Рябина

      Йаванна была самой жизнью. Так было всегда, сколько майя себя помнил. И, облачившись в плоть, чтобы не смущать и не пугать Перворождённых, она стала только прекраснее. В её взгляде струились потоки, питающие олвар и кэлвар, её руки придавали форму мыслям и музыке, а её дыхание несло в себе частицы замысла Эру.       Самая прекрасная из айнур шла к нему, а за ней, слетая с кончиков волос, сверкая крыльями в ровном свете Древ, порхали бабочки — желтые, синие, белые… Они поднимались в воздух отсветами драгоценных камней, каких нет и у самого Аулэ, и улетали вдаль, туда, где за сине-зелёными волнами Ульмо лежали земли Эндоре.       Ей не было нужды говорить, она лишь подняла взгляд и майя склонился перед ней. Отошёл в сторону, открывая взору Дарительницы плодов свое самое дорогое — любимое! — творение.       Цветок был… всем. Рассветом и закатом, звездой и глубиной, песней и молчанием. Тончайшие лепестки, на которые можно было смотреть всю отведённую вечность и ещё немного дольше. Хрупкий в своей силе стебель и листья, не затеняющие, а подносящие красоту цветка, как подносят дружеский дар… Не было ничего в Арде прекрасней Лаурэлин и Телпериона, майя знал и был согласен, но всё же… Всё же…       Йаванна улыбкой ответила своему ученику и склонилась над его творением, протянула руку — и цветок потянулся к валиэ, всем своим существом чувствуя щедрое дуновение жизни.       «Никогда прежде ты не создавал ничего подобного…»       Так, наверное, олвар чувствуют глоток воды, роняемый на листья. Айну не было необходимость отвечать — он сейчас был полностью открыт, он знал, что Она видит каждую его мысль и надежду…       Её рука замерла. Взгляд упал на круг пустой, оголённой земли вокруг цветка, где не росло ни травинки, где не осталось ни корня, и даже сама земля — майя знал, ощущал это! — понемногу превращалась в песок…       Так, наверное, кэлвар чувствуют, когда стрела вонзается в живое тело… Майя хотел бы утонуть в её взгляде, но сила Йаванны Кементари выносила его на поверхность, раз за разом.       «Я… Я не могу это изменить. Он выпивает всё вокруг…»       Она молчала, и в её глазах не было ни осуждения, ни возмущения, только вопрос. На который он отвечать не желал.       «Что мне делать? По-другому — невозможно! Я… можно подкармливать его другими травами. Я могу придумать их…»       «Он не оставляет после себя ничего, кроме себя»       Это не было вопросом, это была просто мысль. Тяжелая и бездонная как небо. Потому что она была верной.       «Но он… он достоин жизни! Он один такой, а травы много… Что?! Что мне делать, скажи, Дарительница плодов?!»       «Это решать тебе», — и опять — ни осуждения, ни возмущения, только грусть.       Жаль, что у него не было воплощённого тела, оно позволяет закрыть глаза. Удалилась едва слышными шагами музыка и жизнь, скрылись бабочки. Майя вытянул руку и приказал цветку умереть. Он долго сидел подле высохшего стебля, как будто в тени. Странно, Древа дарили только свет.       — Жаль.       У этого валы было тело эльда, только ещё более правильное и невозможно, отчаянно белые, как снега Таникветиль, волосы. И он был совершенно, убийственно, искренен.       Вала подошёл ближе, поднял уже скукожившийся лепесток с голой сухой земли и подул. Тончайшие прожилки наполнились былым светом, вспыхнули ушедшей жизнью.       Мелькор вложил лепесток в руку ученика Йаванны и повторил:       — Мне очень жаль.       Мятежный и прощённый вала ушёл, а майя сидел и смотрел, как угасает последний лепесток его самого прекрасного создания.

