gloria.

– Всё началось с досадной неловкости и оплошности. Gaffe*, как говорят французы. Я спешил загладить свою вину, но, знаете, когда спешишь починить какое-то маленькое колёсико в огромном механизме, то его весь и портишь. Даже спустя несколько лет я не могу осознать, где кончалось моё ребячество, и начиналась вина. Видимо, мне и вовеки не дано понять. Мне было тогда двадцать лет. Ранний возраст для полка, сами понимаете, а потому я служил в подчинении одного из лейтенантов. Не сказать, что я испытывал особое влечение или тягу к военному делу, но в многодетной семье с консервативными родственниками, что вечно расспрашивают за столом о твоих увлечениях и пристраивают к определённому делу, дабы долго под крылом у родителей не засиживался, довелось поступить именно тогда. Моего брата, кто с раннего времени испортил себе глаза зубрёжкой, отдали в семинарию; меня же, что отличался крепким телосложением, послали в военное училище. Там уже клубок жизни разматывался сам собой, не стоило и тянуть за нитку. Все заботы взяло на себя государство. За несколько лет оно бесплатно выкроит из худощавого подростка крепкого прапорщика по казённому образцу, а далее уже в подобающем виде сдаст его на попечение армии. Мне не исполнилось и 17, а по традиции нас уже выпустили. На груди красовалась золотая звёздочка, а, значит, первый этап пройден. Не сказать, что я расслаблялся с оказанием мне подобной чести и решил, что со своими нынешними умениями могу далее отнюдь не прилагать усилий , это не оно, не стану вам лгать. Отныне мне предстояло систематически, выжимая из себя все соки, с интервалами продвигаться по карьерной лестнице вплоть до подагры. В кавалерию я попал также не по собственному желанию, а по прихоти тётки, что считала, что фамилию её никто не в силах опозорить службой в пехоте; оплачивала она и «обучение», посему при каждом удобнейшем случае я должен был покорнейше и со всей присущей мне искренностью благодарить её, чуть ли не в ноги кланяясь. Нравилась ли мне служба в кавалерии? Ох, боюсь, никого это не волновало, меня так в последнюю очередь. Стоило оказаться в седле - и не видел ничего дальше ушей своей лошади, забывалось. В ноябре из одной канцелярии в другую, видимо, поступил приказ, и наш эскадрон перевели в какой-то городок у границы. Повсюду одна и та же декорация: казарма, манеж, учебный плац, офицерское казино, конюшня, дополнением же служили три гостиницы, два кафе, кондитерская и винный погребок. Рядом ещё было потрёпанное варьете, певички из которого часто шушукались за нашими спинами и частенько удостаивали своей благосклонности охотно ведущихся офицеров. Впрочем, мне до этого никакого дела не было. Строевая служба же по-своему однообразна, час за часом расписан по незыблемому порядку. В офицерском казино всё те же лица и разговоры, в кафе те же карты и кофе, иногда развлекаешь себя бильярдом. Выматывает невыносимо, но стоически приходилось держать себя в руках, ибо какой ты солдат, коль трясутся руки и ночами не спится? Какой же из тебя солдат, коль подвергаешься сомнениям и раздумьям в области философии, пренебрегая долгом? Ответ один и непоколебимо верен. Стоило закрыть глаза, как перед ними фронт и круги от усталости с бензиновыми разводами. Офицеры предаются плотским утехам и идут на поводу собственной лживой, мнимой гордости, кой руководит отнюдь не здравый смысл, а потому сам себе выстраиваешь идеалы – пример брать не с кого. У нашего гарнизона было некое преимущество перед прежним – здесь останавливались курьерские повозки и поезда. Те, у кого были деньги, а в кавалерии, как правило, служат состоятельные личности, не говоря уже о вольноопределяющихся знатного происхождения, - могли, отработав положенное, уехать в столицу и вернуться ближе к трём ночи. Вполне