за бутылкой.       Может, она и ушла бы, плюнув на это гиблое дело, но добрая тётка Оля «из-под полы» торговала ещё и бытовыми товарами. Некоторые из них сейчас были жизненно необходимы Тасе, у которой из-за зимней «стрессии» сбился цикл.       Озверевший Танин взгляд блуждал по пустой плохо освещенной улице, где иногда мелькали тени куда-то идущих людей. «Весна близится, люди возвращаются в свои панельки», — хихикнула Тася и поняла, что конец её близок.       Асфальт на дороге был будто стеклянный — вчера лил дождь, которого она не заметила, а сегодня утром ударил мороз. Одна тень бодро и с наивной беспечностью переступила через бордюр на дорогу. Фонарь с трудом рассеивал свет, но тень под ним обрела объем и превратилась в женщину с огромным черным кофром в руках. От нечего делать Тася поспорила сама с собой — грохнется она или нет?       Сапог женщины резко выдвинулся вперёд, — Тася зажмурилась, — раздался глухой удар, сопровождаемый треском. Потом — что было весьма неожиданно — пулемётная очередь матов. Когда Тася открыла глаза, женщина сидела на дороге в беспомощной позе и копошилась в кофре. Потом она опёрлась на ладони и попыталась приподняться, но каблуки сапог беспорядочно заскользили по льду, и она ещё более нелепо растянулась на дороге.       Тася окинула взглядом очередь. Тётка Оля по пояс высунулась из освещенного квадратного окошка ларька и яростно махала руками на интеллигентных алкашей. Её внушительных размеров бюст негодующе колыхался, а когда она попыталась запихнуть необъятную фигуру обратно в ларёк, то получилось только с третьей попытки. Быстро не будет. Тогда Тася оторвалась от хвоста очереди и, осторожно переставляя ноги, двинулась к дороге.       Женщина без колебаний протянула руку в ответ на Тасино предложение помощи. Тася по привычке окинула её быстрым оценивающим взглядом, когда та отряхивала пальто. Выглядит лет на тридцать пять, может больше. Ухоженная, пальтишко простого фасона, но из разряда тех шмоток, что на вид тряпка тряпкой, а стоимость сравнима с трёшкой в центре. Женщина наконец обратила на Тасю внимание и слабый электрический свет лёг на её лицо. Красивая, с уважением подумала Тася. Тонкие черты лица, резко очерченный подбородок. Губы сжаты в тонкую полоску, но глаза смеются.       — Я только сегодня прилетела. Одолевает лёгкий джетлаг, я не сразу вспомнила, что у нас тут заледенело уже всё. Представляешь, в Коринфе почти жара! А у нас вон — грязь раскисла и замёрзла, — на одном дыхании выдала женщина и потянулась за кофром, который одиноко возлежал на асфальте.       Тася смутилась. Ей было нелегко начинать разговор с незнакомцами, и сейчас, собственно, не особо и нужно было. Город начал укутываться в туман, и серый густой дым заструился по улицам. Тася не видела, что происходит там, через дорогу, только тусклый свет квадратного окошка ночного ларька пока ещё пробивался сквозь плотную завесу.       — Я тебя отвлекаю, да? Ну, беги тогда, спасибо тебе! — женщина кивнула в сторону ларька и улыбнулась.       И Тася было двинулась на ощупь к месту назначения, — благо, дорога окраинная, машины здесь явление редкое, — но голова как-то по собственной воле повернулась, и Тася увидела, что спасенная ею женщина, прихрамывая, вразвалочку пошла вверх по улице. Большой чёрный кофр она, за неимением ремешка, несла впереди себя, и он тяжело перевешивал.       — Подождите! — крикнула Тася, ускорила шаг и догнала её. — Давайте я вам помогу? Куда донести?       Женщина назвалась именем под стать ей самой — Марта. Если бы Тася попыталась подобрать Марте какое-то другое имя, то не смогла бы найти ничего столь же бодрого и красивого, что отражало бы утонченность её черт лица и строгость голоса вкупе с притаившимся в уголках глаз задором. Идти им оказалось недалеко: вверх по улице от кампуса Таси, потом поворот между трехэтажных желтых сталинок и вглубь двора. Тася немного разочаровалась, что им не придётся зайти в один из этих красивых добротных домов. Двор оказался большим «колодцем» — с трёх сторон его окружали серые бетонные пятиэтажки, а посередине несуразно возвышался дом в девять этажей. Кто придумал так бестолково расположить жилые дома, чтобы люди из окон видели друг друга?       — Я не здесь живу, — как бы открещиваясь от неуютности района проговорила Марта.       Она бойко хромала по обочине пешеходной дороги, стараясь наступать на траву, а не покрытый ледяной коркой асфальт. Тасе оттягивал руки кофр с каким-то музыкальным инструментом. Судя по размеру — гитара. Шея болела, но Тася всё равно изо всех сил её вытягивала, чтобы из-за чёрного чехла разглядеть в тумане дорогу.       — Я эту квартиру для девочек снимаю. Они, можно сказать, мои подопечные, — продолжила Марта. — А на выходных мы здесь квартирники проводим. Собираем молодых талантливых ребят, играем, поём. У нас уже постоянные есть, те, кто всегда по воскресеньям приходит, а есть новенькие совсем — заходят, на пороге топчутся, стесняются.       Всё это Марта рассказывала, перемежая слова с кряхтением и оханьем — хромала, но бодрилась. От этого Тасе становилось как-то умилительно смешно, как бывает, когда кто-то наступает на игрушку-пищалку, а она издаёт истошный визг — вроде бы и смеяться не с чего, а хочется.       — А зачем?       — Что — зачем?       — Ну, зачем приходят, зачем играют и поют? Какая цель?       Они заходили в один из многочисленных подъездов длинной, как змея, пятиэтажки. Марта удивилась и сказала, что не обязательно искать смысл, если просто хорошо проводишь время. А если уж очень хочется наделить свою праздность какой-то целью, то значит цель в получении удовольствия. И она засмеялась. Смех гулко ухнул на лестничном пролёте и взлетел до чердака.       В подъезде немного пахло сыростью и пыльными половиками. От квартиры слева — куриным супом, а в щели деревянной двери квартиры на втором этаже просачивался едкий запах алкоголя. Тася сама хорошо выпивала, особенно в последнее время, перед сессией, но глубоко в душе понадеялась, что конечная точка их пути не на втором этаже. Опьянение давно выветрилось из головы, как и слабость из тела.       Они прошли и второй, и третий этаж, и когда Тася уже стала задыхаться, удивляясь, как Марта неуклюже, но энергично передвигается по лестнице, они остановились на лестничном пролёте четвертого этажа. Круглая кнопка звонка мягко вдавилась под пальцами Марты. Дверь почти сразу открыли. Из глубины квартиры пахнуло травяным чаем и немножко залежалым ковром. В этот момент на лестничной площадке раздался еле слышный старческий скрип, а затем лампочка погасла, и Тася не увидела, кто стоит в коридоре. Острый слух пронзил преисполненный радости крик:       — Пацаны, Марта приехала!       — А кто это с ней? Новенькая? Заходи скорей, не надо в хату холод запускать.       — Да, топят и так неважно.       Голоса переговаривались, Марта зашла в коридор и незаметно для себя Тася оказалась рядом с ней — в узком проходе квартиры. То ли её затащили туда, то ли она сама зашла — Тася не помнила. Только вот была горячо благодарна за то, что её избавили от тяжелой ноши: кто-то добрый наконец забрал кофр из её рук. Кого окликали «пацанами», когда в коридор выглянули одни девушки, Тася не поняла.       — Я вам её купила взамен старой, — сказала Марта и рванула вниз молнию на сапожке. — Только с этой, будьте добры, поосторожнее, чтоб не как в тот раз!       Парень в потасканном свитере едва не прослезился, когда девушка — такая маленькая, рыжая — извлекла заветный инструмент. Из глубины квартиры кто-то крикнул, как, мол, гитару-то назовут.       — В мою честь — Римма, — задорно прокричала в ответ рыжая девушка, за что тут же отхватила шуточный подзатыльник от парня.       — Будет Алиса.       Марта устало выдохнула, но улыбка на её лице была искренней, насколько Тася вообще разбиралась в людях и улыбках. Пока Марта рассказывала о своих злоключениях на пути от аэропорта к этому дому, Тася переминалась с ноги на ногу и сочиняла убедительный предлог для того, чтобы покинуть квартиру. Здесь было, конечно тепло и сухо, а ещё откуда-то доносился запах жареной картошечки, что было совсем невыносимо для её желудка, но нужда гнала назад, к ларьку тётки Оли. Тася поёрзала на месте, пытаясь понять, что происходит там, под одеждой. По всему выходило — караул.       