Подавляющее желание

      В кухне стоял душный запах подсолнечного масла и жареной картошки. На сковородке неловкой Тасиной рукой переворачивались колбаски, которые она хотела подать к основному блюду. Ладони вспотели, а пальцы тряслись. За два месяца проживания в квартире Марты, с полного одобрения самой Марты, она так и не нашла работу и, промучившись чувством вины за свой паразитирующий образ жизни, взяла на себя домашние обязанности. Она уже наловчилась готовить на большую компанию.       Раньше, в студенческую бытность, она могла обходиться одними бутербродами и лапшой быстрого приготовления, но сейчас этим нехитрым перекусом никого не накормить. Христина приходила со смены, падала на ею же расшатанную табуретку и в ожидании ужина рассказывала больничные истории. Римма подрабатывала то там, то здесь. Пыталась организовывать концерты, но этот акулий бизнес оказался выше её, и она перешла на мелкие праздники: юбилеи, годовщины и дни рождения. Собственно, со спонсорской помощью Марты им на троих вполне хватало, но Тася тяготилась тем, что висит ярмом на шее всей компании. Без образования в столице она была не нужна: таких Таисий слишком много на квадратный метр и на среднюю компанию, в которой имелась вакансия старшего куда пошлют.       Три недели Тася искала работу, а потом Христина нашла её на кухне, скорбно курящую в форточку и с непривычки кашляющую. Разразился гром. Христина вообще была девушкой громкоголосой, и тон её всегда был убедителен, поэтому Тася сникла под чередой аргументов в пользу того, что ей и вовсе не нужно работать.       — Я прихожу домой после смены и жажду жрать. Ты знаешь, как хочет жрать человек, всю долбанную смену таскающий утки, перестилающий кровати желтеющих стариков, которых завтра может в морг выпишут?! Я за пищу душу продам, а за пищу, приготовленную тобой — две. Просто готовь, и ничего нам больше от тебя не надо.       За спиной Таси негромко рассмеялись Римма и Саша, заскочившая на часок. Тогда и сама Тася хихикнула.       — А где вторую душу возьмёшь?       — В неврологии. Там что ни день — совершенно свободная от тела душа объявляется, — покивала Христина, и смех оборвался.       Христина отняла сигарету с заявлением, что курить вредно, и докурила её сама. С тех пор Тася оставила идею с курением, и даже сам запах табака стал ей противен. Она крепко задумалась о своем положении домохозяйки. Пожалуй, что оно ей нравилось. Римма, Христина и приходящие гости всегда всё аккуратно и быстро сметали вне зависимости от степени съедобности, всегда хвалили и никогда не просили добавки. С уборкой, правда, не получилось, вернее, получилось процентов на шестьдесят. Христина настоятельно рекомендовала на трогать её замусоленную чашку со сколом, не переставлять вещи в комнате, пусть даже они и лежат «в хаотичном порядке», и вообще не беспокоиться.       — Собственная чистоплотность пропита, а чужой нам не надо, спасибо, — смеялась она.       Словом, что касалось быта — Тасе было хорошо и уютно. Правда, по выходным приходилось напрягаться. Марта завела хорошую уютную традицию: угощать гостей. Тася сначала бесилась — в готовке она была полным профаном. Потом расстраивалась — иногда в приготовленных ею блюдах всплывал незапланированный рассол, или соль будто бы испарялась, и все было пресным. А потом рука, что называется, набилась и стало проще. Уверенность Тася обрела только тогда, когда после очередного квартирника Благинский принюхался к доносящимся из кухни запахам и решил остаться на поздний ужин. Саша есть не стала, окинула тяжелым взглядом Тасю с половником, Льва, протирающего столовые приборы салфеткой, сдержанно кивнула на прощание и скрылась в темноте вечера.       