Время выживать

Я выныриваю из своих воспоминаний. Все это время я смотрела на Алекса в упор, вспоминая подробности нашей первой встречи. Это был наш первый и единственный поцелуй, после этого он ни разу не прикоснулся ко мне и это расстраивало. В моей картине мира мужчинам достаточно одной улыбки и они уже на коленях у моих ног умоляют меня быть с ними. Как Дин, который однажды напился так сильно, что просил меня с ним переспать.

***

2 года назад. Спонтанная вечеринка лишь для нас пятерых, которую мы устроили после очередного удачного дела. Музыка билась в жилах, смешиваясь с гулом голосов переговаривающихся между собой парней и визгом смеха Сары. Воздух в нашем штабе гудел от жары, от выпивки и… от напряжения. В центре всего этого вихря был Дин, шатающийся, но самодовольный, с красным от вина лицом. Он хихикал, что-то шепча мне на ухо, его рука – слишком настойчиво – касалась талии. Я не отстранялась, но моя улыбка была слишком… знающей. В углу, откинувшись на кухонный гарнитур, стоял Алекс. Его лицо было застывшим, губы сжаты в тонкую, напряженную линию. Он наблюдал за Дином, его взгляд, холодный и острый, словно лезвие, был прикован к его руке, лежащей у меня на талии. В глазах Алекса бушевала буря – что-то глубокое, темное. Он медленно глотнул свой виски, и его мышцы напряглись, словно он сдерживал огромную волну, готовую обрушиться. Музыка, смех, тепло – всё это казалось глухим фоном для его молчаливой борьбы. Когда Дин наклонился ко мне в очередной раз, я с трудом разобрала его предложение: —Кристал, я давно хотел тебе сказать, я хочу тебя. —Дин, ты слишком много выпил, — я начала отстраняться от него, чувствуя что разговор идет не в ту сторону. Он сомкнул руку на моей талии еще сильнее. —Пожалуйста, я не прошу многого, — с этими словами он вытащил язык, планируя провести им по моей шее. Я начала вставать, пытаясь вырваться из его хватки, но он крепко меня держал. Алекс, наблюдая всю эту сцену с самого начала и до этого безмолвно стояв и попивая свой виски, теперь направлялся прямо к нам и сейчас он был моим единственный путем к спасению. —Дин, ты пьян, отдохни, —с этими словами Алекс посмотрел на меня и протянул мне руку, помогая подняться. Дин понимал, что в таком состоянии вряд ли сможет ответить ему, поэтому с обидой в глазах отпустил меня. —Ненавижу тебя, портишь все веселье — пролепетал он заплетающимся языком. Проходя мимо Алекс со злостью прошептал мне: —Нравится играться с ним? Может уже скажешь, что он тебя не интересует и перестанешь давать ему надежду? —Почему ты думаешь, что он меня не интересует? — демонстративно надув губы, заглянула я ему в глаза, —Или ты ревнуешь? —В следующий раз когда он захочет взять тебя на этом диване при всех, я не буду спасать. —Так мне нужно благодарить, что ты не дал получить мне удовольствие? Он закатил глаза и молча ушел. *** — Да, сегодня прямо день воспоминаний, — говорю я вслух, больше себе, чем кому-то ещё. Комната снова погружается в тишину, будто воздух сам замер, боясь нарушить то хрупкое равновесие, что возникло после моего возвращения. Сара подходит ко мне и берет за руку, её пальцы медленно перебирают прядь светлых волос, словно она пытается прочесть в их движении, что сказать дальше. В её глазах — теплота, облегчение и тревога: она знает, что я не просто так исчезала, и боится спросить, что я принесла с собой из прошлого. Макс сидел за столом, как всегда — в той же потертой футболке, с наушниками в ушах, хотя музыки не слышно. Ноутбук был открыт, экран мигал синеватым светом, а его пальцы — быстрые, привычные, почти автоматические — скользили по клавишам, печатая что-то, что, наверное, не имело смысла, просто чтобы не сидеть с пустыми руками. Он не смотрел на меня, но каждый раз, когда я меняла положение на диване — его глаза, отражённые в стеклах очков, мельком скользили в мою сторону. В них читалось не любопытство или тревога, а тихая, почти болезненная проверка. Дин стоит у окна, его силуэт выделяется на фоне серого петербургского вечера, плечи напряжены, руки сжаты, будто он готов в любой момент что-то разбить или кого-то ударить. Он