Боулдер, штат Колорадо

Faces on film — Sonnet

Kwoon — White Angels

Короткие однотипные фразы режут без ножа. Ванда сама как острое лезвие, причиняющее боль и себе, и Ральфу. Он делает шаг навстречу и снова оказывается на два позади. Он закрывает за собой дверь в комнату, оставляя её в покое, и выходит на задний дворик, уже успевший утонуть в сумерках. От сигарет першит в горле, но Ральф всё равно скуривает несколько штук подряд, слабо веря в то, что они хоть как-то помогут. Просто… нужно чем-то себя занять. Видеть её такой подавленной и убитой невозможно. Нужно время, понятно и дураку, вот только тянется оно, как резина, и не спешит излечить старые вспоротые раны. Впрочем, он рад, что Ванда здесь, в его доме. Мысль о том, что она останется у себя одна, пугала Ральфа до усрачки. В подсознании чётко отпечатывается неприятная картина её вынужденного сна, и пока распрощаться с ней не выходит. Как и со многим другим, но смутная вера в лучшее не даёт упасть окончательно. Всё, что он может сделать для Ванды — это быть рядом, поддерживая и оберегая. Всё, что он может сделать для себя — быть сильным, как завещал отец, и делать то, что должно. И каждое утро Ральф встаёт, готовит завтрак на двоих и уходит на работу, а вечером, если нет индивидуальных занятий по гитаре, возвращается домой, обнаруживая едва тронутый тарелку и чашку с кофейной жижей на дне. В бесконечно долгие и не по настроению солнечные две недели Ральф волей-неволей ударяется в размышления о жизни. Пожалуй, это похоже на болезненную необходимую, но тяжёлую сепарацию от прошлого, и пусть опыт горький — хуже и не придумаешь, — но только так можно вырасти над самим собой. По началу он элементарно боится спать — Кошмар преследует его не во снах, но уже наяву. Ванда хмурится, но чуть ли не клянётся, что больше он их не тронет, и Ральфу остаётся довериться. И действительно, ему не снятся сны, лишь какие-то отголоски собственных липких страхов, таящихся в подсознании, заставляют в очередной раз проснуться раньше будильника и влить в себя лишнюю порцию кофе. Ральф привыкает: кто сказал, что будет просто отойти от всего того дерьма, что встретилось на его пути? Ванде, закрывшейся в себе, отвернувшейся к стенке, спрятавшейся под одеяло, чёрт знает, насколько хуже, и Ральф бы забрал всю её боль себе за пазуху, вот только каждому своё и пережить этот сложный период должна она, а не кто-то за неё. Ральф знает, но сердце обливается кровью, и всё, что он может — обнять её за плечи и охранять тревожный сон. Когда она сжимает его руку в своей, всё внутри Ральфа переворачивается  — нет громче крика, чем стиснутая что есть силы ладонь. Иногда ему кажется, что лучше бы билась об стены, магией громила дом, только не эта молчаливая скорбь, в которой она топит их двоих. От сигарет дерёт глотку, но Ральф не находит других способов справиться со своей болью, и дым рассеивается, и однажды, возможно, рассеется и эта проклятая боль. Просто нужно… время. А пока он живёт за двоих: покупает еду, работает, учит подростков играть на гитаре и ждёт, когда Ванда выйдет из заколдованного круга своих потерь. — Не вини себя, — в одну из ночей просит Ванда, видимо чувствуя кожей ту тяжесть, которая следует за Ральфом по пятам. — Я пытаюсь, — отвечает он и целует её в висок, укладываясь рядом и прикрывая глаза. А за закрытыми веками его идиотская выходка, поставившая крест на возвращении её детей. Сколько раз он корил себя за то, что не послушал Стрэнджа и сорвался в пропасть ярости, которая привела к тому, к чему привела. Кто знает, сдержись он, пропусти мимо ушей ядовитые слова Кошмара, то пацаны были бы тут, бегая по дому и снося всё на своём пути. Ванда была бы счастлива… Эти мысли убивают его, и только просьба Ванды заставляет взять себя в руки и пресекать все попытки в стиле «что, если…», потому что от них хуже не только ему одному. Если он будет вариться в этом, то вряд ли им удастся выбраться. Кто-то должен прийти в себя первым, чтобы подать руку помощи другому, и Ральф берёт на себя эту обязанность, как святой обет. Но, иногда в руках зудит телефон и желание позвонить Стрэнджу — для чего, чёрт тебя дери? — завывает в сознании. Ральф действительно не понимает зачем — чем маг сможет им обоим