А тебе слабо?..

– А можешь победить в драке, не используя хамон? Или тебе слабо? – Джозеф, может, и думает, что выглядит как сама невинность, но Цезарь не ведётся на это. Цезарь – взрослый, разумный человек, который не будет поддаваться на эти чары и совершать всякие глупости, на которые его пытаются подбить. Нет. Он выше этого. – И что в этом случае ты получишь, кроме морального удовлетворения? Или людей из колонн ты тоже вежливо попросишь не использовать свои силы в драке? – А! То есть ты признаешь, что у тебя нет шансов победить меня без хамона! Цезаря поражает умение ДжоДжо слышать только то, что он хочет слышать, игнорируя всё остальное. – Я этого не говорил. Я сказал, что это ничем тебе не поможет. Придерживайся тренировок учителя Лизы Лизы! – Ты сказал «морального удовлетворения»! – маска ни коем образом не мешает Джозефу усмехаться, он ухитряется передать весь спектр самодовольной улыбки одними глазами. – А значит, признаёшь, что я бы победил! Конечно, я бы победил! Ты слишком полагаешься на хамон, и… Цезарь скрипит зубами, но признаёт, что у Джостара отличные рефлексы и скорость реакции, так как тот успевает увернуться от удара, отскочить, театрально ткнуть в его сторону пальцем, и ликующе заорать: – Так значит, хочешь попробовать?! Победителя определить не удаётся, потому что обнаружившая совсем не рыцарскую свару Лиза Лиза говорит, что у них, очевидно, слишком много сил остаётся после тренировок, а значит, лучше направить эти силы на что-то более полезное. Цезарь прикрывает глаза и думает, что именно об этом он и говорил с самого начала, и не может понять, зачем вообще повёлся на эту дурную, совершенно очевидную провокацию. Он же взрослый, разумный человек. – А ты можешь выпить всю бутылку? Цезарь не может понять двух вещей. Первая – где Джозеф нашел бутылку виски на изолированном острове, если никто из его обитателей виски не пьет. И вторая – что он делает на пороге его комнаты поздно вечером, если полтора часа назад Цезарь прослушал целую речь о том, что Джозеф настолько устал, что неспособен дойти до комнаты (однако, стоило усилием воли проигнорировать эту речь, как, предсказуемо, оказалось, что это враньё чистой воды, по крайней мере, на то, чтобы догнать Цезаря и высказать ему возмущение по поводу отсутствия у него сердца и зачатков дружеской поддержки, в ДжоДжо силы сразу нашлись). – Сейчас ты спросишь «где ты её достал?», а я не расскажу, потому что это секрет! – Где ты её... – у Цезаря ощущение, что у него сейчас голова разболится, и дыхание никак не поможет эту боль успокоить. – Я не собираюсь пить, и нам завтра рано вставать. – Окей, не всю… Сколько ты можешь выпить, прежде чем отрубишься? Джозеф не слышит то, что не хочет слышать. – Я сказал, что не буду пить! Тем более это, – Джозеф стучит пальцем по маске, – что? – Я не настаиваю, но я-то хочу выпить. Так что, может, снимешь эту хрень? Цезарь знает, что не должен этого делать. Лиза Лиза сказала, что… – У меня свободное время до завтрашнего утра, и пить мне Лиза Лиза не запрещала! Это дико раздражает. Цезарь, правда, не может понять, как Джозеф ухитряется думать о выпивке в то время, когда его жизнь буквально утекает сквозь пальцы с каждым часом. Но, с другой стороны, наверное, ему и правда стоит немного расслабиться… Нет, правда, Джозеф иногда _слишком_ хорошо справлялся с ситуацией. Иногда настолько, что казалось, Цезаря ускользающее время беспокоит больше, чем самого Джозефа. И то, насколько хорошо Джостар справляется со всем этим, начинает беспокоить Цезаря. Или это всё – какие-то дешёвые манипуляции и расчет, думает Цезарь, снимая маску. Видя сияющую (раздражающую) улыбку Джозефа, он никак не может отмахнуться от этих подозрений. – Так что? Составишь мне компанию? Цезарь кривится, и берёт в руки бутылку. Он не разбирается в крепких напитках, но читает этикетку. – Бурбон? Да откуда? – Сказал же, это секрет. У тебя есть стаканы? Джозеф игнорирует тот факт, что Цезарь так и не дал своего согласия. – Я почти уверен, что мы можем отыскать неплохое вино… – Пфе! – Джозеф морщится и с сомнением смотрит на единственный стакан в комнате, стоящий рядом с графином с водой. – Надираться вином – дело долгое, а времени мало. Меня больше интересует эффект, чем вкус. Что ж, а Джостар предсказуемо не разбирается в вине. В итоге, он отнимает бутылку, скручивая крышку. – У тебя нет стаканов, идти за ними долго, мне лень, так что предлагаю не брезговать и пить из горла, – Джозеф первый делает глоток и протягивает