А тем временем руки Марты уже расстёгивали её пальто, парень в свитере представлял ей завсегдатаев квартирника: Римма — перед ней, Саша бьётся с микрофоном в их импровизированной студии, на кухне Христина «мутит поздний ужин».       — … но готовит Христина — не приведи всевышние силы, особенно что касается мяса, так что поосторожнее, — рассмеялся он.       — Сейчас ещё придут, — радостно сообщила Римма.       Тася осталась в тонкой водолазке, в которой полчаса назад выбежала за бутылкой. Стало неуютно. Без верхней одежды она чувствовала себя голой на публике, да и спину тут же продрал сырой холод, который аки бомж обитает в панельных домах.       — Ой, ты так замёрзнешь совсем, пойдём я тебе что-нибудь найду, накинешь, — пробормотала Римма и взяла Тасю под руку.       Сопротивляться не хотелось, но сковывающая по рукам и ногам неловкость достигла своего пика, и Тася начала задыхаться от ощущения беспомощности перед этим чувством. Надо было что-то решать: всех поблагодарить, развернуться и выйти или сломать раздражающий барьер и претендовать на жареную картошку. Тася сглотнула и решилась.       — Тампон есть? А то я уже не могу.       У Риммы было всё. Она, как госпожа Коробочка, знала, что и где лежит, бережно хранила свои запасы и любого могла снарядить хоть в поход, хоть в армию. Пока Тася на кухне уминала картошку, предусмотрительно отказавшись от котлеток Христины, Римма рассказывала, как душевно проходят их встречи. В её рассказе «душевно» было тесно связано с неким Львом Благинским. То ли певец, то ли продюсер, то ли всё вместе — Тася так и не поняла. Впрочем, и понимать не хотелось. Хотелось рассматривать вид из окна: двор, освещённый редкими фонарями, под лампами которых вились мотыльки, соседний девятиэтажный дом, где в окнах виднелись силуэты людей. А Римма пусть рассказывает. Её голос как-то приятно убаюкивал.       Парень в свитере, который оказался Яковом, зачем-то притащил тетрадь и начал из неё зачитывать стихи. Следом за ним вихрем принеслась Христина, отняла несчастную потрёпанную тетрадку, сказала пару ласковых, и напоследок — чтоб неповадно — надавала ему подзатыльников. Все они смеялись, и Тасе было очень хорошо, будто бы её и не отчислили вовсе, будто бы перспективы были ясны и оптимистичны.       Девушка с короткой стрижкой тенью проскользнула в комнату из зала, покопалась в картонной коробке, взяла моток проводков и, бросив сумрачный взгляд на Тасю, вышла. Любимая картошечка встала поперёк глотки, и Тася закашлялась.       — Не принимай близко к сердцу, Саша просто трудно привыкает к людям, — ободряюще сказала Марта.       Она не переставала клацать ноготками по экрану телефона, а потом наконец объявила, что «Лев уже подходит». Яков расплылся в улыбке, Римма наклонила голову. Тася залпом опрокинула в себя чай.       В коридоре раздался щелчок открываемого замка, потом низкий голос Христины объявил «начало квартирного кипиша», и завертелось…       Возвращаясь в кампус ранним, ещё темным утром понедельника, Тася задумалась, почему переполнявшие её после маленького камерного концерта чувства смешаны и почему сравнимы с компотом, когда пьёшь и он такой сладенький, чуть с кислиночкой, и вроде бы всё хорошо, даже в душе отзывается прохладцей и летом, а потом вдруг забивает дыхание сморщенной ягодой кизила, и всё удовольствие сводится на нет. С каждым глотком осторожничаешь, чтобы отследить противный кизил.       Лев оказался мужем Марты. Он ступил в прихожую, и квартира сразу стала как будто бы меньше. Действительно производил впечатление, хотя и не был красавцем в прямом смысле этого слова. В нём всё было, так сказать, сбалансированно, как у среднего качества гитары. Широкоплечий, но невысокий. Голос бархатный, приятный, но дикция непривычна — чуть шелестят свистящие звуки. Хотелось проникнуться к нему доверием, как к Марте — они даже были неуловимы похожи чем-то, как могут быть похожи супруги. Хотелось, и опять же возникало пресловутое «но», которое Тася не могла конкретно охарактеризовать. Пожалуй, именно это «но» не позволило Тасе сразу же воспылать тем же уважением и восторгом, каким горела Римма.       