И вроде бы, кроме них, на кухне были ещё и Римма с Христиной, но Тася плохо помнила их беседу - внимание приковывал взгляд Льва. Тася смело одаривала его ответным долгим взглядом, так как нескромное заглядывание в глаза считала вызовом, и разглядела густые ресницы, крапинки на серого цвета радужке, а около глаз — морщинки. Тасе стало интересно: он так же смешлив, как и Марта? Она отпустила колкость и с удовлетворением отметила, что его губы тронула усмешка.       Тася любила проигрывать это первое воспоминание в голове, как диафильм. Сейчас оно было некстати: рука дрожала, и вилочка, которой она переворачивала колбаски, выпала из рук на кафель, брызнув капельками жира.       — Ты чего? — удивлённо посмотрела на неё Римма, разбрасывающая на кухонном столе карточный расклад для Марты.       Марта сложила руки на столе и опёрлась на них, всем видом выказывая заинтересованность происходящим в карточных ребусах. Римма вновь сосредоточилась на картах: что-то у неё не складывалось.       — А вот эта тётка, она чего про меня говорит? — шутливо спросила Марта, поддев ногтем карту, и рассмеялась. — Ерунда это всё, Риммочка, а ты веришь. Судьба — слишком многогранная штука, чтобы вот так просто на картах рисоваться.       Римма молча выставила ладонь вперёд, доказывая непререкаемость своих убеждений, и прищёлкнула языком:       — Тсс… Всё трудное становится простым, если не усложнять, как говорит Христина. Вот! Сложилось. Карты говорят, что новые радости от обретения сменятся печалями потерь. Раз мы гадаем на отношения, то значит, что это произойдёт между близкими вам людьми, вашим кругом общения. Какой-то обман или разочарование, вроде того…       Марта сначала призадумалась, но серьёзное выражение лица сменила улыбка. На белых щеках проступили очаровательные глубокие ямочки. В душе Таси слабо кольнула ассоциация. Как могут быть так похожи супруги? Лев так же смеялся, запрокинув голову, так же небрежно отбрасывал назад длинные пряди волос. В задумчивости он касался губ подушечкой большого пальца. Однажды в Тасину голову по какой-то случайности забрела фантазия, образ, будто бы Лев касается и её губ. Она удивилась — надо же, придумается такое! — и постаралась об этом забыть. Тасе нравились мужчины старше (отчасти именно из-за этого распались прошлые отношения с ровесником), Благинский был интересен и привлекателен, но всё-таки давно и безнадёжно женат. Для Таси штамп в паспорте был сродни черной метке, поэтому даже фантазию на тему романа она сочла глупостью. Тем более странным она считала собственное физическое состояние: в присутствии Льва её била дрожь. Такая же, как когда-то в школьные годы, когда она нахамила физруку, отстаивая своё право на неприкосновенность, и получила в ответ взгляд, полный злобы.       Причин для страха не было — Благинский всегда приветливо улыбался ей, никогда не позволял себе открытой грубости в её адрес. Тасе даже казалось, что его движения и реакции смягчались, когда она была рядом. Лев, как и Марта, был аккуратен в общении с новыми в их квартире людьми. Тася была счастлива находиться в его обществе. Силой воли приходилось унимать дрожь в запястьях, но оно того стоило — времяпровождение с Благинским включало в себя краткий курс театрального училища, сборник колкостей и рассказы из личного опыта. Он отпускал смешные шутки в адрес обитателей квартиры, их теперь общих знакомых, и Тася смеялась, потому что он ожидал этого. Было интересно. Ну и конечно, музыка. Ради музыки, которую играл Благинский, можно было пропустить мимо ушей шутки и в свой адрес тоже.       