Боулдер, штат Колорадо

Aron Bergen — Siberia

Ванда открывает глаза, вдох прорезает лёгкие, и сознание возвращается. Сотни свечей гаснут разом от ломаного взмаха руки, а после разлетаются по всей комнате, ошпаривая стены горячим чёрным воском. В груди рокочет вой, но нужно взять себя в руки, потому что цель как никогда ясна — она разорвёт Стрэнджа на куски собственными руками. За то, что убил Ральфа. За то, что убил её детей. За то, что нашёл лазейку и вернул её к жизни однажды. На кухне Ванда находит свой телефон, видит тысячу пропущенных от Ральфа, и падает на пол, пробивая его своей силой до гранитных крошек. Дышать нечем, боль потери затапливает, и пусть смерть грёбаного Стрэнджа для неё ничего уже не решит, но он поплатится за своё самодурство сполна. С нажимом давит на сенсорный экран, но не успевает нажать на вызов, боковым зрением замечая сверкающий круг и фигуру мага по ту сторону пространства. — Ванда, пос… — договорить не успевает, потому что магия хаоса стискивает его горло и пришпиливает к стене Санктума. Она проходит сквозь круг, не видя ничего кроме лица предателя. В висках стучит кровь, слепая ярость дрожит на губах, и очень тихо с них слетает имя: — Ральф. Ты убил его. Стрэндж пытается что-то сказать, но больше никаких поблажек — хватит и того, что он натворил. Достаточно. — Эй! — незнакомый голос заставляет обернуться, и сердце падает куда-то в пятки. Ральф лежит на полу, а рядом с ним маг, которого она мельком видела при битве с Таносом. Истерика накатывает штормовой волной, и едва удаётся удержаться на ногах, когда он, прямо и строго смотря ей в глаза, суровым тоном сообщает: — Ральф жив. Отпусти Стивена и помоги вернуть его обратно. Разбираться будете потом. Как сделать человеку хорошо? Надо сделать ему плохо, а потом вернуть, как было. Старый, как мир, анекдот, и правды в нём больше, чем хотелось бы. Напряжённая рука опускается, как плеть, будто сквозь толщу воды гремит кашель Стивена, а Ванда видит лишь Ральфа и то, как поднимается и опускается его грудь. Его сердце бьётся, и счастье — такое непомерно огромное, выстраданное, измученное — сотрясает ошалевшее сознание. Ванда не чувствует ног, шаркая и опадая на колени перед ним. Кладёт голову на грудь и вслушивается в биение сердца, выдыхая всю боль мира и понимая о себе слишком много. «Чуть не потеряла». Ради очередной пробоины в душе, ради очередной иллюзии счастья. Улыбки мальчиков бесконечно важны, но… Они мертвы. И чтобы она не делала, как бы не пыталась это изменить, мир всё равно отнимет их у неё. Ванда знает, что они растворились бы в воздухе, но ради тех минут, что они были вместе, стоило упасть на дно. Стоило ещё раз... Просто ещё один раз. — Ванда, — она кое-как поднимает голову на зов и видит багровое от удушья лицо Стивена. В его глазах она читает укор, и когда-то с ним согласится. Ей придётся. — Тебе нужно вернуть его обратно. Я думаю, он в своём кошмаре. — Зачем ты потащил его с собой? — единственное, что пока не доходит до Ванды. Стрэндж глубоко вздыхает, опускается перед ней на корточки и одной фразой расставляет всё по местам, будто проще ничего в мире нет и не было: — А разве на тебя действует хоть что-то кроме любви? Вот и всё. Так честно. Так невыносимо больно. Так… страшно. — Я всё исправлю, — шепчет Ральфу, целует холодную щёку и пальцами касается висков. Магия проникает в его сознание, и нет больше Санктума, Стрэнджа и Вонга. Есть только Ральф, который держит на руках тело отца и скорбит. Ванда замирает перед ним, не в силах ступить и шагу, не смея тронуть чужую боль; просто начинает доходить, что это — необратимо. Что это переживают все. Что, возможно, её дар не только проклятие, но и великая сила, раз позволила ей однажды вернуть Вижна и создать своих детей. Другим же остаётся только смирение с неизбежным. Штука в том, что ей тоже стоило бы перестать выворачивать мир наизнанку и признать его бренность, но лишь видя Ральфа и его кошмар, она понимает истину. И впервые за долгое-долгое время может дышать. «Спасибо». — Ральф, — Ванда