Что есть суть любви

      Если не думать о Михаил, то жизнь постепенно возвращалась в привычное русло. Конечно, не совсем то, но не было больше потрясений, отчаяний, неудовлетворённости. Закончилась беготня с Потопом и новыми демонам и началась новая — с совращением потомков Ноя. Ангелы что-то говорили про их царствование в будущем над всеми народами, про падение ложных богов и, как всегда, про проигрыш демонов в Великой битве. Князья хохотали и клацали зубами на пирах, строя совершенно иные планы. Вельзевул спорила с Дагон о пантеоне хананеев и филистимлян, и Дагон чувствовала, что всё наладилось.       С каждым днём ощущение сухих губ Вельз на своих, тонких пальцах на коже растворялось в рутине, в разговорах и в вине. У Вельзевул прекрасно выходило не замечать волнения Дагон, не показывать, что замечает и что волнуется сама, и Дагон благодарила её за это без слов, ни как более не давая знать о своих чувствах. Ей казалось, что и они, придавленные отсутствием взаимности, истлевали. Расставаться с ними было как будто бы жаль. Безвозвратно уходили очарование и томление, до щемящего сердце желание обнять, прижать к себе сильно-сильно и чувствовать руки на своей спине, желание зарываться пальцами в волосы, касаться Сути Сутью, чувствовать Вельз как саму себя, знать все её мысли…       Что-то важное умирало внутри Дагон, что-то ценное, что она терять совсем не хотела… как не хотела Падать. И на его место приходило свежее, чистое, прохладное, как влажный воздух. В груди не было пусто — там было что-то, но что-то не то.       Проще стало быть рядом. Проще стало разговаривать — и разговоров о самом разном стало больше. Стало лучше, чем она хотела, и гораздо правильнее.       Но не думать о Михаил Дагон никак не могла, потому ни черта у неё не налаживалось. К новому искрящемуся примешивалась тоска и сырое разочарование, чувство, будто время замерло — а ведь впереди ещё пять тысяч лет! А потом?..       Дагон ходила по Земле в одиночестве, ненароком возвращаясь туда, где была с Михаил, пыталась найти её в людях и действиях. Она исходила индийский базар вдоль и поперёк, устраивая очереди у прилавков и заставляя товар исчезать; она нашла маленькую чумазую сиротку и отвела к старухе Ситачаран. Она наслала шторм на японскую деревню и внимательно следила, как люди копошились, стараясь спасти себя и драгоценное имущество; когда земля просохла, она послала молодому охотнику жирного оленя, и отец был горд успехом сына. Она сыпала проклятьями и благословениями, как ревнивое божество, в попытке найти потерянное.       Неуютно и больно было от осознания того, что искала Дагон совсем не там. Она могла написать письмо, снова встретиться и болтать о разном. Ей больше не нужно было учиться, но Михаил всё ещё могла рассказать что-то новое, могла слушать истории Дагон. Наверное, было бы просто так сделать: забыть о чувствах Михаил, забыть о собственном страхе перед ними и делать вид, что они просто друзья. Только Михаил для Дагон значила в тысячу раз больше, чем Дагон для Вельзевул, она была ангелом, и забытье не было выходом для них двоих. Никакое из всех возможных.       Дагон хотела написать письмо, думала об этом в перерывах в работе и во время жуткой рутины, перекатывала фразы в голове и представляла, что скажет Михаил при встрече. Разве не могла ангел написать первой? Дагон знала, что была ей нужна; Дагон хотела найти этому подтверждение, хотела быть чуть нужнее, чем все те, кого Михаил любила как ангел. И совсем не хотела делать Михаил больно; и терпеть боль не хотела тоже. Ей бы собраться с силами, закончить так и не начатое письмо, улыбнуться Михаил, как в самом Начале и ворчать на её мёртвую мимику; только неразделённая, тяжёлая ангельская любовь будет обволакивать сердце. Произнесённая вслух, полупризнанная, она теперь ощущалась иначе, отдавала в груди виной и колола Суть. Дагон бы снова пробить облака — с Вельзевул же она справилась, — чтобы вернуть былую лёгкость.       Только Вельзевул Дагон отпустила — действительно отпустила. А Михаил отпустила саму Дагон.       И сердце ныло и тянуло к низу, разрывало от досады, ведь никому из них от такого исхода лучше не становилось. Ведь хуже уже не придумаешь.       Дагон не знала, с чем легче ей будет справиться: с тоской или тем тяжёлым, название которому она не могла придумать. Она надеялась, что ангельская природа защитит Михаил, спасёт её Суть от боли.       Из кабинета, хлопнув дверью, вышла Вельзевул, отрывая Дагон от мыслей. Она была не в настроении больше обычного, аура негодования вилась вокруг. Вельзевул выдохнула, подходя к столу Дагон, тыкнула пальцем в стекло аквариума. Рыба не обратила на неё внимания, Дагон ждала объяснений. Вельзевул окинула взглядом раскиданные на рабочем месте бумаги, разлитые чернила, про которые Дагон давно забыла.       — Тебе придётся взять всё в свои руки, если хочешь, чтобы у вас хоть что-то получилось, — Вельзевул кивнула на письмо.       «Михаил» — только и было написано там неровным почерком. Дагон шумно вздохнула. Вряд ли она хотела того, что Вельзевул имела в виду.       — Ангелы — непроходимые тупицы и трусы, — продолжала она. — И если ты со своими чувствами примиряешься быстро, то у них всегда есть Она, будь Она проклята. И Ей на всех плевать. Так что удачи. Я Вниз.       Вельзевул ушла, Дагон запоздало кивнула на её слова.       Ждать от Михаил зова было самым глупым, самым ничтожным, что Дагон могла придумать — настоящая трусиха, слабачка. Но что-то внутри неё тихо просило дать Михаил возможность разобраться с чувствами самой. О своих Дагон уже сказала.