не смотрит на меня, но я чувствую его взгляд сквозь стекло — тяжёлый, тёплый, полный того, что он никогда не скажет вслух. А Алекс… Алекс сидел в своём кресле у камина — том самом, где всегда сидел, даже когда огонь был потушен. Глубокое, потёртое кожаное кресло, которое, кажется, помнит каждый его вздох, каждый мрачный взгляд. Он откинулся назад, одна нога вытянута, другая согнута, руки лежат на подлокотниках, будто он хочет показать, что спокоен. Но я знаю его слишком хорошо. Я вижу, как напряжён его затылок, как чуть сжаты челюсти, как его глаза, тёмные и непроницаемые, не отрываются от углей в камине — не потому что там что-то горит, а потому что он не хочет смотреть на меня. Не хочет показывать, что внутри него — не лёд, а пламя: тихое и ждущее. — Ты не спросила, как мы жили без тебя, — говорит Сара тихо. Я смотрю на неё. В её глазах — не обида, а грусть. — Как? — Плохо, — усмехается Макс, не отрываясь от экрана. — Я два раза залил кофе на клавиатуру, потому что думал о тебе. Представь, насколько это серьёзно. — Это было трижды, — бросает Алекс, не оборачиваясь. — И в третий раз ты чуть не убил наш резервный сервер. Макс фыркает: — Ну хоть кто-то помнит мои подвиги. Сара смеётся, и этот смех — как тёплый свет в темноте. Я чувствую, как внутри что-то сжимается. — Мы думали, ты мертва, — вдруг говорит Дин, всё ещё глядя в окно. — Через полгода связи правительство прекратило все запросы. Ни одного сигнала. Ни одного слова. Они сказали, что «задача засекречена». Я… я не мог в это поверить. Но каждый день проверял частоты. На случай, если ты передашь хоть что-то. Я замираю. Тишина в комнате становится почти физической. Все смотрят на меня — кто с теплом, кто с тревогой, а кто-то, как Алекс, с тем же пронзающим взглядом, будто пытается прочесть меня насквозь. Он не сказал ни слова с тех пор, как обвинил меня в геройстве. Но я чувствую его. Как всегда. — Ну что, расскажешь, как ты вообще выжила? — наконец спрашивает Сара. — Мы искали тебя, но не нашли ни одного следа, ни одной зацепки. Ты просто… исчезла. — Не исчезла, — усмехаюсь я, — просто стала невидимкой. Американская ветвь Талла была сильнее, чем мы думали. Они знали, что кто-то придёт. Я работала под прикрытием — продавщица в баре, потом помощница по связям. Пока не нашла источник. Один из их внутренних информаторов в правительстве. Убрала его. Чисто, быстро, без шума. — Без шума? — резко вступает Дин. — Ты убила человека и называешь это «чисто»? — А ты хочешь, чтобы я рыдала? — смотрю на него спокойно. — Мы все здесь убивали. Ты — больше, чем кто-либо. Только ты делал это с выражением лица, будто это праздник. Он замолкает, сжимает челюсти. Я знаю, он ненавидит, когда я напоминаю ему, кто он на самом деле. Макс хмыкает: — Значит, ты теперь легенда. Спасибо, что хотя бы живая. — А где мой подарок? — усмехается Сара. — Привезла хоть что-то из Америки? — Привезла, — достаю из кармана кожаный браслет с гравировкой «No Mercy. Ever.» — Для тебя. Чтобы ты помнила, что даже самая сладкая стратегия должна быть безжалостной. Она надевает его с улыбкой. Алекс встаёт, не глядя на меня: — Ты не имела права принимать такое решение одна. Если бы ты провалилась — вся операция пошла бы под откос. Или ты забыла, что мы — команда? — Я приняла решение, потому что это было правильно, — отвечаю, не отводя взгляда. — Вы бы не согласились. А я не могла ждать. — Ты поставила всех под угрозу, — говорит он тихо, но каждое слово режет, как нож. — Нет. Я устранила угрозу. Разницу чувствуешь? Он смотрит на меня. Впервые за долгое время. Не мимо, не сквозь — прямо. В его глазах — не злость. Что-то другое. Что-то, что я не могу назвать. Признание? Уважение? Или просто боль? — Ладно, — вмешивается Макс, поднимая руки. — Давайте не начинать с войны. У нас есть более важные вопросы. Например, почему Талл начал активно действовать в Европе? Почему они внедрились в полицию Петербурга? И почему три дня назад кто-то взломал наш сервер? Все замирают. — Что? — поворачиваюсь к нему. — Наш сервер? Но он же защищён… — Был, — кивает Макс. — Теперь там чужой код. Кто-то знает наши