Расскажи мне, как это было

— Так значит, нам предстоит работать с тобой, так? — с тоской вздохнул Российская империя, который позволял исключительно близким друзьям называть себя Николаем. Деловые партнеры звали его Россией или Николаем Михайловичем Брагинским по имени отца — Московского царства, или Михаила Руслановича, почившего много лет назад. Империя был уже не молод. Как быстро пролетела пылкая юность и красивая зрелость. И вот он уже пожилой, голову венчает седина, через которую пробиваются последние русые, отливающие золотом волосы. Былая яркость глаз цвета янтаря угасла, а бледное лицо рассекали кое-где острые морщины. Как много он работал, как давно не выходил из кабинета зимнего дворца. Последний его главный слуга — царь Александр Александрович — нравился ему. Чувствовалась крепкая рука. С таким было спокойно — поддержит, поможет. А главное — он любил свое дело и его, Российскую империю, любил. Не боялся применить силу там, где это было нужно. На похоронах императора присутствовали и другие слуги, не всегда с ним согласные, и всё же уважающие его — здесь и Святейший Синод, читавший молитву над гробом, и Государственный Совет, бывший законосовещательным органом, и Правительствующий Сенат, и все его дети — Министерств. Теперь работать с Империей должен был сын покойного императора — Николай Александрович Романов. «Свезло мне, тезкой будет, в честь прадеда назвали, ишь чего…». Молодой Император ответил: «Верно». Империя ухмыльнулся. О наследнике он был наслышан. О нем много шептались в стенах дворца и на улицах. Прогуливаясь как-то по улицам, ему довелось подслушать разговор двух губерний о том, что новый цесаревич личность с неординарными выходками, очень упрямый, настойчивый, однако вместе с тем безрассудный. Однако Империя старался этому значения не придавал: главным он считал то, что новый Император его любит, а также вырос в царской семье, из чего следовало — как ему казалось — что тот не может быть совсем уж ни на что не годным самодержцем. Поговаривали, что женился он на немке против родительской воли. Это доказывало его баранью упрямость. Однако на это Империя предпочел закрыть глаза, а Государственному Совету ответил словами Предыдущего императора: «По мне, пусть женится хоть на козе. Лишь бы дело шло». Теперь же он критически рассматривал нового Императора — новую правую руку, которой предстояло управляться с регионами. — Надеюсь на твое благоразумию, — сказал Николай Брагинский, спрыгивая со стола, — А мне пора бы навестить моего друга Великобританию. Конечно, твой отец много говорил мне о том, что у меня нет друзей, кроме как Армии и Флота, но сегодня, я полагаю, они заняты.