протягивает руку, до конца не осознавая, что он жив. У Ральфа глаза от слёз, как два глубоких бездонных озера, и она пропадает в них, топится, но нужно быть сильной. Ради него же. Он прижимает к груди отца, прикрывает глаза и шёпот его набатом стучит в Ванде, отзываясь в сердце ноющей болью: — Это никогда не уйдёт, и нам с этим жить. Нам не вернуть их, как бы мы этого не хотели, чтобы не делали. Может, однажды… Там и встретимся, но здесь нам нужно как-то жить дальше, — его подбородок дрожит, а просьба выскабливает душу. — Пожалуйста, скажи, что мы сможем. — Да, — соль горчит на губах, под его взглядом она сгорает изнутри. — Мы сможем. Время летит в пустоту, кровь на асфальте кривыми дорожками стекает к ногам Ванды, а Ральф отпускает безжизненную руку. — Прощай, пап, — оставляет на лбу печать поцелуя и протягивает Ванде руку. Ей никогда не забыть тепло его ладони и тот миг, когда в осколках своего разбитого сердца она находит надежду. Ни-ког-да. * Отцепиться от него невозможно, разжать руки и потерять снова — нет, нет, нет, нет. — Нет, — горячечным шёпотом в шею, до хруста пальцев, до искусанных губ. Никому, ни за что больше, и пусть попытаются отодрать — пожалеют, что родились. Сожжёт заживо, магией расщепит на атомы, только больше…. «Не смейте!» — Я здесь, всё хорошо, — Ванда ничего не видит, кроме его ошалелых расширенных зрачков с едва заметной радужкой, ничего не чувствует, кроме сжимающих её лицо ладоней, ничего не слышит, кроме севшего голоса. Хватает за рукава, лбом ко лбу прижимается, а слёзы всё текут и текут по щекам. — Здесь, — отвечает рассеянно, и сама себе не верит — везение не её конек, уж это Ванда знает наверняка, но сегодня, кажется, обыденность даёт трещину в мироздании, и Ральф выживает. Зарывается в его куртку, зажмуривает глаза и пытается надышаться. Пусть Стрэндж и его подручный катятся к чёрту, пусть делают, что хотят — Ванде плевать. Сейчас у неё нет никаких сил даже смотреть в их лица, которые, как она чувствует кожей, обращены на них. Что там? Жалость? А, может, презрение? Видят в ней, рыдающей на полу, слабую и сломленную куклу, не способную справиться с такой простой обыденной вещью, как смерть? «Так же, да?!» Крик отчаяния застревает в глотке, клокочет яростно под рёбрами, но, встречаясь взглядом с Ральфом, она выдыхает. Кивок головы, прилипшая ко лбу чёлка и дрогнувший уголок губ — он знает, что делать. И Ванда доверяется. — Пожалуйста, — Ральф подбородком указывает на распахнутую дверь, и удаляющиеся шаги магов приносят облегчение. Ещё немного, и что-то бы в Ванде треснуло окончательно, вылилось на них и затопило. Они уходят, и остаётся звенящая тишина. Спасительная тишина и ошпаривающие объятия. Темнеющий водоворот мыслей в голове. За закрытыми веками — безжалостный жёлтый взгляд. Как оттереть его, если испачкана им изнутри? Как выбраться оттуда? Сможет ли она когда-нибудь забыть? Забыть своих детей, которых не смогла спасти. Снова. Билли и Томми. Растоптанная любовь, разорванная пуповина. Раскрошенное на мелкие-мелкие осколки сердце. Их нет, и потеря эта равняется убийству. — Ванда, — настойчивая просьба открыть глаза. Услышать страшное, непоправимое. — Не надо, пожалуйста, — задыхается в рыдании, и лбом бьётся в его ключицы. Ей не выдержать, не выдержать всё это. Нет. — Ты должна, — холодные, как лёд, пальцы на подбородке, и Ванда стискивает руки в кулаки, впиваясь ногтями в кожу до красных отметин. Ральф нежно гладит её по голове, дурацкую алую диадему снимает и тише повторяет: — Ради меня. Срабатывает детонатор, и потухший взгляд Ванды разбивает Ральфу сердце. Но кому-то нужно держаться за реальность, отрывая от себя по кускам душу. — Он бы не отдал тебе мальчиков. Он бы убил тебя, если бы получил книгу. Ты же это понимаешь? — Винишь меня? — вырывается из Ванды с горечью, но в глазах Ральфа лишь нежность и такое нужное понимание всего, что она натворила. — Никогда, — от его улыбки зашкаливает пульс. Он жив, здесь, с ней. «Боже!» — Никогда, — повторяет он и