it all starts here

Теплый, немного душный воздух ударяет Сатору в лицо, когда он выходит из дверей отеля. Он вдыхает и сразу же ощущает знакомый запах бензина и влажности, обжигающий его нос, горло и легкие. Небо над головой кажется глубоко черным, на фоне ярких флуоресцентных ламп и рекламных щитов, размещенных на зданиях по обе стороны улицы. Звезд совсем не видно. Их заглушает свет фонарей. После двух с половиной лет и еще девяти семестров в городе Токио, Сатору должен был уже привыкнуть к этому. Но, все же, он скучает: смотрит вверх, на изогнутое небо, обнимающее мир: подвешенный гобелен с бесчисленными белыми снежинками. Сатору чувствует влагу в воздухе, липкую на лице, колючую на затылке. Знойное лето в Нишиномие. Похоже на название дешевого любовного романа, который почитывали его соседи по комнате на досуге. Мимо проезжает машина, звук рева ее двигателя сменяется неназойливым гулом, фары мигают красным. Сатору останавливается на обочине, смотрит по сторонам, прежде чем перейти дорогу.

***

Когда Сатору приходит, парк оказывается безлюдным, серебристо-черным в свете уличных фонарей, трава призрачно-зеленая. Это не было неожиданностью, часы на телефоне Сатору показывали время, близкое к половине третьего. Не смотря на это, Сатору опускается на качели, шлепая по земле кроссовками. Хорошо уйти от людей. Здесь тихо. Нет громкого назойливого храпа, нет сонного бормотания товарищей по команде, нет (тяжелых) рук или ног, перекинутых через Сатору. Но не настолько тихо, чтобы он мог перестать слышать, как сердце громко бьется где-то у него в голове, и гул толпы, поднимающейся на ноги, пульсирующие аплодисменты, оглушающие, прямо под его кожей. — Может снотворного? — с сочувствием спрашивал Харуичи несколько часов назад. Ирония не ускользает от Сатору, намекает на всю абсурдность предложения. Отсутствие самосознания в некоторых моментах не влияло на него настолько, чтобы он не знал о своей склонности ко сну: в любое время и в любом месте. — Хорошо сыграли сегодня, — сказал Харуичи после отказа, отвернулся и почти сразу же заснул, в то время, как Сатору лежал без сна, пытаясь уравновесить прерывистое, учащенное дыхание. Металлическая цепь, удерживающая качели, впивается в ладони Сатору. Он поправляет хватку, водит носком кроссовка по воображаемой линии на земле — ритмично назад, вперед, назад, вперед, в такт шепоту цикад, спрятавшихся где-то в траве. Это немного помогает.

