Что есть суть любви

      Спустя тысячу лет Михаил начала понимать слова Всевышней. И она уже не спрашивала себя: подчинялись ли демоны тому, что с ними случилось, или наоборот. Она старалась вытравить из себя воспоминания о смехе и улыбках, о рыбах и плодородной почве; уничтожить желание увидеться, прикоснуться, снова услышать журчащий голос — изменился ли он, как и всё остальное? Наверняка; и Михаил больше не должно это интересовать. Ведь спросить ангелу демона о его самочувствии — совсем не богоугодное дело. Богоугодным делом было бы убить этого демона, но и это выходило за границы того, на что Михаил готова пойти ради Неё; только не Дагон. Противоречивые эмоции рвали архангела на части — вверх и вниз, и ей только и оставалось, что зависнуть посредине, беспрекословно выполнять Её приказы, не боясь потерять саму себя — отдать Ей.       Не сметь задерживать Иеремеиила, когда он отправлялся заклеймить Каина; не терпеть демонов, растлевающих род людской — посылать Властей уничтожать их; покорно смириться с тем, что Азия будет затоплена за грехи свои, а десятки ангелов Падут — и за это ещё грызла совесть: не уследила.       Внутри Михаил был свет, что не давал спокойно смотреть на небо, затягивающееся тучами. Снова семь дней, чтобы успеть спасти хоть частичку мира, созданного Ею и ангелами. Всевышняя завещала беречь людей, в тайне от них просила любить, наполнила ангелов своим Светом, смягчила их сердца, а теперь скорбела о том, что сделала. И молчала, не отвечая на молитвы отчаявшихся созданий. Не то чтобы Михаил пыталась Её о чём-то спрашивать.       Она спустилась на Землю, будто бы назло самой себе наблюдая за людьми. Несчастные, они ещё не знали о той участи, что им была уготована. Они смеялись над Ноем, не желая ему помочь, но с Божьей помощью он справлялся и без них. Строил на заднем дворе невозможную вещь, не обращая внимания ни на насмешки соседей, ни на занозы, ни на градом струящийся пот и усталость. Михаил взмахнула рукой, сотворяя небольшое чудо — мужчина вздохнул свободнее и расправил затёкшие плечи; инструмент в руке стал легче. Ной оглянулся, и Михаил коротко кивнула ему, скрываясь в тени деревьев.       Дагон появилась рядом до того внезапно, что Михаил мгновенно материализовала в руке меч и заняла боевую позицию. В голове слегка зашумело, но ей не потребовалось много времени и сил, чтобы оценить обстановку. А Дагон уже не прятала колючие смешинки на растянутых губах. Михаил раньше не так её встречала; но меч не опустила, хоть и расслабилась.       — Что тебе нужно, демон?       — За тысячу лет уже успела позабыть моё имя, Михаил? — Дагон улыбнулась шире, скалясь. Зубы её стали острыми, кривыми клыками в несколько рядов, как у отвратных тварей из глубин. На лице блестела чешуя. — Впрочем, — она развела в стороны руки, с перепонками на пальцах, словно всё, что она когда-то любила восстало на её теле уродством, — не моя забота. Я гуляла здесь. Скоро будет большая буря, если ты не забыла и это, и мне интересно посмотреть.       Она задрала голову, высматривая верхушки кедров. Они упирались, казалось, в самое небо, уже затягивающееся тучами. Скоро этот лес станет домом для рыб и кладбищем для людей.       — Злорадствуешь? — Михаил всё же убрала меч в появившиеся ножны. Она не собиралась брать их изначально, но присутствие демона обязывало быть осторожной. Особенно, если демон не давал знать о себе столько времени. Особенно, если раньше они знали друг друга достаточно близко, чтобы на людской манер называться друзьями.       Дагон говорила так, словно ничего не произошло.       — Немного, — снова ехидный оскал. — Хотя мне жаль, что я додумалась до этого первая, а делает Она. Ничего свя-то-го, — и Дагон расхохоталась собственной не самой удачной шутке, отчего Михаил передёрнула плечами. Смех вырывался из груди демона бульканьем и хрипами, и теперь в нём мало можно было найти прекрасного. Больше — омерзительного.       — Мы уже всё объяснили о Потопе, дела с новыми Падшими улажены, — сказала Михаил, не понимая, что заставляло Дагон оставаться здесь и вести странный разговор, а не пройти стороной.       «И если ты пришла злословить, то иди в другое место, потому что я не намерена слушать и терпеть твоё общество, демон!» — так нужно было закончить. Обида ворочалась в Сути Михаил вяло, а злиться она не могла себе позволить. Но она заставила себя сказать это вслух.       — Больно надо, — ощерилась Дагон, исчезая.       Михаил не верила в такие случайности. И всю неделю она возвращалась к лесу у дома Ноя в такой глупой надежде встретить Дагон снова и спросить, чего демон хотела на самом деле. Гавриилу она сказала, что пока нет стычек с оппозицией, то проследит за работой Ноя. Архангел улыбнулся самыми краешками губ, как будто знал, что Михаил лгала и ради чего. Как будто одобрял. Это заставило её вздрогнуть и поморщиться. Разве они не предают Её этими греховными чувствами к Падшим? Может ли быть любовь греховной?       Но крылья Михаил не чернели, пусть и всё ещё пахли кровью, а значит, всё было нормально.       Дагон показалась на четвёртый день.       — Надо поговорить с тобой, — буркнула она, не поздоровавшись сама и не дав этого сделать Михаил. Недобро прищурилась: — Поговорить, а не выслушивать твои нотации.       — Почему со мной?       — Не заставляй меня этого объяснять, — клыки Дагон клацнули. — Или слухи верны, и вы правда ни черта сообразить не можете?       — Ты хочешь поговорить со мной или выругаться? Повторюсь, что для этого есть другие места. И ангел для этого не лучшая компания.       — Самая та для того, что я хочу спросить.       — Неужели?       — О Люцифер всемогущий, прекрати вести себя как непроходимый сноб! — вспылила Дагон, но под пристальным взглядом архангела подняла руки в примирительном жесте: — Ладно, успокойся. Ты — ангел. Разве… — и тут она замялась. Михаил помнила это лицо: когда Дагон впервые рассказывала о Люцифере на Небесах. И если тогда Михаил улыбнулась и взяла её за руку, несильно сжала, побуждая поделиться тем, что было важно, что тревожило Суть, то сейчас она так сделать не могла.       — Говори, всё нормально, — ласково сказала она, чуть улыбаясь, но в ответ от Дагон получила ещё один предостерегающий взгляд: «За кого ты меня держишь, что позволяешь себе такие нежности?».       — Мне не нужно твоё дозволение, — огрызнулась. — Мне нужна твоя помощь.       Не просьба — будто плевок под ноги ядовитой слюной. И Михаил следовало бы разгневаться в ответ, сказать, что проблемы жалкого демона — не её забота, не забота ангела вообще!.. Но правда в том, что Дагон не была жалкой, а Михаил было жаль её; Михаил была бы рада помочь.       — Помощь в чём?       Дагон насупилась, выпятив нижнюю губу. Сопела так, что жабры на её шее трепетали, хотя, насколько Михаил понимала, такого быть не должно. Зачем демоны вообще дышат? Или это часть их человеческого греха, как пища и питьё?       — Ангелы несут добро, и несмотря на ваши гнилые душонки, это так. Вы, — Дагон неопределенно взмахнула рукой, словно пытаясь обрисовать то, чем ангелы являлись, — вместилища Божественного света. А Бог есть добро. Есть любовь.       Слова давались демону тяжело, и она рьяно растёрла лицо руками. Мелкие чешуйки оторвались от кожи, пуская струйки крови. Дагон это не волновало, а Михаил хотелось утереть её лицо, исцелить раны. Но это было не в её силах. Раны Дагон — куда глубже; они — на её пережеванной, сгоревшей Сути, на её сердце, истекающим злобой и ненавистью — Сути и сердце неправильных, отраженных в отравленной, мутной воде, в сере. И что-то случилось, что-то сломалось в ней снова, раз она решила вернуться на путь истинный. Решила ли? И точно ли к истине?       