Что есть суть любви

      Дагон не задержалась надолго в своём кабинете: сбежала на Землю, тихо шепнув Михаил:       — Приди!       Она не могла не прийти, и Дагон боялась спрашивать себя, почему — и страшнее только было спросить, почему она сама её звала, особенно сейчас. Снова берег Амазонии, её запахи и жаркая влага, сумрак подступающего леса. Дагон легла в траву. Михаил пришла почти немедленно.       — Дагон! — она была встревожена. Эфир — связь на крайний случай, это они решили безмолвно, когда Дагон использовала его в первый раз. Архангел подошла ближе, опустилась перед Дагон на колени, заглядывая в лицо. — Что сл…       — Чш-ш. Просто посиди рядом, прошу.       Она сложила руки на груди. Михаил тихо вздохнула, невольно расслабляясь. Она дышала, только когда что-то выходило из-под контроля, дёргало её за крылья и толкало вниз. Дагон же дышать перестала и со странным удовлетворением заметила, как перестало биться сердце. Теперь у неё в груди — истинная пустота, совершенная. А в голове было до отвратного шумно.       — Знаю, у тебя полно дел, но сделай вид, будто ты снова меня чему-то учишь, и просто посиди со мной в тишине.       — Конечно, — отозвалась Михаил хриплым от волнения голосом, кивнула, а зрачки её дрожали.       Слышать её дыхание было непривычно, а ещё Дагон ощущала, как дрожала её Суть — почти так же, как дрожала её собственная. Она не хотела следить за этой мыслью. Ни за этой, ни за другими: о том, что Дагон провалилась с треском, а Михаил учила её всё-таки не этому; о том, что сейчас она говорила безмолвно, а Дагон попросила её об этом сама — и смотрела во все глаза, что имела; о том, что мир сегодня перевернулся с ног на голову — снова, ведь Вельз всё-таки любила — кого только? Не её, Дагон, и как теперь существовать с ней рядом, зная точно, что нет никакой надежды? Михаил знала, что ответить, Дагон знала, что ответы ей не понравятся, потому молчала. Закрыла глаза, пытаясь провалиться в сон. Ещё она знала, что на этот раз легче не станет.       Михаил с тяжёлым вздохом укрыла её крылом. И без дыхания Дагон не почувствовала запаха крови, не увидела, как поморщилась Михаил от него.       Беспокойным сном Дагон проспала пару часов. В голову лезло что-то удушающе жаркое, склизкое и липкое, комком возбуждения стянуло нервы меж ног и рассыпалось острой болью в груди, заставляя проснуться. Ни на один из её вопросов не нашлось ответов. Михаил сидела рядом, внимательно разглядывая Дагон, и в её глазах плескалось тщательно скрываемое беспокойство. Но Дагон его всё равно видела и чувствовала исходящее от архангела тепло, от которого хотелось вывернуться наизнанку.       А ведь Михаил наверняка всё понимала.       — Спасибо, — одними губами шепнула Дагон. Михаил только кивнула в ответ. В глазах её что-то трескалось.       Демон поднялась с травы, улыбнулась вымучено, думая, что нельзя было просить Михаил о таком — а о чём именно? Нельзя было топить в ней своё горе. Дагон хотелось извиниться, но и эти слова казались неправильными, странными, будто написанные задом наперёд. Ей оставалось только уйти, чтобы подумать в одиночестве. И, конечно, Михаил ничего против не имела.