можно было пошататься по театрам, завести интрижку, счастливчикам же удавалось снять временную или постоянную квартиру. Мне о подобном лишь слышать приходилось. Однажды мне довелось играть партию в шахматы с местным аптекарем, по совместительству помощником бургомистра. А чем же ещё заняться в подобной дыре? Наша законная тройка партий уже завершилась, а потому мы сидели и болтали о том, о сём. Разговор уже гаснул подобно тлеющей сигарете, но распахнулась дверь и волна свежего воздуха принесла в кондитерскую миловидную девушку. Совершенно новое лицо среди осточертевшего и унылого однообразия! Но – увы! – она и внимания на наши почтительные взгляды не обратила. Гордо и стремительно, упругим спортивным шагом, леди проходит мимо девяти мраморных столиков и заказывает оптом торты, пирожные и напитки. Сразу бросается в глаза как почтительнейше кланяется ей хозяин кондитерской, – я ещё ни разу не видел такого изгиба его спины. Даже жена его, располневшая провинциальная Венера, встаёт из-за кассы и рассыпается в любезностях, заверяя, что девушке совершенно не нужно напрягать свои бархатные руки тяжким грузом, – они определенно доставят всё по адресу! Сразу видно: благородная клиентура. И когда, покончив с заказом, она направляется к выходу, мой аптекарь тоже вскакивает с места и почтительно кланяется, на что получает благодарную царственную улыбку. У неё прекраснейшие глаза, карие, бархатные, словно у лани, с трепещущими длинными ресницами. Едва ли она вышла, я набросился на своего партнёра с расспросами. Откуда же взялся в нашем болоте подобный лебедь? «Вы разве никогда её не видели? Это ведь сестра нашего нового лекаря с востока, с фамилией Ким ещё... Вас ведь должны были известить об этом! Или ещё не доставили приглашения на приём?» Лекарь с фамилией Ким. Он произносит это так, словно швыряет ассигнацию в тысячу франков , и смотрит на меня, будто ожидая, что я отзовусь почтительным эхом, дескать «Довелось знать! Прекраснейшей души человек, едва ли он прибыл, мы уже сразу познакомились!» Но я ведь свежеиспечённый лейтенант, всего лишь несколько месяцев в гарнизоне, я, в простоте душевной, и понятия не имею об этом таинственном, но уже вполне прославившемся лекаре-божестве, а потому вежливо прошу дать мне разъяснения. Не зря ведь мы скоро увидимся, мне нужно располагать информацией о потенциальном собеседнике. Как оказалось, семья их расположилась в довольно состоятельном районе у городка поблизости и уже помогла не одному человеку, исключением не были даже личности высшего сословия. Если угодно, – продолжал аптекарь, – он мог бы представить их семье, ведь они, мол, работали вместе и находятся в приятельских отношениях. В прошлом он часто бывал в усадьбе по делам и знает, что хозяин всегда рад видеть в гостях офицеров. Одно его слово – и я приглашён более, чем на общий «банкет» для гарнизона с его там косвенным присутствием. А почему бы и не пойти? Одноимённые серые будни уже порядком затянули как трясина. Знаешь в лицо уже всех женщин и мужчин, знаешь какие у них зимние и летние шляпы, какие воскресные будничные фраки или платья, – они всегда одни и те же. Знаешь почти весь их род и домашних питомцев, служанок. По горло сыт кулинарными чудесами кондитерской и при входе в гостиницы откровенно начинает мутить от неизменного меню. Господи, да ты уже в курсе всех лиц, всех мундиров, лошадей, извозчиков, всех нищих и самого себя до отвращения. Почему бы хоть раз не вырваться из подобного чёртового колеса? К тому же, какой красоты может быть вся семья, если лишь у такой юной девушки глаза глубже любого океана! А ещё и какого благородного кофейного цвета. Итак, я заявляю своему собеседнику с притворным безразличием, что, естественно, мне доставит удовольствие побывать в особняке.