В каждом Доме кого-то ждут

Что пойти учиться на преподавателя младших классов было плохой идеей, становится понятно почти сразу. Ральфу семнадцать, и Ральфом он станет ещё нескоро, у него в голове сероватый туман, в котором скрываются планы на жизнь один печальнее другого и тяжёлые металлические басы из песен на полупонятном языке плавают в Аквариуме. Ральф окончил школу и хочет, может, играть в группе, но — «Учить детей — достойная профессия», — говорит, пыхтя изящной трубкой, тот, кого он с одиннадцати лет называл отцом. Почему-то всё, что он говорит с трубкой в руках, окутанный терпким дымом, звучит весомее. Ральф поступает в пед, и это провал. Он учится хорошо, скалится на похвалы приёмных родителей, но первые практики оборачиваются катастрофой. В школах собираются группы людей, которые Ральф не любит больше всего: дети и те, кто пытается научить его с ними ладить. Первые его, вечно завёрнутого в чёрное, мрачного и демонстративно не выспавшегося, либо боятся до заикания, либо игнорируют, будто его и нет совсем. Вторые качают головами, вздыхают и дают покровительственные советы с высоты своего опыта. Ральф хмурится так, что лоб сводит, и уходит курить с десятиклассниками. Институт он всё-таки оканчивает, и начинается череда увольнений. Ральф приходит в школы, запугивает детей до полусмерти, не выдерживает и ссорится с коллегами и уходит, каждый раз со всё большим облегчением. Помимо общения, Ральф, как выясняется, не любит бумажную работу, совещания и объяснять очевидные вещи, которые нельзя вбивать в ученические головы в буквальном смысле. Он не задерживается нигде дольше полугода, минимальный срок — неполный месяц, за который ему даже не заплатили. Родители качают головами, Ральф щерится, количество оставленных им школ неумолимо растёт. Так происходит, пока он не узнаёт про Дом. Раньше Дом стоял в пригороде, пока спальный район, разрастаясь, не прижался к нему вплотную. Теперь это считается окраиной города. Дом серый — новостройки вокруг тоже серые, но Дом кажется серее, как будто на него вылили ведро грязной воды и смыли все краски с фасада. Это даже не цвет, а отображение внутренней, веками копившейся тоски и неприязни к миру, подбирающемуся всё ближе и берущему его в клещи. Окружающие дома не любят его за это и неприятно щетинятся своими зубьями. Дом это не трогает, его даже высокие тени их не задевают, — так думает Ральф и тут же приказывает себе не сходить с ума: просто сейчас полдень, и теней вообще нет. Ещё у Дома есть название: длинное и неудобоваримое, какое и полагается иметь школе-интернату с двухвековой историей. На название наслаивались всё новые и новые слова и определения, кажется, даже подмазалось имя какого-то святого, и понимать и произносить это стало совсем невозможно. Наверное, это даже не помещалось ни на одной табличке, так что на двери нет никаких опознавательных знаков. Поэтому все называют его просто Домом. Это одновременно похоже и не похоже на то место, где рос сам Ральф. Безликое и тоскливое снаружи здание напоминало о постоянном распорядке, не менявшемся от года к году, ранних подъёмах и детских обидах, на которые у воспитателей никогда не хватало терпения. Внутри — шелест шепотков в коридорах и чей-то далёкий смех. Это как подслушивание жизни старших ребят. И всё же в Доме было что-то ещё, чего не могло быть в обычном приюте, загадочное и манящее, какой только и может быть детская тайна. Ральфу предлагают должность воспитателя: не совсем то, для чего он учился, но директору позарез нужен кто-то на это место, а Ральфу нужна работа хотя бы до конца учебного года, так что он соглашается. Ему также предоставляют проживание в стенах заведения и двухразовое питание. Когда он спрашивает про свои обязанности, директор хмыкает: — Постарайтесь не умереть и никого не убить, — и по его лицу не понять, серьёзен он или это такой местный юмор. Вещей у Ральфа немного: спортивная сумка и гитара, которую он берёт больше из прихоти. Не хочется оставлять её в родительском, до обидного не родном доме, где она совсем не сочетается с отцовской трубкой. Гитара привлекает внимание больше, чем появление нового воспитателя. Ральф ещё не видит своих воспитанников, только слышит отдалённый, никогда не смолкающий гул их голосов и затылком чувствует чей-то любопытный взгляд, делает вид, что ничего не замечает, и идёт обживать свою комнату. После директор ловит его за локоть и почти тащит знакомиться с коллегами, которые остаются безымянными даже после того, как он их представляет. Привычка давать всем клички не казалась бы абсурдной, если бы принадлежала только детям, но и директору, кажется, не доставляет неудобства думать о себе как о Жуке и работать бок о бок со Шкафом, Мышью, Лосем и Принцессой. — Вы тоже получите прозвище, как только освоитесь, — обнадёживает его Лось, и Ральфа, представившего себя частью местного зоопарка, передёргивает. Но выходит ещё хуже: вместо нелепой клички Дом даёт ему новое имя, и на следующее утро он просыпается Чёрным Ральфом. Он не знает, почему его теперь зовут так, и пытается убедить себя, что это точно лучше, чем быть, скажем, Трусом или Лизуном (в его группе есть дети с такими кличками, и они всерьёз ждут, что он станет так к ним обращаться). Но попытки проваливаются с почти слышимым треском: он чувствует, как расцветает внутри презрение к кличке-имени, ненужной и глупой, слишком искусственной и требовательной — она словно претендует, чтобы влезть своими буковками в его паспорт. Ральфу не нравится такое посягательство на его личность. Впрочем, он быстро понимает, что имена, данные за его пределами, в Доме вообще звучали бы странно. Ральф просматривает личные дела вверенных ему детей, и когда ряд безликих печатных букв складывается в имя «Александр» — на бумаге это в порядке вещей. Но окликнуть так того, кому это имя, по имению бумаг, принадлежало, у Ральфа язык не повернулся бы. Это невысокий мальчик, с вечно грязным носом, глубокой царапиной под глазом и оканчивающейся протезом ногой. Он — Боцман, а от Александра в нём нет ничего. И само слово «Дом» — это ведь тоже своего рода кличка.