***

Некоторое время спустя, достаточное, для того, чтобы кровь Сатору перестала кипеть, он вздрагивает от внезапного звука. — Эй, — говорит голос. Взгляд Сатору скользит мимо кроссовок с черными шнурками, поношенных джинсов, футболки с короткими рукавами, изогнутых губ и вздернутого носа к суженным глазам, глубоко посаженных близко к переносице, тяжелым бровям. — Тоже не смог заснуть? Сатору кивает. Масамунэ соглашается, качает головой медленно, неторопливо. Он светится белым цветом, исходящим где-то за ним, кожа кажется совсем серой. — Понимаю, — говорит он и садится рядом с Сатору на пустые качели, не дожидаясь приглашения. Сидение проваливается под его весом, цепи глухо скрипят, когда тот цепляется за них руками. Между Масамунэ и плечом Сатору несколько дюймов, но даже так Сатору может чувствовать исходящее от второго тепло, катящееся, как волны по блестящей коже морских млекопитающих. Масамунэ долгое время не поворачивается, поэтому Сатору не считает нужным смотреть на него. Вместо этого он продолжает изучать свою обувь. Тишина, которая тянется между ними, по крайней мере, по мнению Сатору, удобна. У него не было возможности узнать наверняка, но, кажется, Масамунэ всегда был немногословным, и это вполне его устраивало. Немногие люди ценят тишину. Жаль, конечно. Однако, через несколько мгновений, Масамунэ нарушает блаженную тишину и выпаливает с нехарактерной для него возбужденностью: — Это было хорошо, не так ли? Он смотрит на Сатору краем глаза, прежде чем отвлечь взгляд, резко, делая вид, что этого совсем и не было. Капля пота блестит на его виске, дрожит, скользит по его скуле к подбородку. Сатору наблюдает. В выражении лица Масамунэ есть некоторые проблески надежды, когда он многозначительно смотрит на асфальт у их ног. Это настолько не похоже на обычную замкнутую твердость Масамунэ, что Сатору сдерживается от дальнейшего анализа. Вместо этого он отвечает с небольшой улыбкой и намеренно пустым тоном: — Жаль, что вы не побеждали чаще. — Ох, как великодушно это слышать от трехкратного чемпиона страны. — откровенно говорит Масамунэ, хотя настоящие чувства выдаются легким подергиванием края губ — свидетельство того насколько далеко они продвинулись с пренебрежительного первого рукопожатия полтора года назад. — Возможно, если бы ты не сбежал с Хоккайдо, то так оно и было бы. Он поворачивает голову в сторону Сатору, как бы ожидая реакции. В свою же очередь, Сатору ловит это выражение, изучает своими ярко синими радужками, почти незаметными из-за расширенных зрачков. Масамунэ пялится, как будто забывая о том, что притворялся, что смотрит в землю. Вес пристального взгляда тяжелый, сильно ощутимый, и в отличии от поля, где расстояние между горкой и зоной около восемнадцати метров, здесь почти нет места, чтобы хоть попытаться уменьшить напряжение. Сатору сглатывает от внезапного покалывания в горле. — Играть в тени аса и быть на скамейке запасных? — он пытается звучать беззаботно. — Нет, спасибо. — Да, ты бы растворился в безвестности. — фыркает Масамунэ. Сатору мысленно делает заметку, что его наигранная беззаботность не была уж настолько плохой. Внезапно Масамунэ продолжает осторожным тоном: — Чем ты собираешься заниматься после выпуска? Сатору задумывается. Дело не в том, что он совершенно не задумывался о своих планах после окончания учебы; он был не уверен, удобно ли было бы озвучивать свою идею, сокрытую где-то внутри него, завернутую в слои марли, для сохранности. Он успокаивается: — Это будет еще нескоро. — Не смеши меня. — Масамунэ делает неопределенный нетерпеливый жест. Настала очередь Сатору смотреть себе под ноги. Тишина натягивается, как катушка с нитью. Сатору, балансирующий на (ненадежном) крае, чувствует на себе взгляд Масамунэ, тот словно пылает. — Думаю, — медленно начинает Сатору, — я мог бы играть за команду колледжа. Пауза, а затем Масамунэ издает хохот, короткое хах, которое кажется слишком громким после мгновений тишины. — Следом за этим кэтчером, хах. Колледж был бы такой невероятной тратой твоего таланта. Сатору, на самом деле, ни за кем не следует, но с этого момента он не осознает, почему после этого заявления его уши стали покалывать. В конце концов, он не должен был об этом говорить. — Какая разница где играть? — бормочет он. — Видимо, главное — с кем? — голос Масамунэ по прежнему полон веселья, он скрестил руки на груди, напрягая плечи, взгляд направлен на забор, огибающий парк. — Ну, а я стремлюсь стать про. Ощущение застрявшего в горле комка вернулось к Сатору. Он делает вдох через нос. — Спасибо, что подтолкнул меня к развитию. — колеблется он, а затем осторожно добавляет: — Ты был отличным соперником. Краем глаза он видит шею Масамунэ. Он молчит настолько долго, что Сатору думает, что тот даже не собирается отвечать. Затем, Масамунэ хрипло произносит: — Соперник? Это всё? Мурашки, которые проходят по спине Сатору, если честно, не являются полностью неожиданными. — Было ли что-то еще? Масамунэ фиксирует темные проницательные глаза на лице Сатору. Сатору обнаруживает, что не может отвести взгляд, пойманный, как муха в паутине. Не в первый раз вспоминает, как холод может обжечь. — Не знаю. Почему бы тебе не рассказать?

***

Спустя некоторое время, когда Сатору отдышался, лежа на земле, тепло от асфальта просачивалось сквозь его рубашку, а плечо Масамунэ прижалось к его плечу, ему приходит в голову сказать: — Знаешь, я все еще хочу играть профессионально, в некотором роде. И Масамунэ говорит, все еще с закрытыми глазами, выглядит более мирным, чем когда-либо видел его Сатору: — Ну, спасибо хоть за это, — он приоткрывает глаза, лениво улыбается Сатору, отчего грудь Сатору вздрагивает. — Тогда я буду ждать тебя.

***

конец.