***

      Празднование годовщины Великого Сражения в Приречье и освобождения Шира удалось на славу. Начали едва солнце встало, а заканчивали… А никто ещё заканчивать и не собирался!       По всей Праздничной поляне, под сияющей сенью чудесно выросшего мэллорна — единственного за пределами Лориэна! — добрые хоббиты пили, ели, пели и танцевали. Сначала ели, потом танцевали, а устав, снова ели, а потом — пели, а потом промачивали горло и… Надо же и заесть самое вкусное пиво за последние… много лет! А потом опять танцевали, а затем уставали и все превращалось в веселую чехарду, где было хорошо всем, кому ещё не было плохо от веселья и чехарды, но вы пойдите найдите хоббита, кому станет плохо от такого праздника… Подошвы сносите, а не найдёте!       По всей поляне носилась детвора, радостно крича и пытаясь поймать сверкающего разноцветными искорками дракончика. Дракончик был волшебный и умный — он уворачивался от детских ладошек, проскальзывал под веснушчатыми носами и то уносился свечкой в тёмное, неожиданно тёплое для поздней осени небо, то спускался в ещё зелёную траву, заставляя юных охотников путаться в зарослях и пачкать штаны и юбки. Вот он стремительно ушёл в сторону от не по годам смекалистогго хоббитёнка, притащившего из дому сачок, и завис над столом. Встряхнул крылышками, осыпая быстрогаснущими искорками выскобленную столешницу и…       — Хоп-па!       Высокие пивные шапки подскочили в кружках, а промахнувшийся Пиппин растерянно смотрел на пустые ладони. Дракончик фыркнул и унёсся к детям.       — Воитель, — насмешливо протянул Мериадок Брендибак. В голубых глазах под кудрявой соломенной чёлкой спряталось сожаление — Пиппин успел первым…       — А! — отмахнулся Перегрин Тук и завистливо посмотрел на сачок в руках настырного мальчишки. — Берегись!       Предупреждённый дракончик рванул влево и, счастливо избегнув сачка, увел визжащую от восторга компанию за собой.       — И это, Гэндальф, великие рыцари Рохана и Гондора! — засмеялся Фродо.       Маг усмехнулся и, глубоко затянувшись лонгботтомским табачком, выпустил не колечко, нет, а дымного дракончика. Мерри с Пиппином на такую подначку не поддались, пусть и проводили летающего змея завистливыми взглядами.       — Ну что ж, дорогие мои хоббиты, вы, похоже, неплохо справились. Я же говорил, что вы не только подросли, но и очень выросли.       — Как видишь, Гэндальф, — Мерри разом отпил едва ли не полкружки. — Хоть и непросто пришлось. Видел бы ты, что здесь год назад творилось! Страшно рассказать…       — Да, чего здесь только с нашим Широм Саруман и прихвостни Лотто ни натворили! — поддакнул Пиппин. — Но и мы дали им отпор. Ох и дали! Да не мы ж одни! Кое-где и без нас справились, вон, как в Лесном уголке, на Левкойном ручье. Ой, что там было…       И Перегрин принялся рассказывать, бурно размахивая руками и в особо невероятным моментах кивая на Мерри. Тот больше молчал, но слова друга подтверждал.       И чем больше Гэндальф слушал, тем сильнее хмурился.       — Говорят, аж на рябине мертвые висели! — Пиппин договорил и с удивлением воззрился на опустевшую кружку, будто и не он её выпил.       — Ну это, положим, могли и приврать, — уточнил Мериадок. — Мы-то сами не видели, нам потом рассказали.       — Могли, — не стал спорить Пин. — Но тамошние, как один, рассказывали, что даже Саруман не решился связываться с Рябиновым смиалом. Сарумана ж тогда здесь Шаркичем звали, никто и не знал, на что он способен и какой силой владеет. Соседи говорили, он туда приехал, постоял у холма, поорал, поругался. Грозился страшными карами, обещал сжечь всё, что гореть может, но не осмелился. Плюнул и убрался, не солоно хлебавши. Это в конце винтерфилт было, а через месяц и мы приехали.       Утомившийся рассказом Пиппин побежал за пивом, Мерри пошёл помочь принести кружки, а Митрандир покачал головой:       — А ты что думаешь, Фродо?       Фродо пожал плечами.       — Не знаю, Гэндальф. Это Пин с Мерри по всему Ширу ездили, разгоняли остатки охранцов и истории рассказывали. Ну и слушали местные, как водится.       — Хм, — волшебник глубоко задумался.       В сгустившейся темноте в свете многоцветных фонариков задорно вознёсся ясный голос скрипки, приглашая на весёлый танец. К скрипке присоединилась флейта и очень скоро хоббиты, кто ещё не слишком отяжелел от еды и питья, побежали танцевать. Хлопали ладоши, отбивая ритм, взмывали разноцветные юбки, раздавался смех и блестели радостные взгляды. Недалеко от музыкантов на скамеечке сидели Сэм с Розочкой — ей уже становилось тяжело так много танцевать и сейчас она лишь стучала туфелькой в такт задорной музыке. Сэм влюблённо смотрел на светлые кудряшки жены.       — А проверим, — внезапно сказал Гэндальф и, внимательно поглядев на Фродо, спросил: — Не хочешь ли со мной, мой друг? Ещё раз посмотришь на холмы и долины Шира?       Фродо грустно улыбнулся. Он ничего не говорил Гэндальфу о том, как иногда ему бывает плохо, больно и — что самое страшное — одиноко в родной Хоббитании. Не говорил потому, что в этом не было нужды. Старый волшебник и так всё понимал.       — С удовольствием, мой друг.       