***

— Тебе сахара добавить, Руслан Александрович? — спросил Британия у России, поднимая на него взгляд своих холодных синих глаз. — Две чайных ложки, — сухо ответил ему Российская Советская Федеративная Социалистическая республика. Британия кивнул, добавляя в приятного медового цвета ароматную жидкость сахарный песок и придвинул чашку ближе к своему гостю. Тот отпил, слегка поморщившись — кипяток обжигал язык. На шее красовался красный пионерский галстук, а слева на груди - значки "Всегда готов" и "Готов к труду и обороне". — Ну так... По какому ты делу? — спросил Британия и взял в руки блюдце с чашкой. Эта манера России не нравилась — дома он привык пить из простой кружки безо всяких подставок или блюдец. Этикет есть этикет, но в такой непринужденной беседе он не видел необходимости соблюдать все формальности. Они говорили в кабинете Британии с глазу на глаз впервые за долгое время. В волосах этого почтенного джентльмена кое-где просматривалась седина — немолод, но все еще дышит жизнью.       Кабинет этот был постоянным местом работы Великобритании — одной из величайших империй своего времени — уже не первую сотню лет. Со временем он модернизировался, один стиль сменялся другим, появлялась новая мебель, исчезала старая, менялись книги на полках. Среди названий на корешках можно было найти много знакомых — «Питер Пэн», «Война и мир» и еще одному Богу известно сколько книг разных жанров и происхождений можно было найти здесь, а ведь это даже не библиотека. Таковая во дворце тоже имелась — в этих длинных коридорах, соединяющих между собой несколько сотен комнат, не могло не оказаться двери, которая вела бы в помещение, где огромные дубовые стеллажи, протянувшиеся от пола до потолка, были полностью наполнены книгами. Россия очень любил читать. Это у них было семейным — читали в их семье и отец, и его четырнадцать сиблингов. Говорят, и покойная тетка читать любила, но все, что от нее осталось — черно-белая фотокарточка и имя, которым наградили его. Говорят, дед тоже читал, и очень много, да к тому же писал и сам, да так писал, что другие страны скупали его произведения огромными тиражами, а пьесы ставили в собственных театрах. — Расскажи-ка, как дело было… — сказал парнишка, делая еще один глоток сладкого чая, — Какой она была — первая мировая война? — Почему бы тебе не спросить у своего отца? — ответил вопросом на вопрос хозяин кабинета, стараясь делать вид, что эта тема ни ком образом не вызывает у него напряжения, хотя на самом деле она будоражила воспоминания. Россия опустил глаза в пол. — Он не любит об этом рассказывать. К тому же... Мы немного повздорили. Не знаю, наверное, будет неправильно выносить сор из избы, но... - Отец знает, что ты здесь? - Не-а. - Ты здесь назло ему? - Понимаете, дядя Артур, какое дело. Мне кажется, что он мне врёт. Я хотел бы послушать альтернативные точки зрения. - Если он узнает об этом разговоре, ему это явно не понравится, ты же понимаешь? - Артур улыбнулся. - А вы не говорите. Вы ведь умеете хранить секреты? "Наивность детей не знает границ!" - подумал с умилением Британия, вспоминая собственных сыновей, но вслух ничего не сказал. Только утвердительно кивнул. — Не война погубила Российскую Империю, нет… — мрачно отметил он, — Я его знал — замечательный был человек…       Руслан вспомнил вдруг наставление отца - не верить Британии ни при каких обстоятельствах. Но этот пожилой джентльмен по какой-то причине вызывал доверие. — Так расскажешь? — уточнил Россия. — Расскажу, но отцу о том, что мы тут с тобой чаёвничаем — ни слова, — строго посмотрел на него Британия, — Обещаешь? — Клянусь!       Губы Великобритании растянулись в приятной, теплой улыбке. Он сделал еще один глоток теплого чая и начал свой рассказ: — А ведь все начиналось с чаепития… — он начал углубляться в собственные воспоминания. Он помнил все это так, как помнил таблицу умножения на десять.