бутылку. – Ну же! Ты можешь немного расслабиться? Цезарь снова напоминает себе, что он взрослый человек, и вестись на «слабо» это глупо. И что Джозеф – это концентрированный источник раздражения. При всех объективных достоинствах (Цезарь пытается быть честным с самим собой). Но он так и не находит слишком уж весомых причин отказываться и делает глоток. Он не может понять, что находят в крепких напитках, потому что вкус спирта обжигает рот и заглушает всё остальное, и приходится сделать усилие, чтобы на лице не дрогнул ни один мускул. В конце концов, он _может_ пить так же спокойно, как Джозеф. – Ей! Вечер становится веселее! – А ты уверен, что пить без закуски – это разумно? Джозеф отнимает у него бутылку и делает ещё глоток. – Я уверен, что _не пить_ во всей этой безумной ситуации не разумно. Серьёзно, это же бред, если задуматься. Поэтому я предпочитаю не задумываться, а это, – Джозеф машет бутылкой, – мне поможет. Цезарь, однако, вычленяет в легкомысленном и бодром тоне основную мысль. Что ж, он сам сказал, что поможет Джозефу, и если в эту «помощь» входит попойка, то, в принципе, ему не так и сложно. – Итаааак… – Джозеф щурится, и сложно понять, кривляется он или и правда уже слегка пьян. – Давай хвастаться. – Чем? – Цезарь глушит недовольство от того факта, что Джостар развалился на ковре, прислонившись спиной к кровати. В комнате есть, вообще-то, кресла… Впрочем, стоит быть благодарным, что тот, хотя бы, не полез на кровать в обуви. Цезарь не уверен, что Джозеф слышал о манерах. А если и слышал, то предпочитал пропускать мимо ушей. – Как чем, победами и достижениями! – Джозеф пихает ему бутылку в руки. – Ну же, о чём ведутся все пьяные разговоры? Кто и когда кому сколько набил морд, о тупых и позорных случаях из жизни, произошедших по пьяни, и о женщинах! Джозеф не просто общителен, он – просто катастрофа. Стихийное бедствие. – Я не собираюсь рассказывать тебе ни о каких глупостях. – Значит, они были настолько позорными, что ты не можешь рассказать о них? – Цезарь иногда не может уловить в какую сторону уходит в разговоре мысль ДжоДжо. Он сомневается, что тот сам отслеживает эту логику. – Да брось, я могу рассказать что угодно! Я тебе рассказывал, как в пятнадцать пытался угнать самолёт? Ну, не то, чтобы у меня хорошо получилось, но это был относительный успех – я сдвинул его с места и не разбил. – Самолёт? – Цезарь уже чувствует приятное тепло в груди. Он, конечно, не пьян, с пары-то глотков, но, наверное, расслабиться – не такая уж плохая идея. – Зачем тебе самолёт? Джозеф легко пожимает плечами. – Отец был пилотом. Хотел попробовать сам взлететь. Цезарь знает, что Джозеф – сирота и не помнит своих родителей. И от того, насколько легко он об этом говорит, Цезарю становится неуютно. Эта тема должна, обязана быть болезненной, такое не может не ранить, о таком нельзя говорить так просто. Цезарь бы не рассказал. И ещё неуютней становится от мысли, что, возможно, рана и есть, но Джозеф прячет под маской идиота и боль, и страх. И тогда это означало бы, что ему сейчас дико страшно. От этой мысли неуютно. – Ну а ещё, меня несколько раз сажали за драки! Ненадолго, правда, но зато я могу с полным правом носить образ опасного парня. Цезарь, проведший юность на улице, усмехается. – А предпочитаешь образ клоуна. Джозеф снова передаёт ему бутылку – Неправда, я крутой. И очаровательный. Я всем нравлюсь! Цезарь фыркает. – И поэтому ты так надулся, когда я подколол тебя насчет девушки? В этот раз Джозеф не дуется, а смеётся. – Я хотя бы честен с ними! А что обещает девушкам такой ловелас, как ты? – Ничего. Я тоже честен. Только хороший вечер. Джозеф кривится, словно ответ ему неприятен. – А Лиза Лиза? Цезарь непонимающе смотрит на него. Видимо, в чём-то Джозеф прав, и разговор под выпивку неизменно сойдёт на известные темы. – А что Лиза Лиза? – Нуууу… Ты же не слепой и видел её ноги. Она огонь, правда, зажатая до чёртиков. К тому же, я предпочитаю блондинок, так что не мой типаж… Цезарь обрывает его. – Она – мой учитель. Я уважаю её, – Джозеф примиряюще поднимает руки вверх, показывая, что у него нет настроения для свары. – К тому же, мне нравятся каштановые волосы. Джозеф снова усмехается. – Хочешь, угадаю твой типаж? Каштановые волосы, светлые глаза редкого цвета, длинные ноги, отличная фигура и море обаяния? Цезарь фыркает. – Ты просто описал девушку, с которой видел меня в ресторане. Это ещё не значит, что это всегда мой типаж. Джозеф фыркает, даже не пытаясь прятать