Погода по-прежнему стояла на удивление тёплой для поздней осени и потому, когда ранним утром Гэндальф на Сполохе и Фродо на пони по имени Василёк отправились в дорогу, путешествие вышло быстрым, лёгким и полным удовольствия. Лёгкий ветер играл последними не облетевшими листочками на верхушках деревьев, не пытаясь пробраться под тёплые плащи путешественников, ни одна лужа не побеспокоила копыта их коней, и везде странников ждал приветливый приют и доброжелательные улыбки. Заночевали в небольшом селении на десяток домов у самой опушки леса, а ко второму завтраку добрались и до Рябинового смиала.       Рябиновый холм Фродо понравился. Здесь ещё сильней, чем везде, казалось, что лето уходить и не собирается. Да, тонкие редкие березки облетели, трава побурела, засыпая на зиму, но рябины, покрывавшие холм, ярко и торжественно горели золотой короной с рубиновыми каплями.       И обитавшее в смиале семейство Бэнксов пришлось Фродо по сердцу. Невысокая даже для хоббитов уютная хозяйка со светлыми, под цвет осенней рябиновой листы, волосами. Похожие на неё девочки-близнецы, которые с восторгом кинулись сначала к Гэндальфу, а потом, когда волшебник порадовал их разноцветными бабочками, унёсшиеся играть с сотворённым чудом у запруды. Плотно сбитый хозяин дома, похожий на прежнего Фредегара «Толстика», до того, как бедняге пришлось похудеть в Тюремных норах у Лотто, был искренен и радушен. Вот только… только иногда мелькало что-то такое в его карих глазах под рыжими кудрями… Что-то, чего не увидишь обычно в глазах мирного полурослика, всю жизнь проведшего в тихом Лесном уголке.       Путешественников накормили и напоили вволю, все вместе весело обсудили празднество Годовщины, порадовались доброму щедрому лету. Оказалось, что родители Виго уехали проведать родственников в Заводи, и Виго очень сожалел, что матушка его, неукротимая Милли Бэнкс, не повстречается с волшебником, которого видела лишь раз, в детстве, но о котором столько рассказывала сыну. Гэндальф, распробовав вкуснейшее рябиновое варенье, обещал, что они с Фродо вернутся в Бэг-энд кружным путём, через Заводи. За раскрытым окном, куда улетали дымные колечки, дочки Бэнксов обсуждали, кто первая осмелеет и погладит белоснежную гриву Сполоха…       Словом, всё было чудесно. Но Фродо заметил и незаточенный меч, висевший на стене гостиной, и стоявшее в подставке для зонтиков копьё. После неспокойного для Шира года оружие иногда встречалось в хоббичьих домах, но почти все уже отволокли ненужные железяки в Дом маттомов, чтобы не мешали радоваться жизни. А здесь — нет.       И про то, что творилось на Рябиновом холме прошлым летом и осенью, не удалось вытащить из хозяев и словечка.       Прощались уже ближе к вечеру, после обильного затянувшегося обеда, плавно переросшего в полдник. От предложения остаться на ночь Гэндальф наотрез оказался. Впрочем, Виго Бэнкс и не настаивал. Пожимая руку хозяину и искренне радуясь приятному знакомству, Фродо вдруг понял — такой взгляд, какой иногда мелькал у толстого рыжего хоббита, он уже видел. Нечасто, к счастью. В зеркале.       Застоявшиеся кони приветствовали хозяев фырканьем и нетерпеливым топотом. В гриве у Сполоха была заплетена красная ленточка, а у Василька — синяя…       — Подожди меня здесь, Фродо, — внезапно приказал волшебник и, оставив у калитки удивлённых Бэнксов, решительно направился к рябине у самого дома. Остановился, нахмурившись, окинул внимательным взглядом необычно высокое дерево. Поднёс руку к потемневшей от времени коре…       И кого же они думали обмануть, эти полурослики…       — Я могу освободить тебя, несчастный, — предложил Митрандир сделавшему свой выбор мятежному айну. — Ты уйдёшь в Валинор, испросишь прощения у Валар…       Тяжелая рябиновая гроздь ловко заехала в нос сильнейшему из майяр Средиземья.       — Ах, дурень!       Рассердившись, Гэндальф воздел было посох, но тут кто-то сильно дёрнул истари за рукав.       — Ты, волшебник, думай, что творишь, — от гнева щёки Виго Бэнкса стали пунцового цвета, глаза под рыжими бровями сверкали. — Мы тебя чаем с пирогами напоили-накормили, а ты наши деревья бьёшь?!       Маленький толстенький хоббит вовсе не был похож ни на Фродо с Сэмом, ни на храброго Бильбо, но кулаки сжимал по-настоящему. «Какие же они невероятные создания!» — в который раз невольно восхитился Гэндальф. — «Невероятно упрямые и наглые создания!»       А к отцу уже спешила подмога.       — Папа, папа! Держи его! — вопили девчонки, со всех ног несясь к дому. — Он нашу рябину хотел обидеть!       Удивлённый Фродо смотрел, как Гэндальф выдернул край плаща из хоббичьего кулака и коротко кивнул, прощаясь. Два раза. Один — семейству Бэнксов, а второй — и это было правдой, Фродо был готов поклясться серебряными ложечками! — рябине у порога дома.       Сбежав с холма, волшебник взлетел на лошадь — лишь белым облаком взвились его одежды. Фродо, не торопясь, перекинул повод, мимоходом погладив пони меж мохнатых ушей, и сел в седло.       — Поехали, — проворчал Митрандир, отвечая на незаданный вопрос. — Некоторые дураки сами не знают, чего хотят.       Звонко стучали копыта Сполоха и Василька по мощённой дороге, что бежала вдоль Левкойного ручья. А позади трепетали под тёплым ветром узкие золотые листья в окружении багряных кистей. Трепетали насмешливо и даже как-то неприлично.