помочь? Неужели он сделал мало, попытавшись устранить угрозу в лице Кошмара, пойдя, вопреки своим убеждениям, на отчаянный шаг, взяв его с собой в суицидальное путешествие? Нет, Стивен здесь не помощник — Ральфу разбираться с последствиями своих действий, Ванде учиться жить дальше без тёмной разрушительной магии и детей. На него можно злиться бесконечно долго, вот только Стрэндж — и один только он — поступил верно. Ральф сорвался, Ванда почти свихнулась, и если бы не Стивен, то, весьма вероятно, мир уже катился бы к чёртовой матери, разлетаясь на атомы. Поэтому Ральф швыряет телефон в диван, от греха подальше, и старается не наделась очередных глупостей — хватит с головой и тех, что уже совершены. Амулет с силой Пьетро он прячет в дальний ящик комода, но чувствует его взрывную мощь даже на расстоянии. Что-то подсказывает — это не конец, а лишь остановка. Но разбираться ещё и с этим Ральф просто не в состоянии. Так проходят две бесконечные долгие недели, которые Ральф, как бы не хотел, забыть не сможет. И это — его урок на всю оставшуюся жизнь. * Но тучи не остановят рассвета, и однажды луч света пробивается сквозь них. В то утро Ральф просыпается с приятной мыслью: «выходной», но тут же вздрагивает от пронзившей тревоги — пустая сторона постели действительно страшит. — Ванда! — Ральф стряхивает с себя остатки сна и, наспех умывшись, срывается вниз по ступеням. В гостиной пусто, и сердце начинает выбивать в груди чечётку. На заднем дворе — одинокие качели и отбрасывающая солнечного зайчика прямо в глаза стеклянная пепельница с парой окурков. Паника вместе с дурными мыслями не даёт оценить ситуацию трезво и, видит бог, он бы побежал по городу в поисках Ванды в одних шортах, если бы не брошенный на кухонную столешницу взгляд. Лист бумаги, сложенный вдвое, нависающий треугольником над столом — Ральф медлит перед тем, как взять его в руки, потому что они дрожат, будто его окатили ледяной водой. — Харе, чувак, — взрываясь, громко заявляет он и хватает лист, читая пару строк, от которых бой в груди затихает за долю секунды. Ральф не верит собственным глазам, но предательская улыбка не заставляет себя ждать. «Доброе утро. Ушла на пробежку, скоро буду. Будить тебя в законный выходной — преступление». — Пробежка… — усмехается и прикрывает глаза, чтобы не расплакаться, как ребёнок. Он стал слишком сентиментальным и нервным, на это есть весомые причины, но меньше всего на свете Ральф хочет, чтобы Ванда увидела его в таком состоянии, а потому стряхивает наваждение и переводит все своё внимание на кофемашину. Когда дверь распахивается, Ральф уже пьёт кофе и, салютуя им в знак приветствия, улыбается Ванде. И пусть внутри него дрожит скопище сомнений и страхов, но её первый шаг к жизни не омрачится этим. Нет. — Привет, — чуть раскрасневшаяся и все ещё не ровно дышащая от бега, Ванда заходит в дом и останавливается в нескольких шагах от Ральфа. — Доброе утро, — контролирует голос, мимику, дыхание, но взгляд, вспыхнувший надеждой, скрыть не удаётся. Ванда избегала разговора, Ральф не давил, но необходимость в нём никуда не исчезла и сейчас зависла в воздухе, как плаха над их головами. Впрочем, наступательную операцию проводить он не планирует, оставляя инициативу Ванде. Что-что, а вот терпению он научился. — Как пробежка? — Еле жива, — с этим Ральф бы поспорил — сейчас она выглядит куда живее, чем в прошедшие недели, — но Ванда затягивает его в поцелуй, и мысль вылетает из головы, едва образовавшись. Он нащупывает стол и ставит чашку на самый край, обнимая Ванду. Желание просыпается мгновенно, словно включили тумблер, но приходится сдержаться, потому что Ванда отстраняется. В её глазах плещется нежность, и Ральф мягко отступает, понимая. Передаёт свою чашку кофе в её разгорячённые ладони и, ловко запрыгнув на барный стул, спрашивает: — Признавайся, твоя пробежка — это мягкий способ намекнуть, что мне пора привести себя в форму? Дует в коричневую жижу и улыбается — смотрел бы на неё такую вечность. Хочется сделать счастливой, чтобы плакала только от смеха, а грустила по-настоящему — от фильмов или чего-то дурацкого, несерьёзного. — Ты напрашиваешься на комплимент, — прищуривается, усмехаясь, но быстро переходит от шуток к правде. — Сегодня я