1914

      Из граммофона раздавалась музыка, записанная на виниловую пластинку. Какая-то французская песня. Российской империи было тяжко различить слова из-за качества записи, несмотря на то, что он очень хорошо знал французский. Он не понимал, о чем идет речь до тех самых пор, пока Франция не начал тихонько подпевать. Тогда только он понял, отчего мелодия показалась ему такой знакомой. «Mais, à part ça, Madame la Marquise, tout va très bien, tout va très bien!». На русском эта строчка звучала «А в остальном, прекрасная Маркиза, все хорошо, все хорошо». «Презабавная песенка, — отмечал Российская империя про себя, — Вот так уезжаешь в отпуск, ничего не предвещает беды, а тут — бац! — лишаешься и состояния, и мужа, и поместья, и даже любимой лошадки. А ведь ничто не предвещало беды». Это был один из самых обычных, еще прохладных весенних вечеров… Еще не смерклось, но все к тому и шло. Российская империя вместе с Францией гостил у Великобритании. Они сидели в обвитой плющом беседке за круглым накрытым столом, на котором стояла вазочка дорогих английских конфет в разноцветных обертках. На некоторых даже были изображены самолетики. Франция вдумчиво читал газету с каким-то заголовком. Кажется, что-то о науке. Такие вечера в гостях у друзей на выходных стали для всех обычным делом — уже который год не случалось никаких крупных войн. Разве что тот конфликт с Японией из-за неподеленных территорий. Конфликт, конечно, позорный, но о нем уже очень скоро все забыли. — Дорогой, передай сахар, пожалуйста, — обратился к Франции сидящий по правую руку от Российской империи Великобритания, — Россия, Вам сахара положить? — Не стоит, друг мой любезный — отозвался Российская империя, довольно улыбаясь, — я лучше с медом попью… — Как знаете, — пожал Британия плечами, — вы не читали мою новую книгу? — Книгу? — переспросил их гость. — Да, «Великая иллюзия». Я рекомендовал ее всем своим знакомым, особенно она понравилась Франции. — Ну же, просветите, о чем она. Признаюсь, вы меня заинтриговали. — В ней я доказываю, что новая большая война невозможна. Ну вы посмотрите, в самом деле! Воевать не выгодно совершенно никому. К чему войны? Посмотрите, как удачно все складывается: у нас прекрасные отношения между собой! А вы только посмотрите на себя — ваше экономическое положение с каждым годом все лучше и лучше! Чудеса, да и только! А сколько новых открытий, сколько изобретений! Фотоаппараты, видеокамеры, дирижабли… — Так-то оно так, но и оружие придумывается новое, все больше и больше. — Ерунда! — отрезал Британия, — война принесет тому, кто ее развязал, еще больше хлопот! Победитель пострадает не менее проигравшего. Это невыгодно никому, никто на такое безумие не решится. Сомнений нет, двадцатый век обойдется без войн… — Поговаривают, все войны прекратит пулемет, — сказал Франция, не отрываясь от газеты. — Да хоть бы и пулемет, а все же войны не будет, и точка, — заявил Великобритания и отпил чай с гордым видом. — Хорошо бы, если б вы, друг мой, оказались правы, — задумчиво произнес Россия, — Некогда мне на войны время и деньги тратить, куда там! Времена нынче неспокойные, да и у самого проблем по горло… А теперь прошу меня извинить, засиделся я тут с вами. Доброй ночи.       Они проводили Николая взглядом до самой кареты, а затем взглянули друг на друга. Взгляд этот был долгий, тяжелый. Между ними повисло в этом безмолвии какое-то сильное напряжение. — Тоже не веришь, что не может быть все так просто и хорошо всегда? — спросил Франция у супруга. — Почему ты спрашиваешь? — ответил Британия вопросом на вопрос. — Мне показалось, что ты говоришь неуверенно. У тебя ведь есть резервы на всякий случай? — Разумеется. — И у меня тоже… Кстати, как тебе тот молоденький… С черными волосами. — Сынок Пруссии? — ухмыльнулся Великобритания, — того Пруссии, который тогда не хило так надрал тебе задницу? — Да, он. Германская империя, как-то так… — Франция залился краской, ему было весьма неприятно вспоминать свое позорное поражение в франко-прусской войне, после которого даже Российская империя умудрился по всем фронтам обстебать его, разослав всем бывшим союзникам письма о том, что из-за этого позорного проигрыша Франции он считает, что более не связан обязательствами Парижского мирного договора тысяча восемьсот пятьдесят шестого года, которым окончилась очередная русско-турецкая война, которую Николай позорно проиграл, потеряв влияние на Черном море. Британия задумался на минутку. — Думаю, он сильный противник, а к тому же весьма опасный. За считанные годы стал нам ровней, а ведь еще так молод. Второй рейх, я тебе точно говорю… Он составляет нам большую конкуренцию на рынке! Мне не нравится то, что мы так удобненько поделили мир, и тут какая-то там Германская империя врывается и начинает права качать, мол, «Я тоже Африку хочу». — Он сдружился с Австрией и Венгрией. Италия — другой его дружок — для нас не так опасен, пусть веселятся в своем клубе. Как они его там обозвали? Тройственный союз? — Франция