Тасе потребовалась немалая сила духа, чтобы сообщить матери о том, что её отчислили, но она, вопреки здравому смыслу, не вернётся в Ярославль. Мать была женщиной суровой и в воспитанных ею детях желала видеть самостоятельных ответственных личностей. Для неё неприемлемо было поддаться порыву, чувству и положиться на волю случая, как это сделала Тася. Заняв стационарный телефон соседки по этажу, Тася набрала номер и приготовилась связаться с таким же телефоном за тысячу километров — в Ярославле. Она слишком долго откладывала: первую неделю ей не верилось, что она живёт в квартире Марты, среди музыки и творчества, среди интересных людей, вторую — казалось, что её вот-вот вытурят отсюда, как бесполезный элемент. И только на четвертой Тася убедилась, что она здесь в общем-то своя.       — Алло? — захрипела трубка материным голосом.       — Мам, это Тася. Меня отчислили, но я не приеду, я живу у друзей, скоро работу найду.       Телефонная трубка замолчала, но лёгкий шелест в динамике выдавал присутствие абонента на линии.       — Я счастлива, мам, — выдохнула Тася в микрофончик, и он зашёлся шумом помех.       — Мужчина? — только спросила мать.       — Да.       По вновь воцарившемуся молчанию Тася поняла, что мать недовольна положением дел. Разговор не клеился и, кратко ответив на Тасин вопрос, как она живет, — «птичий грипп ходит, всех кур пожгли, твари. Шарик от собачей чумки помер» — мать оборвала звонок. Так Тася сообщила о своём решении и утвердилась в нём.       Марта отмахнулась от «римской чертовщины», по её собственному выражению, и принялась разливать чай. Иногда она с настороженностью и опаской поглядывала на бледную Тасю, потом аккуратно, почти нежно, забрала из её рук вилочку и сама сняла почерневшие колбаски со сковородки. Тася вздрогнула и очнулась от мысленного воспроизведения дорогих сердцу воспоминаний, когда Марта осторожно коснулась её лба тыльной стороной ладони.       — Ты не заболела?       — Да всё в порядке, — нахмурилась Тася и схватилась за стеклянный чайник, но он сам, будто живой, выскользнул из рук, оставив только ощущения от прикосновения к гладкой поверхности, и звонко цокнул, когда достиг пола.       Марта и Римма переглянулись. Римма жестом пресекла попытки Таси собрать осколки и молча взялась за веник. Раньше чем Марта она начала замечать за Тасей неладное, намного раньше.       Наверное, с месяц назад Римма вернулась домой после подписания договора на организацию юбилея — не сказать, что счастливая, но вполне довольная. Ещё в коридоре она почувствовала аромат одеколона Благинского, и сердце её преисполнилось радостью. В отсутствие Марты он частенько на неделе забегал к ним, чтобы удостовериться, что всё хорошо, и помочь, если нужна грубая мужская сила или совет. Словом, он брал на себя роль старшего товарища, когда жена улетала в свой Коринф налаживать туристический бизнес. Римма быстро оценила перспективы общения за чашечкой чая (или чего покрепче) и представила, как расскажет ему о своём успехе. Её старания достойны похвалы, она её заслужила!       Едва Римма пересекла порог зала, как её сердце ухнуло во второй раз и где-то в животе заныло разочарование. Благинский был в обществе Таси: он вальяжно расположился на диванчике, закинул ногу на ногу, сверху — гитару. Пальцы бесцельно перебирали струны, разрозненные звуки сливались в один, и комнату наполняли трогательные минорные мелодии. Тася сидела рядом. Весьма близко, как смогла оценить Римма. Она извинилась за то, что, очевидно, прервала беседу, которая велась шёпотом, пересекла зал и хлопнула дверью своей комнаты. Благинский не окликнул её и, казалось, даже не заметил. Радость от заключения сделки выгорела, поблекла и сморщилась — она уже не была животрепещущей. Было до тошноты обидно. Римма чувствовала себя маленькой девочкой, которую выгнали из собственного дома, отказав в уюте и даже не объяснив причин. Через несколько часов хлопнула входная дверь, и Римма выглянула из комнаты в надежде, что Тася ушла, но оказалось, что ушёл Лев.       