Что есть суть любви

      Сегодня — Луна ушла со своего места в седьмой раз. Сегодня Она сказала, что работать никому не нужно — до следующего восхода Луны.       Михаил чувствовала себя… странно. Внутри неё копились Свет и Любовь, переполняли её ещё неокрепшую Суть, искали выхода и воплощения в новом мире. Они толкали Михаил в спину, дёргали за крылья, побуждая действовать: сделать то, что раньше, когда почти всё время уходило на работу, казалось не таким важным. Можно было полететь к Дагон, снова посмотреть на её рыб и растения, снова послушать истории о том, что с ними случится дальше — и что такое — это дальше. Можно было поговорить с ней и почувствовать, что это хорошо. И это мигом вытеснило все другие мысли.       Большую часть времени Дагон проводила у воды — в реке в саду или за ним, у далёкого солёного моря и безграничного океана. Иногда она выходила на сушу, чтобы придумать съедобное растение, чтобы наполнить почву влагой, и её крылья и белоснежные одежды вечно были мокрыми и перепачканными в земле. Это нельзя было назвать порядком, за которым с такой тщательностью следила Михаил. Но и мешать Дагон совершенно не хотелось.       Она и сейчас сидела в воде — течение трепало белые перья и полы одежды, и даже кончики огненных волос.       — Привет, — сказала Михаил, подходя ближе. Дагон обернулась мгновенно, вскакивая и протягивая Михаил сложенные лодочкой ладони. В них была вода, а в воде плескалась удивительной красоты рыбка — синяя, с черными полосами и жёлтыми пятнами на боках и одним огромным — на хвосте.       — Она прелесть, правда? — воскликнула Дагон, растягивая губы. И по лицу заплясали морщинки, и взгляд стал ясным. И она вся светилась теплотой и радостью.       — Правда, — кивнула Михаил и выгнула брови: — Но что ты делаешь?       — Думаю, куда её поселить. Ей не нравится в реке, — Дагон пожала плечами, бросив задумчивый взгляд через плечо на воду, свела брови к переносице, поджала губы. Потом снова их растянула — словно солнце взошло на её лице. Михаил не хотела прерывать её восторженную речь: так интересно было послушать. — Но ей нужно много света. Было бы здорово построить ей дом в море, поближе к поверхности… Риф! Самое красивое место!..       — Это чудесно, Дагон, — Михаил кивнула. — Но я спрашивала про твои губы. Что ты делаешь с ними?       — Я улыбаюсь! Это улыбка! — и Дагон улыбнулась шире. Внутри у Михаил отчего-то стало щекотно.       — Зачем?       — Чтобы показать, что всё хорошо и мне тоже.       Она расцепила ладони, оставляя рыбку плавать в пузыре воды, висящим над головами ангелов. Солнечные лучи искрились и блестели, касаясь его краёв.       — Но всё всегда хорошо. Зачем улыбаться? — Михаил склонила голову. Дагон снова пожала плечами.       — Но бывает по-особенному хорошо. Разве у тебя никогда не становится тесно вот здесь? — она положила руку Михаил на грудь, озадаченно рассматривая архангела. — И в такой момент мир как-будто другой. Тебе нужно попробовать, а то по твоему лицу можно подумать, что что-то не хорошо. Смотри!       Дагон бесцеремонно обхватила ладонями лицо Михаил, большими пальцами потянув уголки губ врозь и кверху. И от улыбки Дагон, от её близости и тепла оболочки, от влажных и прохладных ладоней в груди действительно стало тесно. И Михаил улыбнулась.       — У тебя прекрасно получается! — но Дагон не убирала рук; казалось, она притянула Михаил ближе. — А знаешь, что? Ещё можно смеяться. Вот так.       И из её горла вырвался звонкий, чистый звук, смутно похожий на журчание ручья и трели птиц. Смеяться — это выглядело изумительно и ещё лучше звучало. Это было хорошо — смеющаяся Дагон с растрёпанными волосами и крыльями, и бликующие лучи солнца на её лице, и тысячи колокольчиков внутри самой Михаил.       — Ты придумала имя этой рыбке? — спросила она. И смех резко затих, и всё как будто остановилось.       — Нет, — Дагон понурила голову, отходя от Михаил и ловя водяной пузырь обратно в ладони. — Пусть человек придумывает, как Она сказала. Когда найдёт, — приподняла краешек губ. — Полетишь со мной делать риф? Я спрашивала Вельзевул, но её тянет ко всем крылатым-жужжащим, — голос стал ниже, тусклее.       Михаил кивнула. И попыталась улыбнуться ещё раз, но теперь выходило натужно, фальшиво — ложно. И слова Дагон тоже были ложны. Конечно, она придумала имя, она всегда его придумывала, хитро щуря глаза, но сегодня было что-то, что расстроило её. Какая грустная вещь — по-особенному не хорошая.       Но сегодня не нужно было думать о порядке, не нужно было работать. И под полной луной Михаил помогала Дагон строить риф, с упоением наблюдая за её искренним восторгом. Дагон — ангел Начал — удивительно легко переходила с одной темы на другую, как поднималась от края воды к облакам; успевала тысячу дел одновременно, и выражение её лица менялось каждую секунду. И рядом с ней Михаил чувствовала себя правильно, забывая даже о словах Всевышней; чувствовала себя так, словно воду пустили по руслу реки.