частоты, маршруты, легенды. Кто-то внутри или очень близко. Тишина снова опускается на комнату. Я смотрю на каждого: Сару, Дина, Макса… и на Алекса. Он стоит у окна, его силуэт очерчен светом уличных фонарей. Он не смотрит на меня, но я чувствую — он думает о том же. — Значит, — говорю я тихо, — все только начинается. Алекс поворачивается. На этот раз в его глазах — не вопрос. А приглашение. — Похоже, ты снова нужна, — говорит он. — Только на этот раз — не одна. Я улыбаюсь. Маленькой, едва заметной улыбкой. — Тогда начнём с уборки. Этот штаб выглядит как после бомбежки. И кто, черт возьми, оставил грязную посуду в раковине? — Это был Дин, — хором говорят Сара и Макс. — Эй! — возмущается Дин. — Я просто забыл! — А я не забыл, что ты оставил свои носки на диване, — бросает Алекс, и впервые за весь вечер в его голосе проскальзывает что-то вроде сарказма. Я смотрю на них. На свою странную, дисфункциональную, но родную семью. И понимаю: я дома. Но дом больше не безопасен. Итак, после долгого, напряжённого, но тёплого вечера — полного смеха, воспоминаний, скрытых взглядах и незаконченных фраз — команда, словно уставшая от собственных эмоций, постепенно начала расходиться, один за другим исчезая в своих комнатах: Сара с Максом, нежно переплетая пальцы, ушли в свою уютную зону, где на стене всё ещё висела их совместная фотография, а Дин, с непривычно тихой улыбкой, медленно потянулся к двери, оглядываясь через плечо, будто боялся, что я исчезну, пока он отвернётся. Я же, стоя у камина, где последние искры тлели, как последние надежды, не спешила — мне хотелось ещё немного побыть в этом пространстве, где пахло старой кожей, кофе и чем-то неуловимым, что я называла домом. И в тот момент, когда я уже собиралась подняться, чтобы отправиться в свою комнату — ту самую, где лежал мой любимый серый ковёр, на котором я когда-то лежала, размышляя о том, что любовь — это роскошь, которую мы не имеем права себе позволить — Макс, вдруг, с непривычной серьёзностью, произнёс: — Эй, Кристал… твоя комната… она сейчас занята. Я замерла. — Что? — Алекс, — пояснил он, не отводя взгляда от пола, будто боялся встретиться со мной глазами, — он переехал туда, когда ты пропала. Не хотел жить с Дином. Сказал, что раз комната всё равно пустует, то ничего страшного. — На самом деле, — чуть понизил голос Макс, и в его словах вдруг застыла тяжесть, как будто он переносил на себя груз чужой боли, — он был сам не свой. Брал мой ноутбук ночью, копался в базах данных, искал хоть малейшую зацепку, чтобы найти тебя. Сомневался в моих словах, думал что я что-то упускаю. Заявился к правительству с требованием рассекретить информацию, но его просто выкинули. Постоянно цапался с Дином, один раз чуть до драки не дошло. Знаешь, у меня такое чувство, что он хотел найти тебя сильнее нас всех вместе взятых. Воздух в комнате будто застыл. Я не знала, что сказать. И тогда Алекс, стоявший у окна, повернулся с той самой тишиной, которая всегда сопровождала его в самые важные моменты. — Я соберу вещи, — сказал он. Чемодан у кровати выглядел чужим — слишком маленьким, слишком аккуратно собранным, будто он был готов уйти в любой момент. Внутри почти ничего не было: пара сложенных рубашек, старые брюки, больше похожие на форму, чем на одежду. На самой кровати лежала только его куртка — та самая, из ночного клуба, чёрная, мягкая, с потёртыми локтями, будто она хранила в себе что-то большее, чем просто вещь. На столе рядом стояла моя книга — та, которую я оставила перед отъездом, ту, что называла дневником без слов, — и чашка, в которой давно остыл кофе, оставив после себя лишь тонкую каемку на дне, как след времени, которое он провёл здесь, в моём отсутствии. Я подошла медленно, не торопясь, чувствуя, как каждый шаг будто возвращает меня в то, что я считала утерянным. Алекс не двинулся, не попытался уйти, не отвёл взгляд — он просто стоял, прямо передо мной, с такой неподвижностью, с какой люди встречают нечто, что они слишком долго боялись потерять и теперь не верят, что это снова стало реальностью. — Ты всё ещё спишь в моей комнате? — спросила я, беря