выдержал паузу и вдохнул вечерний воздух полной грудью, — Как думаешь, это может создать нам проблем?.. — Конечно может! Конфликтный он тип, этот австрияк. Зачем-то Боснию с Герцеговиной в плен взял. Сербия после этого все никак не мог успокоиться. Говорил, войну развяжет, если так. Глупый наивный мальчишка. Не понимает, с кем тягается… — Не так уж он и глуп, — отметил Франция, — на его стороне Российская империя, и он об этом знает. Николай ясно дал понять, что если хоть один волосок упадет с головы Стефана или кого-то из его соседей, и он сам придет выяснять отношения…       На это Британия ничего не ответил. Он допил свой чай и подозвал слуг, чтобы те убрали посуду. — Прохладно уже, пойдем в дом, — сказал он, обращаясь к Франции. Тот кивнул. По дороге к дворцу они молчали. Британия не помнил, когда в последний раз видел Францию таким растерянным и подавленным. Обычно он всегда веселый и задорный, часто отшучивается, не брезгает пошлыми шуточками и бестактным флиртом. Но сейчас он почему-то выглядел очень нервным. — Ты бы снял эти красные штаны, ей богу, выглядишь как клоун, — сказал Британия неожиданно строго для самого себя. — Красные штаны?! — блондин вспылил, щеки его налились краской, — Никогда! Только через мой труп! Красные штаны — это Франция! — Ты в них слишком заметный, и вся твоя армия тоже, — возразил его супруг. — Вот сам и носи свою зеленую безвкусицу! — послышался обиженный ответ с ноткой обиды в голосе, — Никакой индивидуальности!       Российская империя, держа Сербию под руку, не спеша прогуливался мимо разноцветных шатров и декораций на ярмарке. Объятый вечером городок Бад-Киссинген открывался перед ними во всем своем великолепии. Ото всюду доносилась веселая музыка, слышалась речь на самых разных языках. Какие-то из них Николай знал хорошо, какие-то понимал с горем пополам, но в целом было понятно, что люду весело — танцы, пляски, песни, сувениры. Уже месяц Россия поправлял здесь здоровье. В прошлом году он принимал у себя Германскую империю. Тот от курорта пришел в восторг и пригласил хозяина к себе в гости отдохнуть на лето, заверив, что тот не пожалеет. Так и повелось: сначала один к другому ездит, потом наоборот. — Смотрите, Россия, ну что за прелесть! — восторженно сказал Сербия, указывая куда-то в сторону. Проследив за его взглядом, Российская империя увидел декорации достопримечательностей разных стран, сделанных из фанеры, — глядите, это же Биг-Бэн! — Это не Биг-Бэн! — сухо заметил Великобритания, поправляя монокль, — Биг-Бэн — это колокол внутри башни, а сама башня… — Бросьте занудствовать! — сказал Сербия, широко улыбаясь, — лучше посмотрите туда! Там Кремль! Собор Василия Блаженного, совсем как настоящий! — Ты лучше на небо посмотри, — сказал ему Российская империя, — Герман обещал, что как стемнеет, начнут фейерверки запускать. — Герман? — Германская империя. Вы не знакомы? — удивленно спросил Британия. — Мы нечасто пересекались. Не имел удовольствия, — пожал плечами Сербия.       Фейерверк удался на славу. Ночное небо рассекали тысячи маленьких искорок — желтых, белых, зеленых, красных… Загляденье. Все завороженно, с каким-то детским восторгом смотрели на небо, где даже самые яркие звезды затмевались яркими вспышками. Местные подходили. Они скопились здесь, на небольшой полянке, откуда открывался наилучший обзор. Есть в фейерверках что-то волшебное. Внезапно кто-то из собравшейся толпы выкрикнул: «Смотрите!». Все повернулись в сторону, откуда исходил звук. Едва различимый в темноте силуэт показывал рукой на полыхающую декорацию Московского Кремля. Видимо, она загорелась от петарды. Россия взглянул на это безо всякой радости — государством он был набожным и весьма суеверным. «Не к добру это — от чего-то подумалось ему». Он перекрестился. Откуда-то доносились одобрительные возгласы. Теперь салют мало интересовал народ. Все смотрели на полыхающий Кремль, который спешно тушили слуги. Народ подходил ближе и теперь уже смотрел только на пламя, пожирающее фанеру. Среди лиц в толпе Сербия различил лицо Германской империи. Тот смотрел на искорки словно околдованный, а на лице его вырисовывалась какая-то жуткая усмешка.

***

— Смотри-ка, Британия, у меня уже целых восемьдесят четыре самолета! — гордо задрав нос к потолку, кабинета заявил только что вошедший Франция и бросил на стол Великобритании газету. Шатен посмотрел на него взглядом, ясно дающим понять, что эту газету он готов прямо сейчас засунуть Франции в глотку, но затем он сложил пальцы домиком, и гневное выражение лица его сменилось на ехидную ухмылку. Он поправил монокль и усмехнулся. — Забавно, потому как у меня их уже сто двадцать девять, — объявил он. Германия, сидевший на кресле в углу и прикуривающий, посмотрел на них обоих с удивлением. — У меня их более тысячи, — наконец сказал он. — Сколько-сколько? — переспросил блондин. — Точно не знаю, этим занимается прислуга, — спокойно ответил Германская Империя и отправил последнюю папиросу в корзину для бумаг.