Михаил не хотела больше торопить Дагон, но та всё ещё молчала, пожевывала нижнюю губу, тупо пялясь перед собой. Казалось, она смотрела внутрь себя, смотрела на то, что нужно было обличить в слова.       — И чем я могу помочь тебе?       Дагон скрипнула зубами. Сжала кулаки до побелевших пальцев, снова растёрла лицо. Расчесала ранки, и её кровь забилась под ногти. Однако на Михаил не смотрела, не ругалась. Потом выдохнула. И заговорила на удивление спокойным голосом, точно заучивала слова заранее.       — Я хочу помочь Вельз. Она тронутая на всю голову после Падения, а сейчас так и вообще. Берёт на себя слишком много и сгорает, — Дагон нервно усмехнулась. — И кроме неё с этой хренью всё равно разобраться никто не может.       На какое-то время она снова замолчала. Дышала натужно, сжимая и разжимая пальцы. Потом сморгнула усталость. Михаил не знала, что здесь нужно было сказать; ей казалось, что она заглянула туда, куда смотреть вовсе не стоило, узнала животрепещущую тайну страшного зверя.       — И хотя вы этого точно не делаете, но я подумала, что кое-что ты всё-таки знаешь. Это входит в ваши обязанности, пусть вы и лицемерные твари.       На этот раз Михаил не стала себя сдерживать:       — Когда приходят просить о помощи, не оскорбляют. Только вам, безнравственным отродьям, это, конечно, невдомёк.       Дагон только фыркнула в ответ. Она была похожа на сжавшуюся в клубок змею: терпела до последнего, широко раскрыв пасть, напоказ выставляя острые клыки с сочащимся из них ядом; но ещё одно резкое, неловкое движение, и она укусит, вопьётся, разорвав кожу, и убьёт, не подумав о последствиях.       Разве могло такое создание кому-то помочь, пусть даже и себе подобному? И могла ли Михаил её этому научить — то, что правильно для ангелов, для демонов было уже совершенно неприемлемо — это Михаил выучила ещё До. Но Дагон попросила, и архангел не могла отказать, как бы жалко она при этом не выглядела: в попытке урвать хоть толику внимания, потому что прекрасно знала, куда уходят корни этой просьбы.       — Ты хочешь позаботиться о Вельзевул?.. — не то спросила, не то подтвердила.       «Ты хочешь, чтобы и она заботилась о тебе», — осталось в мыслях Михаил. Дагон глодала память о Небесах, о том, что раньше мир ощущался иначе — приятнее. Но всё это было укутано в плотный туман, сквозь который демонам не пробиться. Дагон надеялась, что Михаил сможет её туда провести, и Михаил так сильно хотела бы этого. И чтобы остаться с Дагон там вдвоём, но у демона планы были другими.       Дагон только кивнула.       — Это жертвенность, — предупредила Михаил. — Вам такое не свойственно.       Как будто Дагон этого не знала. Как будто она не была готова пойти на это. Но по её до крови прикушенной губе, по окровавленному лицу Михаил понимала — не готова. Какая это дикость — жертвовать собой во имя чего-то, кого-то… Стоила ли того невозможная любовь Вельзевул? — читала Михаил по её задумчивым блёклым глазам — за радужкой в мозгу шевелилась напряжённая мысль.       — И что ты вообще подразумеваешь под этим словом? — всё равно уточнила Дагон. «Может, всё не так плохо?»       — Отказаться от своих желаний, ради чужих. Отдать то, что дорого. Тратить время на другого. Отдать ему всю себя.       Лишь благодаря чуду голос Михаил не дрогнул. Дагон сплюнула на землю кровавую слюну.       — Идиотизм.       Конечно, идиотизм, думала Михаил. Вельзевул этого попросту не оценит. Михаил тряхнула головой. Демонам вообще не было свойственно ценить, и вряд ли Дагон скажет спасибо за помощь, если теперь примет её. Но Михаил ничего и не ждала в ответ.       — В день дождя встретимся здесь же, — выдала Дагон после ещё одной минуты молчания и провалилась сквозь землю, даже не потрудившись дождаться ответа. И не попрощавшись.