проснулась и поняла, что хватит. Я больше не могу. Пора возвращаться в реальность, я слишком долго была в иллюзиях. Тем более... у меня есть ты. С надеждой и неверием, будто Ральф может взять и исчезнуть. Он убеждает в обратном невесомым прикосновением к острой скуле. — А как же иначе. Взмахом ресниц соглашается, расслабляется в плечах и утыкается в столешницу локтями. В глазах — решимость, и Ральф уже знает, что она скажет что-то важное. — Если твоё предложение ещё в силе, то... я согласна. Проклятое утро всплывает в памяти вопреки его воле. Один бесконечно долгий рассвет, залитая слезами футболка, дрожащие в треморе пальцы. Грань сумасшествия очень близка, и они оба балансируют на ней едва-едва. И если бы Ральфа спросил хоть кто-нибудь, что он никогда бы не желал вспоминать в своей жизни, то этот эпизод он бы вычеркнул без сожаления. Самое худшее — всегда после, хочешь ты того или нет. Он с силой вытаскивает Ванду из дома и усаживает в свой внедорожник. Хлопает дверцей машины от бессилия, она даже не дёргается, взгляд, прикованный ни во что, пугает его, но что тут поделаешь, у него нет ни слов, ни единой мысли о том, как склеить разрушенное. Её дети мертвы, и вина за это ложится на его плечи. Время на панели сияет дрянными 5:27, от работы жизненно необходимо отмазаться любыми возможными путями, потому что оставить Ванду одну во всё этом кощунственно. Да и самому ему дерьмово и пакостно на душе, впору выть, но кто-то должен держать лицо. Кто-то, блять, должен. Превышая всю допустимую скорость, Ральф утаскивает их от дома, ставшего склепом в один момент. От тишины трещит голова, а может она раскалывается от чёртовых перемещений между явью и сном, но на причину глубоко плевать — хватает того, что с ними это просто случилось. Отец снова был мёртв, и он снова скорбел, как в тот злополучный день. Ощущение, будто в сердце воткнули раскалённую иглу и оставили там на веки-вечные. Чтобы помнил. Но, вот в чём подвох... Ральф и не забывал. Он бросает короткий взгляд на Ванду и ещё сильнее стискивает руль. Надо как-то поддержать её, что-то сделать, и он, как последний идиот, протягивает ей пачку сигарет. Ванда принимает её покорно, на автомате щёлкает зажигалкой и выпускает облако дыма. Под её глазами — тёмные от туши дорожки слёз. У Ральфа же разрывается сердце. — Пошли, — единственное, что говорит спустя четверть часа у своего дома, смотря прямо в глаза. Расплавляется от безысходности, горло противно горчит от соли, но силы сдержаться находятся. Ванда, словно приведение, идёт к двери и утыкается в косяк лбом, пока Ральф, чертыхаясь, пытается провернуть ключ в замочной скважине. Заедает, сука, уже неделю, но именно сейчас сей факт заставляет его кровь кипеть от ярости. — Сраный замок, — шипит сквозь зубы Ральф, и Ванда едва уловимым взгляду движением пальцев распахивает дверь магией и просачивается внутрь. Ещё секунда, и эту дверь он снёс бы с петель ударом ноги и бил бы, пока она не превратилась в щепки. Он строчит смс начальству, и если его выгонят, то что ж, с ним случалось дерьмо и похуже. Например, то, что Ванда залпом вливает в себя бокал виски и очумевшими глазами смотрит на него, застывшего у дверей, словно впервые видит. —Ванда, — он делает шаг, второй, третий, и, будто чувствуя, что случится нечто плохое, схватывает её руки на лету, прижимая к себе. Её магия будто проходит сквозь, но каким-то чудом не причиняют вреда, только дрожью колошматит все тело. Ванда цепляется за него, и он не выдерживает. Всхлипы перерастают в рыдания, и через них Ральф пытается пробиться к её сознанию, почти теряя своё. — Пожалуйста, надо как-то… Справиться. Только не выпускай магию. — Я не могу, — и в доказательство своих слов показывает дрожащие руки, где алые всплески, как маленькие молнии, сверкают и бушуют. И только сейчас до Ральфа доходит, чего ей стоил разговор со Стрэнджем, гордо выпрямленная спина и ясный взгляд в его лицо. — Вот так, — её ладони прижимает к своему лицу и, не сводя взгляда, пытается утихомирить боль и отчаяние, выползающие наружу.  — Просто смотри на меня и дыши. Он не знает, может ли это помочь, но никаких других вариантов на ум не приходит. Если Ванда не возьмёт себя в руки, если сорвётся, то Кошмар окажется не таким уж страшным событием в истории его жизни. Поэтому её нужно удерживать на поверхности, делать всё, что только возможно, чтобы предотвратить непоправимое. С Ванды хватит. Он мягко опускает её на пол, присаживаясь напротив и продолжая удерживать её ладони на себе. Потом он разберётся с этой грёбаной виной за смерть её детей, потом обсудит, что делать им дальше, после они как-нибудь да справятся, но сейчас нужно оставаться рядом. — Я рядом, я с тобой, — находит ниточку и дёргает за неё, и её крупные бриллиантовые слёзы — доказательство всех чувств, о которых не говорила вслух. — Прости, — осколочным ранением под рёбра, и у Ральфа ничего кроме отчаянной полубезумной улыбки за душой не находится. — А ты прости меня. Иди сюда, — она всего будто окутывает в кокон, становится жарко в момент и, кое-как стянув с себя куртку, он упирается лопатками в стену и находит более-менее удобную позу для них обоих. Её ладошки сковывает в своих руках и думает, что глоток виски был бы весьма кстати, но бутылка осталась на столе, и хрен с ней. Потом. Он осматривает комнату отсутствующим взглядом, и такая очевидная мысль пробивает сознание: — Останься у меня. На сколько захочешь. Ванда долго молчит, перед тем, как ответить. Возможно, он дурак, раз выпалил это в самый неподходящий момент, но представлять её в том доме наедине с собой страшно и больно. Это уже слишком. — Сегодня я точно туда не вернусь. Ральф мысленно посылает к чёрту тот день и возвращается в сегодняшний, куда лучший по всем статьям. — Я был уверен, что ты уже им воспользовалась... — и уже серьёзнее добавляет: — Хочешь что-то забрать или? Ванда мрачнеет, но спешный вздох возвращает к былому спокойствию. Она делает глоток кофе и кивает: — Да, мои вещи. А ещё вернуть дом в прежнее состояние, иначе хозяева меня убьют. — Надеюсь... — Конечно, — перебивает она, — хоть какая-то польза от моей магии. — Эй, — Ральф наваливается на стол и оказывается в нескольких сантиметрах от Ванды. Ставит печать поцелуя на её губах и твёрдо сообщает: — Хватит самобичевания. Мы справимся, я и ты. Договорились? — Ладно, — вымученно откликается Ванда, но её взгляд рассеянно блуждает по стенам, и Ральф напрягается. — Колись. — Мне нужно кое с кем встретиться в Денвере. Я уже договорилась. Первая мысль — Стивен Стрэндж. Вторая — ни хрена подобного. Будь то Стивен, ехать бы не пришлось. Свой очевидный вопрос Ральф задать не успевает, потому что Ванда с тяжёлым выдохом вскрывает все карты, как на духу. — Клинт. Мне нужно поговорить с Клинтом. Нелегко привыкнуть к тому факту, что друзья твоей девушки — Мстители, маги и дальше по списку. Нелегко, но приходится, потому что если он и дальше планирует быть рядом, то вся эта супергеройская братия, так или иначе, станет частью его жизни. Уже становится, и номер Стрэнджа в телефонной книге смартфона тому прямое доказательство. — Идея, что надо, — с воодушевлением в голосе отмечает Ральф, памятуя рассказы Ванды о его наставничестве и поддержке во времена Мстителей. И о том, что во время Скачка лучник потерял троих детей и жену. Пазл складывается воедино быстро, а вспыхнувший и тут же стыдливо отведённый в сторону взгляд зелёных глаз лишь подтверждает печальную догадку. — Я знаю, как это выглядит, — начинает Ванда, но Ральф лишь вскидывает руки в примирительном жесте, ставя блок на поток бесконечной вины и показательно качая головой. Что ни говори, но некоторые вещи уже начинали приобретать форму полезного опыта. — Это выглядит, как встреча с другом, которого ты не видела хрен пойми сколько. Вот как это выглядит, — на этот безапелляционный тон, который Ральф позаимствовал у своего препода-адвоката, Ванда расслабляет плечи. На губах загорается благодарная улыбка, которую Ральф крадёт мимолётным поцелуем. — Сварганю завтрак. — А я в душ, — и уже на лестнице оборачивается, тихо добавляя: — Спасибо. Ральф подмигивает Ванде, и когда она скрывается из виду, ещё долго смотрит куда-то в никуда. Радоваться слишком рано, но и жить в бесконечных терзаниях уже невозможно. Надежда — обманчивая штука, но Ральф позволяет ей быть. Иначе они не сдвинутся и завязнут в этом беспросветном болоте надолго. «Нельзя приготовить омлет, не разбив яиц». И нож в руке Ральфа безжалостно разбивает скорлупу.