Римма прятала глаза. Она не могла скрывать обожание во взгляде. Когда Лев вышел на середину большой комнаты, оборудованной под зал, с намерением исполнить одну из своих песен, Римма стремглав пронеслась через квартиру, чтобы поднести ему гитару.       — Э-э… — протянул Лев, усмехнувшись, — да у вас гриф треснул. Как же вы так?       Римма беззвучно пошевелила губами, и Тася могла бы сказать, что она побледнела, но возможно всё дело было в приглушенном освещении — Саша погасила люстру и оставила только бра на противоположной окнам стене.       — Это, наверное, я сломала, когда растянулась на дороге, — подняла руку Марта, привлекая к себе внимание. — Представляешь, высадилась из автобуса, что-то укачало меня после перелёта, думала — пройдусь, воздухом подышу. А у нас гололёд, оказывается. Ну, чувствую, ноги разъезжаются, потом смотрю — на дороге возлежу. Попыталась встать, но не удержалась, кажется, лодыжку растянула.       — Не выдержал бедный инструмент непосильной тяжести. Мысль о диете не такая уж и бредовая, а? — уголком рта улыбнулся Лев.       — Как нога, Марта? — перебивая Льва, спросила Христина.       Все засмеялись, слушая комичный пересказ случившегося, а после невинной реплики Льва смех и вовсе перешёл в сущую истерику. Вопрос Христины утонул в хохоте, но судя по удовлетворённому выражению лица девушки — достиг своей тайной цели. Наблюдательная Тася заметила, что улыбка сползла с лица Благинского.       Зал был наполнен весельем и запахами: воском свечи, от которой прикуривала Христина и липой. Почему-то пахло травяным чаем, хотя его никто не пил. Кто-то потыкал в неё пальцем, показывая мужу Марты, кто спас её. Лев скользнул взглядом по лицу Таси и не обратил особенного внимания. «Ну и пусть», — безразлично подумала Тася. — «Зато Марте помогла, она вон какая оказалась…». Марта ей нравилась. Лицо с тонкими чертами и широкими скулами обрамляли выбившиеся из намеренно небрежной прически тёмные пряди — красивая какая! Когда кто-то смешил её, то она первые секунды удерживалась от смеха, а потом отвечала взаимной остротой и хохотала до слёз. Стоило только улыбке незаметно тронуть губы, как на щеках предательски проявлялись ямочки, и это тоже было красиво, поэтому Марту хотелось смешить. Её нельзя было представить ни с одним видом известного Тасе алкоголя — она производила впечатление доброй надсмотрщицы в зоопарке, которая не пойдёт на поводу у своих желаний, рискуя при этом потерять доверие подопечных. Её все называли на «ты», презрев разницу в возрасте, и это не только стирало ненужные границы, но и, казалось, делало её моложе.       В окно бился глупый мотылёк, и это напомнило Тасе детство, проведённое у бабушки. Бабушка жила в такой же пятиэтажной панельке, во дворе, куда редко заглядывало солнце, зато по вечерам его закатные лучи достигали четвертого этажа и били прямо в окна проходной комнаты, такой, как эта. Они жёлтым светом ложились на сервант, где десятилетиями стоял сервиз, на оторвавшиеся под потолком обои, на фотографии под стеклом на стене. На выцветших снимках маленькую Тасю обнимали мама и бабушка.       Лев настраивал собственную гитару, которую догадался взять с собой. От нечего делать Тася с интересом наблюдала за тем, как Марта встречает гостей и словно регулировщик показывает направления, где остались свободные места. И хотя это занятие явно было ей по душе, отчего-то губы Марты были плотно сомкнуты. Она приветливо кивала студентам из музколледжа и улыбалась, но ямочки на щеках больше не проступали. Новым пришедшим на маленький квартирный концерт людям приходилось становиться вдоль стен — мест уже не хватало.       Христина легонько дёрнула Тасю за прядь волос и всунула в руки чашку чая. Тася помотала головой — чай она только что пила.       — Да ты не поняла, — заговорщицки прошептала Христина, — ты попробуй.       