nittardi ad astra'

Он не рождался уродливым или требовательным, он был обычным ребёнком, который просто родился в обычной семье. У него не было опасных намерений… никогда. Как и любой другой ребёнок, полный наивности, он вёлся на слова родителей, потому что они внушали доверие. «Это ведь мои мама и папа, почему я должен быть зол на них?» *** — Юки, надень это платье, тебе так идёт, — влюблённым соловьиными голосом протягивала тёмноволосая женщина. — Мам, но мальчики на улице так не ходят… я сам видел! — смущался юноша, первый раз отказав матери в потехе. И в кое-то веке он носил разные юбки и платья, всяческую другую одежду, которая бы подчёркивала его женственные черты лица, в особенности быстро растущие волосы и ресницы. И те, и другие, мать запрещала стричь. Не то, чтобы мальчик был против носить пышную и яркую одежду, в которой обычно красуются юные девочки, он был против того, что его заставляют это делать. Иногда свободы выбора у него не было… хотя нет. Так было всегда, а исключения из этого — фантазии Юкичи о том, что всё однажды прекратится. — Ну же, не перечь матери, — отзывался отец из другой комнаты. Хотя… был ли он отцом? На макушке Юкичи большая часть волос — красная, мамины корни в виде чёрных пигментов начали отрастать только в пять лет. А у человека, который поддерживал полностью мысли мамы, ни волосы, ни глаза не были красными… отнюдь. Может, у юноши и был отец, но об этом говорить ещё не приходилось, было полное впечатление того, что в корни семьи Минамото лезть было плохой идеей. — Но… можно я разок… — не успел договорить, как получил за непослушание звонкую пощёчину. Слёзы накатывались сами. Не из-за боли, а от осознания, что всё-таки… это не то место, где он может чувствовать себя безопасно. *** Терпеть пытки здешние пришлось недолго, с ними юноша свыкся. И только когда он выходил на улицу, ловил гнев. Однако он не пробирал мальчика, ему было всё равно на те взгляды, на те законы. Он вполне чувствовал себя комфортно в предложенной одежде… но чем активнее рос мальчик, тем больше ползало слухов средь окружающих о том, что всё-таки «ненормально» быть таким, как Юкичи. Отчего? Общество безжалостно и грубо. И только когда возраст постепенно склонялся к тому, что пора бы начать готовиться к школе, мать раскрывает, что желает оставить мальчика на домашнем обучении. — Мам! Ну почему, наверняка в школе у меня будет много друзей! — надеялся юкичи, но в голосе слышна была неуверенность, о ней молвили и робкие движения пальцев, коими поправлял мальчик косички собственные. — Замолчи! У тебя никогда не будет друзей, — рушила надежды мать, брезгливо разглядывая юного мальчика. — Твоя мать беременна, а ты ей нервы треплешь, — отзывался «отец» со спины Юкичи, мальчика по голове поглаживая. — Не обижайся на неё. Ты вырастишь прекрасным человеком. Кто этот человек ему, чтобы он разглядывал потенциал в мальчике? И однажды, ближе к своему дню рождения, Юки осмелился озвучить вопрос ему напрямую. Пока второй ребёнок этой семьи активно подавал признаки жизни, мать спала плохо, и оставалось ей отсыпаться тогда, когда заканчивалась ночь. Оттого разговор был вполне скрытым и недоступным для чужих ушей. — Я тот, кто дал твоей матери жизнь, — излагался непонятно для детских ушей. — Твой биологический отец — преступник. Он не заслуживает права воспитывать детей. — Преступник...? — Да. Он ужасный человек, Юки. Но он уже второй раз помогает нам с детьми в этой семье, — прервался, будто обдумал, стоит ли озвучивать слова ребёнку. — Наши гены с твоей мамой не сходятся, поэтому у нас не может быть детей. Медленно мальчик осознавал, что своего биологического отца он вряд ли встретит в этой жизни. — Я с ним не встречусь? — погрустнел он. Кем бы ни был родственник, он всё-таки родной человек… и ограничивать себя в неведении и незнании — не лучшая идея. — Забудь об этом. Ты ему не нужен, — отрезал тут же приёмный отец, тоном отметив, что продолжения разговора не состоится. *** Время шло быстро. Юноша сидел на домашнем обучении, медленно тоскуя, медленно сходя с ума. Всё