***

      Михаил отчётливо ощущала, что теряла Дагон. Она ускользала сквозь пальцы, снова Падала, и Михаил снова не знала, что с этим делать. Она бросилась на её глухой шёпот, была с ней рядом и видела только прозрачную тень от неё прежней. И это пугало до дрожи в крыльях и Сути, до невозможности посмотреть. С Дагон случилось что-то нехорошее, опасное, с чем ей в одиночку не справиться. Хватит ли у неё сил довериться Михаил и хотя бы рассказать?       Дагон так ярко горела, и таким хрупким был её свет, со всех сторон сдавленный Тьмой. И Михаил так сильно хотела спасти его, искрящийся, звонкий, без которого Дагон — не Дагон, а без неё для Михаил и весь мир — не мир. И обидно было, что демон сама пряталась от помощи, о которой не просила, но в которой отчаянно нуждалась — пряталась лишь потому, что однажды подумала о другом, что бросилась в бездну за тем, что ей было дорого. Михаил ещё живо помнила, да и вряд ли когда-нибудь забудет ту беспомощность и отчаяние, что охватывали её в первые годы после Падения, а ведь она осталась на Небесах. Не потому ли было особенно плохо? И что чувствовали демоны, брошенные, забытые Ею — Матерью — забытые теми, с кем делили своё существование, оставленные быть Тьмой просто потому, что кто-то, оказывается, должен был ею быть.       Несправедливо.       Михаил больше не пыталась молиться. Она распустила крылья и с остервенением вдыхала их запах, снова и снова напоминая себе о том, почему она должна быть сильной, почему должна идти вперёд с гордо поднятой головой, с расправленными плечами, за которыми сможет уберечь остальных, с холодной Сутью, чтобы ни секунды не сомневаться в том, что правильно. Перебирая белоснежные перья, приглаживая растрёпанные, она сидела в одиночестве, напоминая себе о том, что правильный путь, которым она должна идти, есть. Напоминала себе о том, что Богиня больше не имела ни к чему отношения. Она, как суровый родитель, дала своим детям напутствие, жёсткую установку, и отправила в свободный полёт. Михаил хотелось бы, чтобы Она наблюдала за ними, чтобы уберегала от неверных решений, чтобы можно было чувствовать себя защищённой, но разум подсказывал: Она не тот, кто будет защищать. А бояться нечего.       По бесконечному залу, где сидела Михаил, раздались мягкие шаги и шуршание перьев. Гавриил. Архангел позволила себе тяжело вздохнуть, предчувствуя расспросы, от которых у неё не будет сил увильнуть.       Гавриил сел напротив. Его крылья были такими же белыми, как и у Михаил, но выглядели аккуратнее, словно брат не участвовал в битве, навсегда оставившей на них свой след. Он склонился к Михаил, заглядывая в её глаза. В его глазах плескалось беспокойство пополам с задумчивостью; фиолетовый стал темнее.       — Что с тобой происходит, Миша? — тихо спросил Гавриил.       Он не называл её так целое тысячелетие; она не стала отвечать, что это прозвище не подходит Архистратигу. Михаил хотела забыть, что носит это звание.       — А что со мной? — она горько усмехнулась.       — Ты то зарываешься в работе, то отсиживаешься в Высших Сферах или бегаешь на Землю к демону. И судя по тому, что ты не предоставляешь никаких отчётов о ваших встречах, это личное, и я не был намерен вмешиваться. Но твоё состояние беспокоит меня. И ты дышишь.       Михаил даже улыбнулась. Неужели её привычка игнорировать человеческую физиологию была так заметна?       Хотелось ответить, что всё в порядке, что беспокоиться не нужно, но бившееся теперь сердце тревожно сжималось: не в порядке. Хотелось увидеть Дагон, хотелось знать, что с ней всё хорошо — тогда и Михаил бы успокоилась. Хотелось знать, что она не совершала ошибки.       — Тебе не стоит беспокоиться обо мне. Есть много других вещей, требующих твоего внимания.       — Ты моя сестра, Миша, — голос Гавриила стал суровее, — а это не менее важно, чем всё прочее. Даже более важно. Мне непонятно, почему ты так говоришь.       Ответ пришёл на ум быстрее, чем Михаил его осознала:       — Я запуталась.       