осыпает её лицо солёными поцелуями. Ванда умирает в них, и не верится, во всё это не верится. Ральф же — и откуда в нём столько силы и смелости? — продолжает говорить то, что она могла понять и сама, если бы хоть иногда отрывалась от своей застарелой боли. — Ни в Вествью, ни сейчас. Я всегда с тобой, всегда за тебя, слышишь? Если нужно будет, то и против всего мира. — Ты не должен был идти… туда, — слова, как стотонные плиты, придавливают всё ниже к земле. Ещё чуть-чуть, и Ванда почувствует её запах, упадёт в вырытую себе же могилу и останется там навеки. Нужно дышать и слушать, надо оставаться на связи, ловить его голос. Нужно быть здесь. — Это было опасно, ты чуть… не могу, не могу! — Но мы с тобой здесь, это главное, мы здесь, — Ральф вытирает её слёзы, Ванда мигает и держится за его плечи. Он мимолетно целует её руку, и дрожащая ладонь зарывается в его волосы. Жив. — Смотри на меня, просто смотри на меня. — Да, — кивает Ванда, ощущая головокружение и собирающуюся в общую картину реальность. В затуманенном взгляде прорезает комната: деревянные шкафы с книгами, трухлявые бумажные свёртки на столе в углу, свечи, расставленные везде, где только можно, тёмно-зелёное кресло у витражного окна, загорающееся новым рассветом небо и, сверкающая в нём, последняя звезда. Мир. — Что мне делать? — спрашивает Ванда треснуто, и Ральф поджимает губы. Смотрит с грустью в саму душу и кивает с тихим ответом: — Ты знаешь, что делать. То, что уже давно должна была сделать; ещё в тот день, когда Доктор Стрэндж появился на пороге её дома и вежливо попросил о благоразумии. И пусть сейчас от мысли о Стивене у неё дыбом встаёт загривок, пусть ненависть всё ещё кипит в венах, но Ральф прав, и они знают, что должно случиться дальше. Иначе, однажды, случится что-то страшное, непоправимое, и Ванде уже не смогут помешать. Не смогут. — Он не должен был рисковать твоей жизнью, — Ванда вскидывает суровый взгляд на Ральфа, а Ральф видит там бесконечное отчаяние и пласты боли. Усмехается, и Ванда замечает, что и его губы искусаны в кровь. Господи. — Стивен сделал то, что должен был. Он был против, но я настоял, поэтому… не вини его. Ему не всё равно, что с тобой будет. — Дело лишь в Даркхолде, — противится Ванда, а у самой скребёт под рёбрами правда, верить в которую тяжело. Поверишь в такое, а значит однажды потеряешь. Ванда больше не могла терять. — Нет, — и снова эта мальчишеская улыбка, в которую Ванда влюблена до одури. От пронзившей насквозь нежности руки сами собой обхватывают шею, и больше не хочется отдаляться. Просто быть рядом, ощущать на себе дыхание и благодарить бога за то, что дал ей так много. И, будто читая её мысли, Ральф шепчет: — Мне так жаль, что тебе пришлось пережить это вновь. Если бы я только знал, что… что ты не можешь… я бы сделал хоть что-то. — Ты сделал больше, — целуя в шею и всё ещё дрожа, отвечает Ванда. — Спасибо. Время замирает. Ральф укачивает Ванду на руках, её боль пытается утихомирить, прогнать, залечить раны прошлого, вывести к свету. И когда её грудь перестаёт пробивать рыдание, а дыхание становится мерным и глубоким, он, едва ощутимо касаясь подушечками пальцев острых скул, ставит точку сомнениям и любым возможностям сдать назад: — Пора. Ванда лишь кивает, принимая его руку и поднимаясь на ноги. Внутри — опустошение, но это ничего. Ральф, как путеводная звезда, укажет путь, не даст сбиться с верного направления, и поэтому его ладонь она сжимает, что есть силы, и идёт рядом. Поворот, ступень за ступенью, шаг за шагом — каждый отзывается ускоряющимся боем в груди, нарастающей тревогой и желанием провалиться сквозь землю, только бы не встречаться взглядом со Стивеном Стрэнджем. Но это её ответственность, и Ванда должна пережить и этот взгляд, и всё, что она в нём прочтёт — поздно метаться, искать оправдания. Обрубить и дело с концом. Закончить и больше никогда не сталкиваться. Стивен поднимает голову, и Ванда разбивается об скалы. Он мог бы ворваться в её голову мыслями, распотрошить там всё бесконечными