В каждом Доме кого-то ждут

На то, чтобы привыкнуть откликаться на имя-кличку, уходит почти месяц. Примерно столько же на то, чтобы глаза перестали болеть при взгляде на эпилептически исписанные стены — в детском доме, где он рос, им ни за что бы не позволили так по-хозяйски декорировать коридоры — и чтобы не морщиться каждое утро от запаха Дома. Чем именно он пахнет, сказать сложно. Точно не лекарствами — даже с иголочки отремонтированный Могильник пахнет штукатуркой. В Доме нет запаха ни больницы, ни школы — скорее, старых ковров, замазки, мышей, пыли, резины и болота. Ральф знакомится с детьми: они совсем не похожи на тех, из обычных школ. Дело не только и не столько в очевидных физиологических различиях: эти уже в двенадцать лет кажутся наглее и независимее, а некоторые — пугающе старше, Ральфа они боятся в меру и смотрят с любопытством. Он чувствует, им не терпится спросить про гитару, но он пока слишком чужой. Поэтому они просто вцепляются в него глазами и совершенно бесцеремонно пытаются проникнуть в его голову, чтобы узнать, что же он такое. Делают они это, не отрываясь от ответов на общие вопросы Ральфа и попыток затолкать весь мусор и беспорядок, царящий в комнате, под кровати. Ему рядом с этой многорукой-многоногой мешаниной голосов и без стеснения рассматривающих его лиц неуютно. Как их воспитывать, он понятия не имеет. Воспоминания о себе в их возрасте и об их ровесниках из приюта делают только хуже. Коллеги, со своей стороны, не дают никаких советов, поэтому и отношения с ними не портятся, хотя их сочувственные взгляды иногда подбешивают. — Скоро выпуск, — отвечают они на вопрос, который Ральф не собирался задавать, так, будто это что-то объясняет, и смотрят с плохо скрываемым интересом. Наступает июнь, приезжают родители, проверки топчутся по коридорам и заглядывают во все углы, извлекая оттуда кучи мусора и пыли и крысиные кости, пристально всматриваются в огнетушители. Ральфа отправляют на переговоры со всеми этими людьми, потому что, по таинственному выражению директора, в нём больше всего Наружности. Ральф терпит их присутствие, водит по коридорам, выполняет поручения, к которым, как воспитатель младших, не имеет отношения, и нервно курит по ночам. В комнате жарко, Ральфу тревожно. Он ищет причину в духоте, переизбытке общения, стрессе, суете и всё более пристальных взглядах коллег, нагнетающих таинственную атмосферу. Лось, синеглазый и непробиваемо спокойный, говорит, что это часть привыкания. Он выпуска не боится, излучает воодушевление, спасает Ральфа от посетителей и предлагает выпить холодный чай вечером. Ральф вежливо отказывается и безуспешно пытается справиться с мигренью никотином. В ночь перед отъездом старших он не спит и даже не пытается. Ворочается с открытыми глазами, потом курит в открытое окно и пьёт кофе, потому что ничего другого у него нет. Тревога ощутимо зудит между лопаток и под рёбрами, хочется провести ногтями по стеклу, чтобы её озвучить, но ногти у Ральфа пострижены под корень, и к тому же он всё-таки может сдерживать бессознательные порывы. Когда наступает прохладное колючее утро, Ральф наконец отворачивается от окна и выходит из комнаты, помятый и непричёсанный. Он чувствует висящее в воздухе недоумение раньше, чем узнаёт, что случилось. Они исчезли, выясняет он у других воспитателей, и нет ни паники, ни поисков, только беспомощно разведённые руки и затаённое понимание на директорском лице. Всегда кто-то сбегает в ночь до выпуска: двое, трое — в этот раз пропал почти весь выпуск и одна воспитательница, бесцветная Мышь, терявшаяся в изрисованных стенах. Они выбили все окна в коридоре второго этажа и пропали, как и не было, от кого-то не осталось ни личных вещей, ни даже мусора, ни воспоминаний. Мелкие осколки хрустят под медленными шагами Ральфа, свежее, несмотря на отсутствие стёкол, едва ли стало, и к болоту добавился едва уловимый запах хвои. Последнее Ральфу мерещится от недосыпа, потому что больше его никто не чувствует. Много позже Ральф поймёт, что эта ночь прошла для него достаточно спокойно — и только потому, что Дому тогда ещё не было до него дела. *** Когда Ральфу предлагают поехать с воспитанниками в санаторий, он тут же соглашается. От Дома, пахнущего несуществующим лесом и пожирающего своих жителей, хочется сбежать, но от увольнения удерживает то ли необъяснимое ностальгическое любопытство, то ли подбадривающая улыбка Лося, то ли то, что Ральф ещё не со всеми переругался. Дети — их клички он запомнил куда быстрее, чем обычно запоминал имена — смотрят в ожидании и ни о чём не просят, но Ральф понимает, что гитару придётся взять. Они приносят Дом с собой и устанавливают, как палатку, в комнатах с плохо открывающимися окнами и протекающим потолком. Ральф пытается следить за ними пристально и постоянно, от этого начинает болеть голова и приходит бессонница. Он устаёт от этого и, следуя мрачным заветам директора, только наблюдает, чтобы никто не умер. Всё становится проще, дети избавляются от его имени, оставляя первую букву и превращая его в Р Первого — его передёргивает. Из имени он сжимается до инициалов и чувствует себя раздетым и беспомощным. Может, потом они и это у него заберут, и тогда ему покажется, что он лишился, скажем, ног. Может, этого они и добиваются. Ральф скрипит зубами, бессильно бьёт один раз стену, заставляет себя разжать саднящие кулаки, выдохнуть и смириться. Вечером играет на гитаре что-то безобидное, и кто-то подпевает из темноты. По возвращении его встречает Лось и улыбается одними глазами — или свет так падает, отражая в них небо. — Как ты себя чувствуешь? — спрашивает он, заранее уверенный, что всё хорошо. Ральф только кивает. Лето выжгло в нём тревогу, она сплавилась с мягким асфальтом, её смыло в дорожные лужи и высушило солнцем. Ральф готов поверить, что это действительно было привыкание, что выпускники решили дружно сбежать и что его имя ему не так уж и нужно.