Тяжёлые слова вышли из груди с выдохом, за ним последовал глубокий вдох. Легче не стало: колючие сомнения ещё копошились в груди, и показалось, что все месяцы, которые Михаил потратила на собирание себя по кусочкам, на склеивание крыльев по перу, рассыпались осколками льда, и они вонзились в кожу, порезали самую Суть, и та с новой силой кровоточила спутанными чувствами, эмоциями и вопросами без правильных ответов.       Гавриил ответил сестре тяжёлым вздохом; крылья двинулись вслед за плечами — вверх и вниз, белоснежные перья протёрли белоснежный же пол.       — По всей видимости, я не тот, кто смог бы разъяснить тебе всё. Я предпочитаю не думать об этом. У меня с трудом получается балансировать между желаемым и необходимым, о котором я знаю всё меньше.       Михаил свела брови к переносице.       — Ты уверен, что мы говорим об одном и том же?       — Мы говорим о том, что нам приходится выбирать между Ею и любовью к демону, и выбор оказывается явно не в сторону Матери? — Гавриил выгнул бровь.       — Выбирать?       Осколки обратились в пыль, вызывая неуёмный зуд тревоги, стремительно перерождающуюся в нечто всеобъемлющее, пугающее в своей невесомости, но всё же цепко сжимавшее. Никогда ненужного воздуха стало не хватать, и острый запах крови впился в мозг до тошноты.       Неужели ей придётся отказаться от Неё, от того, что Она дала, чтобы помогать Дагон, чтобы быть с ней хоть как-то? Отказаться — Пасть?       Это не казалось Михаил чем-то ужасным, но иметь изломанную, испещрённую язвами Тьму вместо Света отчаянно не хотелось. Демоны не утратили способность любить, но всё же были так отличны от ангелов. Неужели всё, что было связано с Дагон, — ошибка, ошибка, с какой стороны на неё ни посмотреть?       — Разве не от осознания этого ты сидишь здесь в абсолютной тишине?       Михаил опустила взгляд. Наверное, именно поэтому. Может, она никогда не признавалась себе в этом, но на периферии сознания всегда знала — и знала больше: несмотря на выбор, Богине будет всё равно. Никто больше не Падёт. А что есть неправильно — она никогда уже не узнает.       На смену тревоге пришёл покой. Внезапно он наполнил Михаил сырым, белёсым туманом, мысли набухли от влаги, и стало уже не так важно, что произойдёт дальше. Она — ангел, она не могла позволить себе такого! Только у Михаил уже не осталось сил, чтобы держать всё под своим чутким контролем. У неё под ногами больше не оказалось ничего, на что можно было опереться, крылья парализовало, и она… не падала, висела, пытаясь нащупать путеводную нить. Михаил — ангел, но никто не требовал от неё ангельского поведения.       И за покоем пришло осознание слов Гавриила.       — Ты любишь Вельзевул? — кончики губ дрогнули в горькой улыбке.       — Люблю, — он кивнул. Михаил почувствовала трепет его Сути. — И она любит меня.       Правда заставила её медленно выдохнуть. Бедная Дагон — у неё нет шансов… Но, может, тогда шанс есть у самой Михаил? И эта мысль показалась ей до того противной, что захотелось выплюнуть её, захотелось расчесать кожу головы, чтобы выкинуть немедленно. Большего, чем уже есть, Михаил не получит, и можно снова начать убеждать себя, что большего ей и не нужно. Не нужно же? Тишина Сфер и собственная Суть не давали ответа, не дал бы ответа и Гавриил.       Внутри прорезалась беспричинная обида.       — Почему же ты не пошёл за ней?       — Мне стоило, — Гавриил дёрнул крыльями, сцепил руки в замок. — Так бы я смог показать Вельзевул, насколько она мне важна. А она могла бы остаться, чтобы показать, насколько ей важен я. Но у нас есть желания помимо друг друга, поэтому мы там, где мы есть, такие, какие мы есть, и мы вместе. Я думаю, это важно, и это лучшее из того, что мы могли бы иметь.       Михаил только кивнула, собираясь с остатками сил.       — Я рада за тебя, брат, — она улыбнулась. Грустно, но искренне. И не смогла не спросить: — Вельзевул знала, что Дагон в неё влюблена?       — Вельзевул всегда об этом знала, — кивнул и добавил, отвечая на немой вопрос в глазах Михаил: — Но она никогда не могла дать Дагон того, в чём она нуждалась, или столько, чтобы ей хватило, — лицо Гавриила стало озадаченным. — Раз мы так углубились в этой теме, то я скажу, что Дагон, вероятнее всего, сейчас очень нуждается в тебе.       — Да, я знаю, — Михаил вздохнула. — Но, кажется, у нас с Вельзевул схожие проблемы.