свободное время уходило на самостоятельное учение, а это бескрайние часы пустоты, часы одиночества и молчания. Ужасное чувство… угнетающее. Но если не учиться, будет хуже: наверняка родители будут разочарованы. Хотя с каждой секундой всё активнее приходила к уму логичная мысль о том, что родители больше не желают им заниматься. Почему? Потому что в семье родилась долгожданная дочь, о которой так мечтали оба родителя. Сколько ей месяцев? Нет, время идёт быстрее, чем кажется: когда занимаешься одним и тем же делом, медленно дни сливаются в один, и пролетают с одинаково быстрой скоростью. Сестрице три года, а Юкичи ещё не доводилось встречаться с ней взглядом. Его не пускает приемный отец. Ни к матери, ни к сестре… ни на улицу к давно забытым знакомым. Так происходит уже три года, и с каждым из них юноша смирился, как с ужасающим кошмаром, переживаемым асоциально. — Пап, — позвал отца, сидящего за тем же столом на кухне, за которым мальчик домашнее задание делал. — Почему на меня не обращают внимания...? Губы кусает, чтобы не дать волю эмоциям. Но отец не собирался отвечать, он лишь взглядом обвёл юношу, на слёзы внимания не отдав. — Делай домашнее задание и иди спать, — размешивал кофе подозрительно тихо, словно был насторожен. Но в глубине души ощущалось давление, словно мальчик сказал лишнего… и не должен был говорить об этом. От одиночества хотелось задыхаться. Он слишком скован, слишком закрыт… это нехарактерно для ребёнка такого возраста. Но с этим ничего не поделаешь, остаётся жизнь с мыслью о том, что в семье… один ребёнок пропал на два года. Тринадцать лет юноше исполнилось — психика начала шататься сильнее. Вопросов всё больше, а ответов нет вовсе, никогда не будет, потому что вопросы умолочены. Они копятся по середине груди, сковывают личность того милого и спокойного мальчика, спокойно реагирующего на каждый довод отданный, даже если он не удовлетворял самого мальчика. Утрачивал себя постепенно он, но характер формировался так же активно, как формировалось и его тело. На дне рождения сестры Юкичи впервые встретился с ней лицом к лицу. Ей уже семь… она растёт быстрее, чем кажется. — … Как тебя зовут? — завороженный юноша совершенно ничего не знал о ней, и… разумеется, ему хотелось просто с кем-нибудь поговорить. — Айко, — представилась она, перебирая кончики собственных волос. Таких же красных, которые были и на кончиках волосах Юкичи частично. И глаза её таким же цветом сверкали. В целом девочка напоминала ему самого себя, будто бы перед ним стояло сейчас обыкновенное зеркало. — Я Юкичи, — наверняка родители не говорили ей о существовании старшего брата. Это было понятно и по искре в её глазах, дрожащей волнительно. — Будем дружить? — нервно спрашивала девочка дрожащим голосом. — Конечно, сестрёнка, — улыбнулся старший брат, выдохнув из легких воздух вместе со всем накатившим волнением и интересом. — Мама говорила, что с тобой нельзя дружить. А папа сказал, что ты злой… сказал, что ты похож на плохого человека, — слезы у девочки с глаз проливались по щекам, а стоило ей опустить голову, они оставались влажным следом на полу. — Я… я не плохой, правда… — стиснул зубы, стараясь стерпеть накатывающуюся ненависть и злобу, разогревающую кровь. Неведомое чувство окутывало всё тело, казалось, будто бы сосуды могут разорваться. — Я верю… — поднимала взгляд она, губу всё кусая, но со страхом в глазах чужих разглядывала ту ярость, которая проявлялась в эмоциях. — Братец? — Эй! — прерван разговор, с магазина вернулись оба родителя. — Отойди от него, Айко! Вам нельзя общаться друг с другом. Юноша повернулся к отцу насильно, его за плечо дёрнули. Гневный взгляд его надо было видеть в тот момент. Внутри душа кричала «стой», но голос не успел среагировать. По лицу кулаком удар прилетел такой, что в крови и нос, и губы впоследствии измазаны были. — Папа! — воскликнула испуганно сестра, но мать её под руку схватила, чтобы в другую комнату увести. Им не суждено встретиться. — Ха… я… — носом хлюпал, кровь кашлем выталкивая, которая попадала по случайности в