***

      Дагон знала, что такое жертвенность — знала и презирала. Это не про них, не про тех, кто отравляет жизнь всем вокруг и, в первую очередь, себе. Хотя, первое правило — не пакости, где живёшь, но и это не про демонов, ведь у них больше нет дома. Не было ничего, только беспощадная ненависть и, если не повезёт, тлеющий уголёк не очень нежных чувств. Что с этим делать, Дагон больше не знала, и совсем не была уверена, что знала и Михаил, но все другие варианты были гораздо хуже. Другие демоны смыслили в этом не больше самой Дагон, другие ангелы не стали бы с ней говорить, или же это было бы опасно. А люди, мелочные, суетливые люди, которые не в состоянии осознать всю глубину Сути небожителей? Дагон любила смеяться, но это была плохая шутка.       Михаил будто предлагала вернуться назад — к чистым ангельским помыслам, чего Дагон не могла себе позволить, не развалившись на части. Только мечты о Вельзевул, о ничтожном подобии того, что они могли бы иметь на Небесах, того, что было между людьми, заставляло Дагон идти вперёд, наплевав на опасность и всякое «не положено».       Ровно через три дня она ждала Михаил на том же месте, усевшись на холодную землю под деревом. На ковчег тянулась вереница из живности. Тучи уже готовились разорваться, всем своим видом доказывая, что Она не лгала и дождь выйдет знатным — лучше, чем самый первый. Конечно, затопить всю Землю не получится, но из потомков Адама и Евы выживет лишь один со своей семьёй. Это о чём-то говорило, только Дагон было лень думать, о чём именно. Один раз она уже позволила задуматься о непостижимости Её планов, и обернулось это не самым лучшим образом; пусть и думала Дагон вскользь, и не за этим Падала…       Михаил появилась, когда солнце должно было быть в зените, только, что утро, что день — свет был одинаково тускл и равнодушен.       — Приветствую, Дагон, — она склонила голову в почти что уважительном жесте. И коротко улыбнулась. Дагон же не померещилось? Она ответила небрежным кивком.       Михаил всегда была странной. На Небесах ходила, вечно задрав подбородок, следила, чтобы ангелы не отлынивали; зачем-то носила меч. Потом же этим мечом и размахивала. И Дагон бы её ненавидеть нужно: Михаил сбросила Люцифера, а за ним Пали и все остальные, значит, она первая после Неё виновата. Но на ненависть сил не было. Раньше Михаил была добра к ней — раньше все друг к другу добры были, а теперь Всевышняя топит своих детей, вместо того, чтобы ангелы с демонами зад друг другу надрали; и тысячу лет они не виделись.       Дагон фыркнула. Воспоминания, ностальгия — всё это не для неё.       — И что ты планируешь делать?       Михаил сложила руки за спиной; Дагон посмотрела на неё снизу вверх, не думая вставать.       — Это я у тебя спрашиваю: что делать?       Михаил поджала губы, как будто она сама не знала ответ на вопрос. И с чего Дагон решила, что она — Архистратиг, Воин Господень, самый высокомерный из всех ангелов, по слухам, может что-то знать о… Дагон прикусила язык, отворачиваясь от Михаил.       — Ты можешь помогать Вельзевул. Брать часть документации на себя. Ты её правая рука, я думаю, и так делаешь достаточно, но делаешь это по приказу. Если инициатива будет исходить от тебя, когда Вельзевул это не будет нужно, это будет ощущаться по-другому.       