обвинениями, и лучше бы так, но в голове — молчание. Ванда резко выдыхает, на кончиках пальцев электризуется магия, но она стискивает руки в кулаки, потому что эмоции — худшие советчики, и ей, наконец-то, стоит обратиться к разуму. Разум в лице Доктора Стрэнджа терпеливо ждёт и взглядом распарывает ей душу. Немое осуждение громче любых слов, и так хочется смыть с себя всё это, но пытку надо выдержать, собрать себя в единое целое и разобраться, как жить дальше. — Тебе не понять, — броня и шипы — вот и всё, что находит в себе Ванда, чтобы перестать умирать ежесекундно. Делает ещё один шаг навстречу, и плечи Стивена расправляются. Он принимает её злой выпад с достоинством, но тут же его отражает: — Ошибаешься. Я понимаю лучше других, и поэтому ты ещё здесь. Указывает на место, и это — как удар под дых. Вот она, настоящая сила — стоять перед самым могущественным существом во вселенной и не бояться того, что оно может с ним сделать. Один взмах руки, и всё кончится. Стивен знает это, но пришпиливает Ванду к земле взглядом, и магия шипящим сгустком боли прячется в закоулках её сердца. Жестокий, но справедливый. Суровый, но терпеливый. Действительно понимающий. Хуже этого понимания нет ничего, и Ванде нужно сделать выбор. — Больше не втягивай Ральфа в это, — предупреждение на грани фола. Наэлектризованное безысходностью пространство. Океан скорби и горечи. — Дам тот же совет, Ванда, — игра по-крупному, всё или ничего. Напрягшийся ворот плаща, всё такой же ледяной арктический взгляд. Две сдерживающие силы по сторонам — Ральф, искусывающий губы в кровь, и Вонг, скрестивший руки на груди до белых костяшек. Баланс целой вселенной, которая схлопывается прямо у них на глазах. Нужно сделать выбор. И из лёгкой алой дымки в воздухе возникают очертания Даркхолда. Выдох облегчения, вырвавшийся из груди Стрэнджа — слабость, в которой Ванда обнаруживает собственную силу. — Не прикасайтесь к ней и спрячьте куда подальше, — Ванда, не мигая, смотрит на книгу и от тяжести расставания, от привязанности к этой проклятой вещи, начинают дрожать губы. — Если будет возможность уничтожить, то так и поступите. Она будет искушать и искать нового хозяина, поэтому тебе, Стивен, точно не стоит к ней приближаться. Я тоже многое понимаю. Стрэндж вспыхивает на долю секунды, и в глубине его глаз Ванда отчётливо видит осознание. Он такой же, как и она, вот только встали они по разные стороны баррикад. Хватает сил на злую усмешку — не только же ей одной чувствовать себя полным дерьмом среди сияющего великолепия. Она видит, как он проглатывает собственный яд, но восхищается сдержанностью — стоит отдать должное, такую гордость вряд ли кто способен сломить. Но, попытаться стоило. — Вонг, займись книгой, — Даркхолд плывёт в его направлении, и между Вандой и Стивеном вновь пустота. Стивен кивает уже ей. — К книге я не прикоснусь. Мне не нужно. — Хорошо, когда нет причин, — Ванда солёный ком в горле проглатывает и, чтобы вновь не упасть в его глазах, отводит взгляд в сторону. Ральф едва заметно улыбается, и становится капельку легче. — Мне жаль. Распинает её Стивен, и Ванда опускает голову. Смотреть на него нет сил. Просто нет сил. — Мне тоже, — глухо отзывается она. — Можешь отправить нас домой? — Да, — отвечает Стивен. Ральф жмёт руку Вонгу, а после, оказавшись рядом с ней, снимает с шеи амулет и протягивает его Стивену. — Прости, что подвёл. Нужно было действовать, как ты сказал. — Что сделано, то сделано, — Стивен горько усмехается, но обратно амулет не принимает. — Думаю, не мне решать, что с ним делать. Сила Пьетро. Ванда чувствует её, и боль прошивает её сознание с новой силой. — Мы разберёмся, — сообщает она себе, Ральфу, Стивену, всему миру. Надо просто уйти отсюда и поскорее. Поднимает молящий взгляд на Стрэнджа, и слышит в кристальной тишине своего сознания одно единственное слово. «Справилась». * Санктум Санкторум остаётся позади. Ральф вслед за Вандой сползает по стене и молча берёт её за руку. На стенах — скорбные восковые слёзы. А он… всё-таки жив.