Если бы Римма задумалась о том, что она испытывает к Тасе вообще и, собственно, в данный момент тоже, то она не смогла бы подобрать конкретных слов. Её почему-то начал раздражать тёмный Тасин локон, выбившийся из хвостика, Тасина полуулыбка и вдохновенное выражение лица. Но было в этой Тасе что-то ещё, что настораживало и взвывало к здравому смыслу, — туман в глазах. Обычно трезвый взгляд стал обращен будто бы в саму себя, и эта странная мечтательность была настолько противоестественная материалистке Тасе, что Римма поневоле напряглась.       Вечером Римма изложила свои догадки Христине, а потом и заглянувшей на часок Саше. Обе назвали Римму заложницей ревности, но Христина призадумалась, и все эти две недели они наблюдали за Тасей. Римма — обиженно и настороженно, Христина — волнуясь за душевное спокойствие обитателей квартиры.       Тася, вопреки опасениям Марты, физически чувствовала себя хорошо. Но чем больше Марта проявляла заботы о ней, тем хуже становилось на душе.       — Давай я тебе чаю крепкого сделаю, а? С лимончиком. Мне от давления помогает, — взволновано смотрела на Тасю Марта, и от этого участия становилось тошно, как бывает всякий раз, когда для тебя делают что-то большее, чем можешь предложить взамен.       — Ну чего ты? Это просто чай, — ободряюще улыбнулась Марта.       Тася странно посмотрела на неё и помотала головой. Нет, она не заслуживает её доброго участия. Неужели Марта не замечает, как преступно и стыдливо счастлива Тася? Не замечает, конечно. Но что-то замечала Христина, а если у Христины были вопросы, то она без околичностей спрашивала прямо в лоб. После чаепития Марта ушла. Вернулась со смены Христина и, столкнувшись с Тасей в коридоре возле ванной, впечатала ладонь в противоположную стенку. На Тасин изумлённый взгляд она только сказала:       — Давай рассказывай, че это ты в приведение начала превращаться?       — Скажешь тоже, — повела плечами Тася и сжалась.       — Ходишь смурная, переселилась в мир фантазий. Наш бренный мир тебе настолько чужд, что ты даже есть перестала — на кофе и Римских булочках живешь, — настойчиво перечисляла Христина странности сожительницы.       Тревога резко отпустила Тасю. Раз Христина отметила нетипичное поведение, значит, какие-то выводы уже сделала и версии построила. Фактически, Христина что-то уже знает, поэтому рассказать ей правду — это рассказать оставшуюся часть предполагаемой истории. Тася ухватила Христину за локоть и потащила в её комнату.       — Пресвятые секреты, — хмыкнула Христина, но Тася была настроена серьёзно. — Только ты давай пободрее вещай, я спать хочу.       Тася усадила Христину на кровать и упала рядом сама, даже не видя куда садится. Мысленно она уже подбирала слова для изливания души. Христина с недовольным бурчанием вытащила из-под Таси виниловую пластинку:       — Ля, раритет своим седалищем попрала.       В другое время Тася бы громко рассмеялась, но сейчас даже не обратила внимания, значит, дело было серьёзное, и Христина напустила на себя такой же задумчивый вид, чтобы поддержать атмосферу.       — Лев Евгеньевич учит меня играть на гитаре, — выдала Тася в пустоту и перевела взгляд на Христину.       Не рассмеяться стоило больших трудов. Христина поджала губы, наклонила голову и с интересном посмотрела на Тасю.       — Евгеньич, значит. Всё гораздо хуже, чем я думала. Мы-то его всё больше Львом кличем али по фамилии, а ты значит — о, как! Ну учит, хорошо, и что? — Это несколько странно происходит… — Что странного может быть в игре на гитаре? Он Римму тоже учил и ничего. «Ничего» — в смысле слуха у неё нет, поэтому не вышло ничего, бросил он эту мысль. Римка так расстраивалась. Потом они, вроде как, и помимо гитары какие-то задушевные беседы вели, но я не вникала.       