Сложнее, подумала Дагон. Фыркнула. Будто ей заняться нечем. Но, очевидно, что нечем — раз она находит время для пустословия с белокрылыми — вот так бы сказала Вельзевул, если бы узнала. И, потирая переносицу в попытке унять головную боль, выдворила бы Дагон из кабинета, всучив огромную стопку пожёванного пергамента и звериных шкурок.       — Можешь сделать что-то приятное. Неприятное, — исправилась. — Что-то, что придётся ей по вкусу — это ты уже сама придумаешь.       — И на кой хрен оно ей?       — Она будет знать, что ты внимательна к ней. Это обрадует её, — Дагон скептически выгнула бровь. Михаил нахмурилась. — Прости, но даже если вы двое — демоны, я не думаю, что лучшим способом показать свои чувства будет вызвать у Вельзевул гнев. Или я не права?       Если бы только Дагон знала!.. Как-то так получилось, что с выражением чувств у демонов были проблемы. Причём, преимущественно с положительными — но оно и понятно — клеймо исчадий, тварей и всемирного зла не позволяло открыто радоваться прекрасному, наслаждаться чем-то, любить… И всё же утверждать, что этих чувств никто не испытывал, было бы очень глупо. Только понять, как относится к тебе один конкретный демон из-за этого было невозможно. Не развоплощает, не уничтожает — и ладно, думала Дагон. Держит подле себя, как очень ценного сотрудника — и совсем хорошо. Жить можно. Но иногда зависть брала Дагон на тех, на кого Вельзевул срывалась, сжигала их отчёты, отрывала конечности и костерила на весь Третий Круг — такое случалось редко, но случалось — как знак особого внимания. И в такие моменты Вельзевул была восхитительна в своём гневе.       — Ты пробовала наблюдать за людьми? Они бывают очень изобретательны в этом плане, — в голос Михаил проскользнула нежность, очевидно, наигранная.       Дагон рассмеялась этому. И краем глаза заметила, как напряглась Михаил, услышав смех. Лицемерная дрянь.       — Мне страшно представить, чем вы стали, если ты говоришь мне подглядывать за людишками. Один раз мы подсмотрели и увидели, как те дерутся. Хотя мы начали первые, — она снова широко улыбнулась, показывая первый ряд острых зубов.       — Не язви, — одёрнула её Михаил, глаза недобро блеснули. Как луч солнца на острие клинка. — Ты спрашиваешь у меня совета, и я говорю то, что знаю. Изволь слушать и внимать моим словам, или можешь говорить об этом с кем-то другим.       Так не хотелось признавать, но сейчас она была права и знала об этом.       — И что ещё? — Дагон уткнулась подбородком в колени. Не хотелось смотреть на своё отражение в глазах Михаил. — Что вы, белокрылые, делаете? — Михаил замолчала. Дагон не удержалась от усмешки и всё же повернула голову: — Неужто и вправду — ничего?       — Нет времени — приходится разгребать всё то дерьмо, что вы устраиваете на Земле!       Михаил не всплеснула руками, не исчезла, её лицо не исказилось в гримасе гнева; она не кричала. Словно это её не задело — но слова говорили о другом. Дагон откуда-то знала, что Михаил не уйдёт. Странное чувство волной поднялось в Дагон, наполняя её тело вязким, липким теплом, душа и вставая комом в горле. Это было уже слишком.       И она снова позорно сбежала в Ад, бросив короткое «До встречи». Дагон — трусливый демон, металась меж двух огней, Адским и Божественным, и не могла уложить в своей голове ту истину, что открывалась ей сейчас. Нужно было успокоиться и всё обдумать, на некоторое время вернуться туда, где всё просто и понятно, где со всех сторон привычно обступает вязкий мрак и тошнотворная вонь.