носоглотку. — Заткнись. Я тебе говорил не подходить к ней, — рычал чужой голос. С брюк в те же секунды слетал ремень. Били ли раньше Юкичи? Нет, его ведь… принимали за послушную и кукольную девчонку, мелкими капризами торгующую. Таким физическая сила не страшна, они всё равно будут стоять на своём. Оттого не думал никто о насилии. — Нет… прошу… *** Юноша вёл личный дневник с тех пор. Под видом уроков он писал о всех пытках, о всех недовольствах. Учёба сходилась на нет, он уставал даже от мысли о том, что ему нужно делать что-то. А тем временем года бежали. Подскочили года до шестнадцати. Сестре тем временем одиннадцать. О ней, к слову, юноша тоже часто писал. Потому что с тех пор им не приходилось разговаривать; и как бы Юкичи не пытался её подозвать, она не бросала и взгляда, даже если за ними никого не было: ни камер в доме, ни родителей. Они просто не контактировали. А с каждой минутой своей жизни Айко взрослела; мимо её комнаты проходя, Юки мельком слышал светские разговоры, проведённые с подругами. Точно… их отличает ещё то, что она ходит в нормальную школу, гуляет и отдыхает спокойно. А за Юкичи, будь он наедине с собой, наблюдают чужие очи. Глазных яблок в его комнате много, а становится из ещё больше, когда его дверь запирают ключом, и не дают выбраться из помещения часами. Тогда наступает путь сошествия с ума. Бросает в дрожь, зрачки сужаются, руки забывают о том, как писать четверостишия собственных стихов, а глотку перехватывает. Страх этого ощущения преследует юношу с недавнего времени. Раньше… не было такого. Но сейчас, задыхаясь в собственных слезах, он готов сердце выдрать себе, в миг ставшее колючим настолько, что било в лёгкие. Он готов кричать и молить о помощи всевышнего, хотя на деле в него не верил. С такой жизнью сложно верить даже в себя, что говорить о человеке, который якобы где-то сверху наблюдает за сохранность жизни каждого. В этот короткий миг, когда охватывало ощущение пугающее, юноша чувствовал монстра, постепенно рождающегося из неоткуда. Нет, он попросту воображал его себе. Друзей у него никогда не было… что ж, пора завести хотя бы одного. Но нравственное понятие дружбы незнакомо такому человеку, как Юкичи. Остаётся одно: подчинять и подчиняться. После шестнадцатилетия, которое, как и любой из его дней рождения, не праздновалось, удалось научиться самостоятельно справляться с этим ощущением. Что помогало? Если стакан с водой переполнен, нужно отлить немного воды… иначе выливаться всё наружу будет. Но тот факт, что кран, из которого и течёт вода в этот стакан, можно перекрыть, не дошёл бы до юноши никогда. Он заперт в собственном доме, он взят в рабство и измучен до той степени, что существование его как человека стоит под вопросом. Он был скромен, не разговаривал, был добр, исполнял приказы, был прилежным учеником, ведь в юном возрасте зазубрил всю нужную информацию, был способным, ведь писал стихи о своей никчёмной жизни. Но чернила писателя заканчивались на теме счастья каждый раз, когда он пытался представить себе его. Что это? Это ли не жизнь родителей? Или беззаботная жизнь сестры? — Юкичи, — открылась дверь, раздался голос. Вздрогнув и бумажки попрятав в книги на скорую руку, повернулся парень к сестре, заглянувшей в комнату. — Ты не ел уже два дня, мама не хочет, чтобы ты умирал, — в руках у неё поднос был с неаппетитной едой. Но хорошо одно: там не только хлеб и просроченная еда, «старательно сготовленная» матерью. — Что это? Отец не готовил еду, он воспринимал только патриархат в семье, но отчего-то зачёркивал желание заниматься своим сыном. На еду матери не похоже, выглядела она обычно ужасно. — Я приготовила, — дверь толкнула ногой и подошла ближе, чтобы поднос вручить исхудавшему брату. Но от этого странного тёплого чувства становилось не по себе. «Друг» его отказывался воспринимать помощь за правду. Еда отравлена? В ней иглы? Или же это обычный обман. Юкичи рукой отбросил поднос, и пока сестра опешила, взглядом цепляясь за падающую еду, брат по лицу Айко неслабо ударил. Но видимость крови его не остановила — к