Тася мялась. Отняла у Христины пластинку и принялась крутить её в руках. Наконец в беспорядочных мыслях сформировался вопрос, и Тася вновь обратила внимание на задрёмывающую Христину.       — Какие у них отношения с Мартой?       Христина с трудом разлепила глаза и даже рассердилась на собеседницу:       — Так, ты либо рассказывай, чё там у тебя случилось, либо закрой за собой дверь, я после смены, помнишь? Какие могут быть отношения у супругов, один из которых в шоу-бизнесе, а другая по неясным причинам мотается за бугор каждую неделю? Натянутые. Квартирники эти — площадка для их встреч, считай. Марта его приглашает молодёжи класс показывать, Благинскому это льстит. Марта из себя независимую строит, а сама так на этого Льва смотрит, будто он последний в её жизни шанс. Может, одиночества боится, может, ещё чего — не знаю. Благинский мутный мужик. Вроде весь такой положительный, что аж сахар на зубах скрипит: забегает на недельке, деньжат подкидывает, как-то Римского хахаля отвадил, чтоб углы подъездные не обссыкал. А вроде и непростой дяденька. Ему какой резон таскаться сюда, к девахам молодым? Да ещё и в отсутствие жены, а? Ну, благо хоть ни к кому не катил, а то я б его наладила отсюда, пусть Марта бы и трижды мне не поверила. Но она бы поверила, был у них случай уже*.       — Вот насчёт «не катил» … — хрипло произнесла Тася, и Христина напряглась, даже выпрямилась.       Тася поспешила успокоить:       — Нет, всё в порядке, просто, я кожей ощущаю двойственность, понимаешь?       — Не понимаю, — честно призналась Христина. — Тебе плохо? Помочь чем надо?       Тася задумалась. Рассказать Христине — значит, рискнуть, но Тася была переполнена сильными чувствами: счастьем и тревогой. В ней что-то дрожало, стоило только подумать, что Марта догадается о чем-то или тем более узнает. Счастье было призрачно, но оно существовало. Тому было почти реальное подтверждение — ощущение сухого горячего поцелуя на губах, не остывающего даже спустя сутки, поэтому Тася сама для себя вынесла его запретность за скобки. Нет, плохо ей не было. Как раз наоборот — слишком хорошо. Ей было так хорошо, что в те мгновения, когда она находилась рядом с ним, она забывала дышать. До рези в глазах она всматривалась в черты его лица, ловила каждое движение. Даже заметила, что начала повторять некоторые жесты.       Когда Тася только обустроилась в квартире Марты, она мечтала дождаться выходных и квартирника. Желание услышать, как Благинский поёт под аккомпанемент гитары жгло где-то внутри. Организация, конечно, принесла хлопоты: пришлось бесконечно убирать, готовить на большую компанию, ещё убирать и много терпеть. Случайно обронённые бумажки, вечно открытая входная дверь, в щель которой сквозило холодом из подъезда, табун молодёжи из музколледжа — бытовая сторона вопроса приводила Тасю в раздражение. Постоянно откуда-то несло куревом, но откуда — Тася не могла выяснить. Стоило только начать возмущаться этим обстоятельством, как запах внезапно рассеивался. Все это стоило перетерпеть и пережить только для того, чтобы вечер бесконечных выступлений молодых бардов с песнями, стихами и даже прозой увенчался песней Льва Благинского. Этого ждали все, но Тася — особенно.       После квартирника он оставался на вечерний кофе, и иногда за беседой кофе становился уже ночным. Тася узнала, что он курит, и на подоконнике в кухне появилась изящная пепельница. На шутливый вопрос, почему же он сразу не сказал, Лев ответил вполне серьёзно — боялся, что Тася будет страшно ругаться. И она мгновенно растаяла. Они много говорили обо всём. Христина уходила спать сразу после того, как захлопывалась дверь за последним молодым посетителем камерного концерта. В контроле уже никто не нуждался, и она чувствовала, что её долг на этот вечер исполнен. Римма грустным взглядом провожала Благинского и Тасю до кухни и подавляла в себе вздох. Марта теперь появлялась в квартире редко — в Коринфе бизнес, что называется, «пошёл». Квартирники организовывались силами «мартовской троицы», как иронически прозвал их Лев, и самого Льва.       