книгу. Смотреть ему в глазах в этот момент казалось слишком интимно. — Да, — ответил он, глядя на меня. — Спал, пока ты не вернулась. — А теперь я вернулась. Значит, пора убирать свои вещи. Он повернулся, слишком медленно и посмотрел на меня так, будто хотел разорвать на части. — Ты думаешь, я уйду только потому, что ты вернулась? — спросил он, не отрывая взгляда от меня, но делая вид, будто разговор был для него не более чем надоедливым фоном. — Я думаю, ты не можешь спать в комнате женщины, которую боишься трогать, — ответила я, подходя ближе. — Это должно быть мучительно. Смотреть каждый день на то, что не можешь взять. Он посмотрел на меня с такой ледяной насмешкой, что мне захотелось ударить его. — Ты пахнешь так же, как тогда, — сказал он, скользя взглядом по моей шее. — Как будто два года не прошло. Как будто ты не исчезала. Как будто я мог просто… забыть. — А ты забыл? — Нет, — коротко. Жёстко. — Просто научился не реагировать. Я подошла ещё ближе. Почти касаясь. Чувствовала его тепло, его дыхание, его напряжение. — И что, теперь ты будешь притворяться, что ничего не было? Что тот поцелуй — просто игра? Что ты не хотел меня с того самого момента, как я вошла в клуб? — Я хотел тебя, — сказал он, и в его голосе не было ни капли раскаяния, только холод — Но знаешь, что самое интересное? Мне хватило десяти минут, чтобы понять: ты не стоишь того, чтобы терять контроль. Я замерла. — Вот как? — Да. — Он шагнул вперёд, вынуждая меня отступить. — Ты красива, умна. Но ты — как огонь в лесу. Всё, к чему прикасаешься, сгорает. А я не хочу стать пеплом. — Ты боишься не сгореть, — прошептала я. — Ты боишься, что после меня ты больше не сможешь чувствовать ничего. Я слишком хорошо умела читать людей, но было ощущение, что в случае с Алексом от меня ускользает что-то важное. Он усмехнулся. — Знаешь, что я делал, пока тебя не было? Никого не ждал. Не считал дни. Не смотрел на твою кровать и не думал, где ты, живая или мёртвая. Я просто жил без тебя и было легко. Столько девушек хотят моего внимания, ты даже представить не сможешь. Ложь. Каждое слово — ложь. Я видела это в его глазах. Но я кивнула. — Тогда уходи. Верни мою комнату. И больше не смотри на меня так, будто хочешь стереть с лица земли. Потому что если будешь — я напомню тебе, почему ты не смог. Он не двинулся с места. Его голос опустился — почти до шёпота: Он обошёл меня и плечо задело моё — не случайно. Как предупреждение. — Если ты снова начнёшь играть с Дином, — бросил он через плечо, — я не стану вмешиваться. Может, он как раз того и хочет. А ты, кажется, любишь, когда тебя хотят слишком сильно. И вышел. А я осталась стоять посреди комнаты, сжимая кулаки, чувствуя, как его слова обжигают сильнее, чем любой поцелуй. Потому что он соврал. И мы оба это знали. Вздохнув, я подошла к окну, чтобы увидеть улицу, где раньше светились фонари, а теперь, казалось, всё поглотила темнота. Двор, обрамлённый старыми липами, узкий проход между зданиями, асфальт, блестящий после недавнего дождя. Всё выглядело спокойно, так как я запомнила. Но что-то щёлкнуло внутри, будто кто-то провёл холодным пальцем по позвоночнику. Я пригляделась и увидела в глубине переулка, там, где свет фонаря едва достигал асфальта, силуэт. Он не двигался и не пытался скрыться, а просто стоял неподвижно, будто зная что я смотрю. Лица не было видно, только контур человека в длинном пальто, руки в карманах, голова чуть наклонена вверх — прямо в мою сторону. И хотя расстояние было слишком большим, чтобы различить черты, я чувствовала, что он смотрит на меня. Я медленно отошла от окна, но сердце уже билось не в такт дыханию, а в такт мысли: кто ты? Кто тебя послал? И давно ли ты здесь стоишь? Я подошла к шкафу, достала пистолет — не потому что собиралась стрелять, а потому что нужен был вес в руке, уверенность, что если он войдёт — я не буду просить пощады. Потом вернулась к окну — медленно, бесшумно — и снова заглянула наружу. Ничего, только мокрый асфальт и ветер, шевеливший ветви деревьев. Я была уверена, что кто-то наблюдал, и не за штабом, а за мной. И, возможно, он до сих пор где-то там.