Тася принюхалась к чаю, едко отдававшему спиртом. Пить не стала, но улыбнулась Христине в ответ.       Публика рассеялась по импровизированному залу и превратилась в серую массу — всё внимание было сосредоточено на Благинском. Лев не вызывал у Таси симпатии ровно до того момента, как его пальцы коснулись гитарных струн. Музыка рождалась на глазах у Таси. Проигрыш, вступление — и мелодия дополнилась голосом Льва. В одно мгновение — ещё при первых звуках — Тася словно превратилась в маленького человека, рассеялась в музыке. За пределами её сознания осталось то, что её окружает толпа, что Христина нашёптывает на ухо какие-то шутки — всё это казалось таким мелким и не заслуживающим внимания, как рублёвая монета на грязном асфальте. Совершенно отдельно, в параллельном мире удовольствия существовала Тася, музыка, которая тонкой паутиной опутывала её, и голос. Если бы не он, то Тася потеряла бы себя в бесконечном потоке чистых звуков, что переплетались между собой и вместе образовывали целый иллюзорный мир. На голос Тася ориентировалась, как на луч света.       Лев кивнул кому-то за спиной Марты и комнату наполнило звучание флейты. Ребята из музколледжа подготовились. Теперь музыка окружала Тасю, звучала из разных уголков комнаты, наполняла её, как вода, и на повторе припева она почувствовала, что забило дух.       Когда она подростком внимала оркестровой музыке, то чувствовала себя зрительницей. Она издалека созерцала происходящее на сцене и прислушивалась. Сейчас же Тася была вплетена в трёхмерное звучание, в музыку настолько объёмную и плотную, что, кажется, она реальнее всего существующего. Находиться в центре прекрасного оказалось невозможным для впечатлительного Тасиного разума. Это было настолько волнительно, что хотелось заткнуть уши руками, сказать, "постойте, вы не за ту меня приняли". Я не достойна того, чтобы играли специально для меня.       Тася просто выбежала. Отодвинулась от Христины, которая то и дело поправляла плед, сползающий с дрожащих Тасиных плеч, сдала назад, несколько раз наступила на чьи-то ноги и исчезла в коридоре. До неё ещё доносилась музыка, иногда пропадающая в шорохе застёгиваемой молнии. Голос Благинского, как стремительно плетущаяся паутина, преодолел поворот в коридор, коснулся стен, абажура выключенной люстры. Тонкая его нить протянулась из зала до самой Таси, как живая, касалась ушей, волос, шеи. Он настойчиво звал её снова погрузиться в создаваемое волшебство.       Но тихо притворилась входная дверь. Тася выскользнула из палитры гипнотических звуков и оказалась на вымерзшей после холодной ночи лестничной площадке. В квартире ей казалось, что всё подчинено влиянию магического Голоса. Всё, даже время. Тем не менее, стрелки наручных часов оказались не столь впечатлительными и неумолимо насчитывали пять часов утра. Возвращаться в кампус было как минимум поздно. Хотя, скорее рано. Тася убивая время, сделала несколько кругов по двору, потом пару раз туда и обратно пересекла дорогу. Морок спал, но в квартиру Марты хотелось вернуться. Тянуло, будто там осталось какое-то сокровище. Остаток здравого смысла подсказывал, что не всё там было так прекрасно, как показывало влюблённое в музыку Тасино воображение, но она старательно подавляла сознание, чтобы тлеющее впечатление не угасло окончательно.       Время перевалило за семь, когда Тася прошла через проходные ворота кампуса. На пороге корпуса курила сонная соседка по комнате. Возле её ног в объёмных ботинках, напоминающих разношенные тапки, примостилась сумка с вещами.       — Комендантша очухалась раньше времени и ночной рейд учинила, — хрипло пояснила девушка. — Короче, может и к лучшему, что тебя ночью не было.       Тася проследила взглядом за рукой соседки, указывающей на сумку.       — Выперли меня, да?       — Владик мой, прочухан, сдал, — кивнула та. — Извини.       Тася в приступе раздражения сплюнула на землю и подхватила сумку на плечо. Несколько купюр сиротливо торчали из кошелька, намекая, что они не резиновые, и оплачивать проживание не собираются. «А я на них ещё бухать собиралась, дура», — злилась Тася.       — Спасибо, что ушла вчера, типа за бутылкой. Нам же с Владиком негде больше, кроме как у нас, ну ты знаешь. А где ты ночевала, кстати?       «Я реально за бутылкой вышла!» — мысленно взвыла Тася. — «Что мне до твоего Владика, чтоб его черти сожрали!». Но вслух только сказала:       — В филармонии.       Оставив соседку в недоумении, Тася вышла из кампуса и бесцельно побрела по улице. Теперь только обратно, в Ярославль, к матери. Подставлять шею под гильотину упрёков. Тасе стало почти физически тошно, она даже ощутила привкус желчи во рту. Она пошарила в кармане куртки в поисках телефона, но пальцы сомкнулись друг на друге. Где оставила? В общаге, когда выскочила в ларёк? Нет, на квартире. Хотела записать кусочек выступления Благинского, но на припеве руки как-то ослабли, и телефон, видимо, выпал.       Тася потопталась на месте и неожиданно для себя улыбнулась. Чуть-чуть, краешком губ. Она вернётся, спросит про телефон. Побудет там ещё немного, напитается ароматами и атмосферой квартиры, людей, а потом — так уж и быть — вернётся на малую родину. Не получилось у неё в столице, что уж тут духом падать. Рождённый мыть полы летать не может.       Ноги сами несли её к знакомой пятиэтажке, Тася даже подлетала, когда перепрыгивала бордюр. Сумка не тянула плечо, только в кошельке метафорически звенело. Ей открыли не сразу. Заспанная Саша потирала лоб, через розовую щеку проходила складка от подушки.       — О, ты вернулась? Это твой телефон на полу остался?       — Ага, — рассеянно кивнула Тася, заглядывая за плечо девушки. Следом за Сашей вышла Христина. Она проклинала всё живущее, что могло осмелиться надавить на кнопку звонка в восемь утра после бессонной ночи, но опознала в расплывающемся силуэте Тасю и остановила поток ругательств. Может быть, в Тасе было что-то такое, что заставило Христину присмотреться к ней, может, Христина в этот момент была чуть внимательнее, чем всегда. Как бы там ни было, но, увидев Тасю, неловко сжимающую телефон обеими руками, она спросила:       — Бомжевать собралась? — и кивнула на сумку.       — В ближайшей перспективе, — попыталась ухмыльнуться Тася.       Ничего весёлого в этом, конечно, не было, но ей отчего-то стало смешно, как было накануне. В глубине квартиры тонко по-утреннему засвистел чайник, и Христина окрикнула Римму, чтобы выключила.       — Тебе некуда пойти? — отчего-то изумилась Саша и раскрыла глаза.       — Есть куда, — надтреснутым голосом произнесла Тася, стараясь звучать уверенно.       Они были такие трогательные в своей помятой пижаме. Саша смешно прикрывала глаза, пытаясь доспать, прислонившись к стене. Христина, видимо, умела мгновенно просыпаться и изображать видимость бодрости, но короткие кудрявые волосы стояли торчком, выдавая её, что называется, с головой. Несколько мгновений Христина смотрела Тасе в глаза, а потом протянула руку ей за спину и захлопнула дверь.       — Не ходи туда. Оставайся с нами.       В Тасе что-то обрушилось, будто бы ребёнок с радостным визгом перевернул огромную коробку игрушек. Ремень проехался по плечу вниз, и сумка упала на пол.       — Это надо бы с Мартой обсудить для начала, — проговорила Тася, но уверенность в голосе Христины подкупила её.       — Марта — мировая тётка, она против не будет. Эта квартира и есть притон для студентов-неудачников, которые пытаются найти смысл жизни и работу, как собака хвост. Поселим тебя в зале пока, всё равно там не оприходованный диван, а вещи у меня кинешь.       Тася бросила сумку у дивана и попыталась прикинуть сколько квадратных метров вмещает в себе зал. Он походил на средних размеров студию. Потом Тася рассматривала аккуратно убранные в угол гитару и кофр, высокий стул и коммутатор, и ещё много разных вещей, из которых каждые выходные создавался камерный концерт. В эту минуту она точно, понимала, чего не хочет: восстанавливаться в меде, возвращаться в Ярославль и покидать эту квартиру. А еще точно знала, чего хочет. В этом списке было всего два пункта: научиться играть на гитаре и ещё хотя бы раз услышать, как поёт Благинский.