шее её ладонью последовал, сжал накрепко. — Не строй из себя ту, кем не являешься, — распахнул ресницы, очами чернее чёрного, алее красного запугивая. И на манипуляцию она велась, затаилась потише, только глазками мерцающими жалобно глядела. — Скажешь об этом родителям — я тебя убью, — на полном серьёзе вырывалось из груди с той яростью, с тем гневом, который испытывать не доводилось ранее. И девочка велась, ведь больше ей ничего не оставалось делать. — Что с тобой… — хрипела она, обвивая тонкими пальцами запястье брата. А в нём уже сидело нечто, и не мог он сориентироваться в том, кем является сейчас. — Я хочу найти отца. Нашего настоящего отца, — лицезрел, как от удивления ресницы длинные вздымались, хватку ослаблял. — Пока родителей нет, я расскажу тебе о том, что такое Ад. *** В тот вечер они сидели за разговором не как брат и сестра, не как друзья… а как самые настоящие взрослые, утраченные личностно внезапно. Тогда они узнали друг друга несколько лучше, но от этого они не стали ближе. Ведь сестра в миг осознала, что перед ней… не тот славный Юки, которого хотелось узнать, да не тот ужасный братец, как высказывались родители. Перед ней человек, переживший влияние семи смертных грехов и три круга ада. «Прости», — в тот день она сказала, и то было последнее её слово в адрес брата. За что она извинилась было известно только ей самой. Потому что Юки где-то в глубине души не считал её виноватой. Но смелость не давала о том сказать, и юноша признался: «Если бы ты умерла, мне не стало бы лучше». Отец вернулся домой один. Дети, как и всегда, встречали его у порога, чтобы разложить его вещи. Но он не протянул куртку, не заставил развязывать шнурков. Он просто встал на пороге, остолбенел будто. Не способный связать двух слов, он хранил молчание, лишь губа дрожала. Дети вида не подавали на связь в общении, просто так смотрели в его растерянные, потухшие синие глаза. «Сегодня умрёт мама», — царапал стену в комнате юноша. Здесь не было обоев — пустые ровные стены… и только за низким столом, который часто отодвигал он, были спрятаны секреты. Сложно было заметить мелкий почерк, но именно им выцарапаны были даты. Откуда взялись эти цифры? Точно… никто ведь не знает о том, что происходило с мальчиком, пока он был наедине. И если просветить ультрафиолетом под этим же столом, можно найти тайное местечко за плинтусом, где сложены бумажки с записями о его суровой жизни. «У тебя скоро день рождения? Я подарю тебе фонарик», — девочка слушала каждое слово. В силу детской глупости, она верила любым легендам, благо брат говорил только правду. И в силу своего недетского ума, который проявлялся только местами, она находила связанные цепями отрывки их общей жизни. Знаете, что такое утрата близких? Умирая, они наверняка хотели бы получить шанс на то, чтобы сказать что-то важное… или взглянуть в ваши глаза. Как ни крути, у человека важнее семьи никого нет. Друзья, карьера? Это можно отыскать и после утраты. Но не родного человека. Отец упал на колени, опустил руки. — У тебя больше нет семьи, — добивал его Юкичи. Приводило в экстаз то ощущение существующего внутри монстра, до сих пор питающееся чужим отчаянием. И жрало оно столько, сколько лев голодный ни поглотит; а негатива было ещё больше, потому оно мог питаться столько, сколько хочет, а съеденное перерабатывать в кислород, которым питался хозяин монстра. Они идеально друг друга дополняли. — Уходи, — ровно сказал отец, одной рукой стягивая с тела куртку, а второй, более слабой рукой в силу неработоспособности и шока двери указав. — Стоя на коленях не приказывают, — нахмурил брови юноша, улыбку с лица не убирая. Но приказу последовал, ведь… когда-то он был мечтой. Выхватив отцовскую прокуренную вещицу, юноша накинул её на плечи. — Ну и вонь, — последние слова, на вдохе сказанные этому дому. А сестра всё молча глядела. Только она, одиннадцатилетняя девочка, знала о том, что творится в голове у брата. И… он правда был опасен, но отчего-то взывал к себе доверие. Но на сегодня между ними диалог закончен. «До скорой встречи, братец».