***

      Ничего из произошедшего и узнанного не означало, что Михаил не поможет Дагон. Архангел позвала её в просохшую от воды Палестину, но пока не находила в себе сил, чтобы что-то сказать или спросить. Они лежали на поросших жёсткой травой склонах Гаризим и смотрели на радугу. Нежные цветные полосы пересекали лазурное небо — знамение Божьего завета с людьми. У Михаил на душе было пусто.       Дагон заговорила неожиданно:       — Вам давно пора перестать пялиться в небо, — и она повернулась на бок, смотря на Михаил.       — Как вы?       — Хоть бы и так. Всяко лучше, чем идти куда-то, не задумываясь, что делаете.       — А я больше и не смотрю.       И Михаил закрыла глаза. Надежда на то, что однажды Богиня вернётся и одарит её своим светом, никогда не оставит Михаил, её из Сути ничем не стереть, как и желание быть Её частью, иметь Её часть в себе. И для этого вовсе не обязательно смотреть, не обязательно слушать, не обязательно терять себя и то, что с Ней не связано.       Только эта мысль всё равно не казалась правильной. Сколько должно пройти времени, чтобы она засияла звездой внутри Михаил?       — Не расскажешь, что с тобой происходило? — спросила, не открывая глаз. И почувствовала, как недовольство волной накрыло Дагон, как она поджала губы и нахмурилась. Села, поджав ноги к груди и опираясь ладонями о землю за спиной.       — Начинаю жалеть, что заговорила.       — Я бы всё равно подняла эту тему, — Михаил села, посмотрела внимательно на Дагон. — Мне важно знать.       Преувеличенно беспечно Дагон пожала плечами, принимаясь жестикулировать в такт рассказу.       — Призналась Вельз в любви. А она сказала, что любит другого и это взаимно. А ещё мы чуть не переспали. Точнее, она меня чуть не трахнула, решив, что я не всерьёз и этого будет достаточно. Хотела бы я, чтобы так и было.       В Дагон говорила обида, и слова Гавриила начинали обретать смысл — ещё более пугающий. Вельзевул рассказала ему всё, или умолчала о последнем?       Дагон не заслуживала такого обращения, но и Вельзевул было трудно осудить, а Михаил даже не знала её натуры.       — Ей на хрен не сдалась моя забота! О ней есть кому позаботиться.       От того, что Дагон могла подумать, будто всё было зря, становилось до жути неуютно, зябко.       — Гавриилу, — прошептала Михаил, пряча взгляд.       — Что? — Дагон замерла.       — Это Гавриил, — повторила так же тихо.       — Так ты знала всё это время?       Михаил покачала головой.       — Я узнала совсем недавно, и мы встретились впервые после этого.       Дагон молчала долго, обдумывая слова. Пялилась в пустоту перед собой, не моргая.       — Я думала, из взаимного у них только ненависть и презрение. Она говорила так… — она обняла себя за плечи, расчёсывая лопатки.       Михаил не могла подобрать правильных слов, чтобы утешить её. Чем помочь ей, убитой правдой, не знающей, куда деть свои чувства? И Михаил стало страшно. Она привлекла Дагон к себе, обняла её, пальцами зарываясь в никогда не покрытые волосы. Можно ли было так делать, Михаил не знала, но знала, что не было в мире вещи, действия или слова, способных сейчас помочь Дагон.       Она вдохнула рвано, напряглась телом и застыла в объятиях Михаил. Потом выдохнула, расслабилась и осторожно обняла в ответ, принимая ангельское тепло, позволяя поддержать себя. И Михаил отчаянно захотелось получить тепло в ответ — до того сильно, что что-то из глубины резануло Суть, резко, больно, обжигая, и Михаил сжала Дагон сильнее, не зная, куда спрятаться от всего этого.       Пришлось отстраниться, мягко, скрывая дрожь в руках, опустить взгляд, в котором было слишком много непонятных чувств. И Михаил не видела, с какой тоской на неё посмотрела Дагон, но почувствовала, как она перехватила её ладони. Сейчас её руки были сухи, и Михаил еле сдержалась, чтобы не погладить серебряные чешуйки.       — Иногда нам приходиться заботиться так, как мы совсем не хотим. Потому что забота, любовь — это ставить желания любимого выше своих. Если это взаимно, то никто не будет в убытке, будет много счастья, — вдох не спас Михаил от горечи. Воздух только сильнее обжёг лёгкие. Прохладный, наполненный солнечным светом… — Позволить быть счастливым без тебя порой требует больше сил, чем смерть. Ведь ты не умираешь. Но… иногда самое большее, что ты можешь сделать, — это отпустить.       — Говоришь так, будто понимаешь в этом, — глухо пробормотала Дагон. — Как-то слабо вериться, что Ей требуется такая забота — вам, походу, херово приходится Наверху.       — Ты права, Дагон, ведь я говорю не про Неё, — на выдохе.       Наверное, зря она подняла взгляд. Дагон не дурочка, она увидела в нём всё — всё, чего видеть не должна была, увидела больше, чем Михаил могла показать. Она не хотела, чтобы Дагон тащила ещё и её неразделённую любовь, мучаясь от невозможности ответить. Дагон дрогнула, подалась чуть вперёд, но в глазах её блеснула боль, и она поникла вся, сжалась, уставившись на руки Михаил в своих.       — Извини за это. И извини меня за то, что я… — голос дрогнул. Михаил должна была быть сильной, но мышцы ослабли и изнутри пожирал страх сделать хуже. — Извини за то, что я не смогу быть рядом.       Она втянула руки из рук Дагон, и кожа покрылась колючими мурашками. Дагон сглотнула.       — Ты больше не придёшь? Не напишешь?       Тёмное золото надежды не очистилось, и наружу вырвались жёсткие слова:       — А нужно? — и тут же к щекам прилила кровь. На долгие мгновения повисла напряжённая тишина, холодная и сырая.       Дагон задумчиво почесала щёку, до крови раздирая её ногтями, растёрла тёмные капли по коже.       — Я была невнимательна к тебе, — сказала.       — Ситуация не требовала этого от тебя…       — …но ты стала мне другом. И мне странно представлять, что в следующий раз мы теперь встретимся только в доспехах и с мечами в руках, — Дагон попыталась усмехнуться, но гримаса на лице вышла ужасной. — Или никогда более и не так, как раньше. Ведь я… ты важна для меня. Но это… я слишком много прошу, да?       Михаил не смогла ни подтвердить, ни опровергнуть. В носу защипало.       — Давай полежим.       И она легла в траву, сложив руки на животе. Дагон смотрела на неё недолго и легла рядом, повторяя позу. Радуга расплывалась, мутнела — глаза Михаил наполнялись солёными слезами, капли стекали по вискам и терялись в траве. Михаил была неправильным ангелом, и некому было её осудить. Только собственная совесть, только боль — её и Дагон, тяжёлым гранитом придавили к земле, размозжили ткани и кости, саму Суть. Радуга обещала, что топить больше никого не будут, но Михаил тонула.       — Если нужно я останусь с тобой, — сказала она еле слышно. Сухие губы не шевелились. — И я приду, если ты позовёшь.       Но отчего-то Михаил знала, что Дагон этого не сделает, и больше не будет между ними уютной тишины, не будет смеха и прогулок. Ничего не будет. Михаил закрыла глаза, переставая дышать. Сердце замерло, больше не катились из глаз слёзы, холод не обжигал лёгкие, но Суть сжималась в агонии. Как-будто Михаил снова сжимала окровавленный меч в руках, как-будто снова не понимала, что есть зло, как-будто мир снова наполовину опустел.       Михаил не имела права попросить Дагон прийти, не смела просить у неё помощи. Все слова для них двоих стали чужими, все действия. Мост, что они построили между мирами друг друга разрушился, и пропасть стала шире, опаснее. Михаил повернула голову к Дагон, улыбнулась сквозь безысходность и страх.       — Всё наладится, — Дагон посмотрела на неё, нахмурилась, не веря словам. Правильно, что не верила, но был ли другой выход? — Теперь мне придётся учить тебя улыбаться?