Пепел с сигареты Благинского падал в подставленный сосуд, дым вылетал в настежь открытое окно. Тасе было до дрожи холодно, в чашке застывал крепкий черный чай, которым она заменяла кофе. Запах табака больше не отвращал её. Как-то незаметно разговор с бытовых тем и обсуждения тематики камерных концертов перешёл на детали: параметры инструментов, настройка акустической техники. Тася в этом ничего не понимала, но теперь очень хотела разобраться. А потом Лев почему-то спросил о мечте, и Тася брякнула, что хотела бы научиться играть на гитаре. Что-то сладко замерло в душе, когда он приободрился — «эту-то мечту я могу исполнить!» — взял её за руку и потащил за собой в зал. Он легко разрушал границы личного пространства. Тася беззвучно смеялась и шептала слова протеста: они же перебудят всех! Тогда Благинский захватил гитару, вознегодовав мимоходом на того, кто уже упрятал её в чехол, и велел Тасе взять с вешалки его пальто.       Тася металась по квартире: от Благинского — в коридор, за пальто, свет включить, свет выключить, тихо прикрыть за собой дверь.       Куда они пойдут, на улицу? Нет, Лев не повёл её к выходу, напротив, они прошли вглубь зала. Он хитро улыбнулся Тасе и толкнул балконную дверь. Она слепо пошла за ним. На открытом балконе их, конечно, сразу же обдало холодом раннего марта. Ночь была свежая, отдавала колким запахом ещё не ушедшей зимы. С четвертого этажа проходной двор между длинной панелькой, в которой они жили, и соседней девятиэтажкой казался туннелем, наполненным темнотой двух часов ночи. Беззвучно плыл туман. На земле ещё лежали схваченные льдом тонкие пласты снега, но при свете редких фонарей уже хорошо было видно тротуар и протоптанные дорожки — более удобный народный маршрут. Тася продрогла сразу же, но старалась не подать виду.       — Возьми, обними её, — протянул Лев гитару.       Тася подчинилась и с душевным трепетом прижала гитару к боку, обхватив ладонью гриф. Его гитара. Правая рука сама собой ребром ладони неловко коснулась струн. Лев загасил окурок о перекладину и стал сзади. Он пропал из поля зрения Таси, но она спиной чувствовала каждое его движение. Ей на плечи тяжело легло утеплённое пальто, а следом она почувствовала мягкое надавливание его ладоней — «расслабься, с гитарой надо нежно». По её рукам от плеча до запястья прошлись пальцы Льва. Он немного помассировал её ладонь, потом свободной рукой притянул Тасю ближе к себе и положил её пальцы на струны.       — Чувствуешь? — шепнул он в её волосы.       Тася не была уверена в том, что именно она должна почувствовать. Нежные прикосновения, запахи табака и одеколона, его подбородок на своём плече — это она чувствовала так явственно, что руки, держащие гитару, ослабли. Лев, казалось, понял её замешательство, усмехнулся и конкретизировал:       — Под твоими пальцами музыка. Чувствуешь её?       Он поставил пальцы левой руки на гриф в нужное положение и надавил на них. Струны резали мягкие подушечки, но Тася готова была терпеть, только бы чувствовать на шее его дыхание. Лев, однако, выпрямился и всерьез занялся постановкой её пальцев. Приятная тяжесть исчезла с плеча, будто бы с него соскользнул маленький демон. Передавленные струнами пальцы горели огнем, ноги замёрзли так, что Тася почти их не чувствовала, под рёбра била дрожь волнения.       — У тебя губы синие, — вдруг заметил Лев. — Пойдём. Будет ещё время.       Они стремительно покинули свою подлунную классную комнату. Тася повернулась, чтобы напоследок запечатлеть в памяти выстуженный балкон и двор с девятиэтажкой, в которой окна были ещё тёмными, и уткнулась носом в плечо шедшего позади Благинского. Она опустила глаза, чтобы не встретиться с ним взглядом, и увидела, как шевельнулись в полуулыбке его губы.       — Иди-иди, всё потом, — тихо сказал он.       Тася закрыла за ним дверь и нырнула под одеяло. Замерев на своём диванчике, она рассматривала зал, погруженный в предрассветную темноту, приоткрытую дверь комнаты Риммы и прокручивала в памяти события последних часов. С постыдным счастьем она представляла и это «потом», и что случится, когда выдастся то самое «время».       Лейтмотивом этих мыслей была и Марта, и мысли об их отношениях со Львом, и мысль «а как же теперь».       Такое начало истории преподнесла Тася Христине, опустив последующие более интимные детали.       Христина закусила губу, поразмыслила и сочла это ерундой:       — Не придумывай себе лишнего. Благинский — музыкант, а они все немного прихваченные. Повёрнутые на чувствовании, поэтике и прочей психомути. И не вздумай докладывать Марте о своих эротических фантазиях, она женщина ранимая и всё ещё верит в людей.       Тася смутилась и передумала рассказывать дальше. Чем бы ни оказалась нежность Льва — она могла легко перегореть только от одного её упоминания. Не стоит даже губами касаться слов, облекающих чувство в материальные фразы, иначе конец будет неизбежен. Впрочем, он и так неизбежен, но вариаций этого апокалипсиса так много, что о них не хочется думать.       Христинин взгляд на ситуацию и хлёсткие слова немного отрезвили Тасю и обратили взгляд на другую сторону вопроса. Марта. Конечно, их отношения со Львом были неоднозначны, но для Таси Марта была не только женой объекта восхищения. Она была старшим товарищем, почти подругой и, сама по себе, — хорошим человеком.       — Выдумщица и предательница, — пробормотала сама себе Тася, ожесточённо нарезая огурец и стряхивая неаккуратные кружочки в салатницу.       На выходных Марта обещалась быть на квартирнике, но в середине недели снова уехала. Извиняющимся тоном она сообщила, что, разумеется, очень хотела бы быть, но в Рони продают турфирму, и надо съездить, оценить перспективы. Саша, пришедшая в субботу утром помочь с готовкой, предположила, что Марте это всё не слишком интересно. Христина, у которой на всё имелись ответы, на этот раз промолчала, будто бы и вовсе упустила нить беседы. Объектом её созерцания стала Римма, приобрётшая несчастный и тусклый вид, как забытые на ночь на столе кольца лука. Взгляды, которые она бросала на Тасю, не могли не укрыться от внимательной Христины. Как будто чувствуя напряжённую обстановку, обитатели квартиры осторожно вели разговор на общие темы и исподтишка рассматривали друг друга в попытке понять откуда дует ветер:       — Как думаете, много людей сегодня будет?       — Почисть ещё миску картошки, в прошлый раз Яков привёл очень голодного друга.       — Очень симпатичного голодного друга, надо сказать.       — Потому и накормили.       Этим субботним утром всё было обыденно: и приготовления к камерному выступлению Благинского (он обещал исполнить несколько песен), и запах куриных отбивных, рассеивающийся по кухне, но всё-таки что-то было иначе. Как будто бы свет из окна другой, хотя он был тем же, что и вчера, или квартира стала визуально меньше, и теперь в ней было душно. Тася мыла посуду и чувствовала, как с каждой вымытой тарелкой утверждается в ней решимость прекратить обманывать Марту, и не обманываться самой.       Мокрой рукой она повернула оконную ручку и потянула на себя створку. В лицо ударил поток ещё холодного весеннего ветра. Он растрепал волосы, и Тася тыльной стороной руки откинула их назад. Этот воздух был свежим и чистым, без привычной примеси табачного дыма дорогих сигарет. Хотелось вдохнуть его поглубже, чтобы раз и навсегда выветрились все фантазии и неуместные мечтания.