***

      Когда всё полетело с Небес, Михаил начала медленно сходить с ума.       Сначала она пялилась на свои руки: в правой был зажат окровавленный меч, только что пронзивший грудь любимого брата; левая была перепачкана его кровью — липкой, яркой и светящейся. Михаил в испуге разжала пальцы, выпуская меч, и он бесшумно погрузился в мягкую перину облака. Оно тоже было залито кровью, усыпано поломанными перьями и… ошмётками тел ангелов, что не перешли черту, но погибли. Картинка поблёкла и поплыла — на глазах у Михаил выступили крупные слёзы; наверное, в первый и последний раз в жизни. Архангел, не чувствуя ног, упала на колени, и тяжёлые крылья распластались за её спиной. Губы дрожали, и так сильно хотелось дышать, подобно человеку.       Михаил сделала судорожный вдох, и её лёгкие обжёг воздух, пропитанный кровью и смертью. Запах въелся под кожу, прицепился к перьями, чтобы всю оставшуюся вечность напоминать о том, что Михаил — трусиха. Она выступила во имя Бога, но Та, кажется, не могла определиться, что для Неё ценнее: преданность или искренность. Когда пришлось выбирать между этими понятиями?       Наверное, тогда, когда Люцифер впервые сказал, что человек слишком слаб для данной ему власти. Тогда, когда множество ангелов разных чинов согласились — первой согласилась Вельзевул, а за ней и Дагон. Тогда, когда появилось жуткое слово «измена». Когда появились вопросы, на которые никто не знал ответа. Когда только появившиеся улыбки стали исчезать. Когда Михаил не успела сказать «Постой!», не успела подумать, но обнажила свой меч против брата. Когда ангел встал против ангела, и кровь пролилась на Небесах, когда мир познал ненависть — тогда всё рухнуло, и долгожданное дальше стало путём к окончательному Концу.       — Они стали другими, — говорил Гавриил уже после, обняв себя огромными крыльями, которые так и не привёл в порядок. Волосы его были взлохмачены. — И мы тоже изменились. Это выглядит так, словно мы никогда не были одним целым.       — Им выжгло Суть адским огнём — так сказала Она, — отозвалась Михаил, рассматривая линию горизонта — был закат, но первые в мире тучи прятали солнце, окрашивающее небо в алый, теперь более напоминавший кровь. Сейчас на землю прольётся дождь, смоет зло, а потом её сразу обнимет тьма, и ничего более не напомнит о Падших. Михаил надеялась на это.       Ей не хотелось думать о том, что Дагон могла стать другой; что к ней теперь нужно иначе относится. Другой — какой? Иначе — как, если так живы воспоминания? Богиня говорит, что Падшие — демоны, что теперь они сосредоточения зла, с которыми необходимо бороться. Только Михаил никак понять не могла, что делало их злыми, и не была ли она сама злой, ведя десяток тысяч ангелов против их братьев и сестёр. Тяжесть мыслей придавила Суть, сжала в тисках, порождая смутную, липкую тревогу; казалось, что Её свет излучал укор: нельзя сомневаться в Её воле. Михаил пришлось вздёрнуть подбородок, аккуратно пригладить растрепавшиеся перья и вести ангелов дальше — к победе над демонами, как бы странно, как бы больно и непонятно ни было.