ехидную улыбку. – А вот и нет, я просто описал себя! Цезарь от неожиданности проливает на себя бурбон, а Джозеф заходится хохотом. Цезарь ругается и пытается стряхнуть капли с одежды, но они слишком быстро впитываются, и теперь от него разит спиртом. Это было неожиданно и заставляет злиться, что попался на такую тупую уловку. Когда он поднимает глаза, Джозеф оказывается слишком близко, и приходится сделать усилие, чтобы не шарахнуться от него. Нет сомнений, что он именно на это и рассчитывал. – Так значит, я подхожу под твой типаж? От него пахнет солью, солнцем, потом. Он дразнится и улыбается, и Цезарь понятия не имеет, какую ещё идиотскую ловушку ему расставляют, но намерен в неё не попадаться. – Ты пролетел с обаянием и ещё по паре пунктов. Цезарь слышит свой голос и удивляется его интонациям, фраза вдруг звучит гораздо пошлее, чем он планировал. Совсем не так. Джозеф снова улыбается, и ощущение ловушки никуда не девается. – Зато у меня красивые глаза. Я знаю точно, я себя каждый день в зеркало вижу. От самого Цезаря пахнет пролитым виски. Он хмурится. – Ты идиот. Лицо Джозефа слишком близко, и всё выглядит очень двусмысленно. Джозеф улыбается, он говорит тише, но от этого становится только хуже, лучше бы он снова громко рассмеялся, это же Джозеф, какого чёрта ему приспичило перестать быть шумным именно сейчас? – Расслабься. Я просто шучу. Меня не обязательно целовать, – он наклоняет голову, и Цезарь внутренне стонет: «Нет, чёрт, не говори этого». – Или тебе слабо? Цезарь – взрослый и разумный человек, он вполне способен просчитать тактику в драке, обыграть кого угодно в покер и поддержать разговор об итальянской поэзии. Взрослые люди не ведутся на настолько дешёвые провокации. Джозеф издает какой-то странный, но очевидно восторженный звук, в момент, когда Цезарь сгребает в ладонь его волосы на затылке и заставляет наклонить голову, а потом одним движением седлает его бедра, вцепившись в плечи, и отвечая на торопливый поцелуй. У поцелуя вкус виски, и в нем отчетливо чувствуется приглашение и нетерпение, Джозеф стискивает в пальцах ткань на плечах Цезаря и мычит от удовольствия, то пытаясь перехватить инициативу, то отступая, но ни на секунду не останавливаясь. У Цезаря от такой отдачи кровь шумит в ушах, и он отстраняется, чтобы сделать глоток воздуха. – Ты пьян. Джозеф сверкает улыбкой, у него волосы ещё в большем беспорядке, чем обычно, и Цезарь подозревает, что это его вина, хотя бы потому, что он все ещё не убирает руку с чужого затылка. – Абсолютно точно нет, я почти не пил, только делал вид! Цезарь чувствует привычное желание его стукнуть. Но из такого положения это не слишком удобно делать. – Ты так раздражаешь! – Прошедшее время. Твой английский не так уж и хорош, да? – Что? – Правильно говорить «раздражал». В прошедшем времени. Потому что теперь тебе весело рядом со мной, – Джозеф дует на челку, сдувая её с глаз, – как сейчас. Цезарь проклинает дёрнувшийся уголок рта. Он _не_ усмехается шуткам Джостара. – Что вообще происходит у тебя в голове? Джозеф трётся затылком о его руку, напрашиваясь на ласку и абсолютно этого не стесняясь, и довольно улыбается, когда Цезарь легко скребет ему ногтями кожу головы. Джозефу в общем-то всегда плевать, какими путями он получит то, чего хочет. – Я стараюсь не задумываться. Иначе можно рехнуться. И это отлично работает. Так что? – Джозеф делает всего одно движение бедрами, прижимаясь пахом, и Цезарь чувствует, что тот заинтересован в происходящем не меньше него. – Ты хочешь, я хочу, зачем забивать себе голову чем-то лишним? У Цезаря есть куча возражений, насчёт приличий, норм, а также границ, которые в дружбе лучше не переходить, если нет желания всё испортить, но он сильно сомневается, что хоть что-то из этого Джозеф услышит. Потому что Джозеф, ну, слышит только то, что хочет слышать. Поэтому он снова притягивает его для поцелуя, позволяя лихорадочно расстёгивать на себе штаны. Джозеф ерзает на его бёдрах, и, наконец справившись со своей и чужой одеждой прижимается к нему пахом, кожа-к-коже. Цезарь вздрагивает, а ДжоДжо довольно стонет ему в губы. Этот звук Цезарю нравится, и он быстро облизывает ладонь, и обхватывает их обоих, смотря, как Джозеф жмурится, кусает губы и всё равно слишком громко стонет, не особо сдерживаясь. – Не мог бы ты быть чуть тише? – Сам заткнись! – Джозеф открывает глаза, мутные от удовольствия, и ему явно глубоко плевать на чужую просьбу, так как сразу после того как он огрызается, он срывается на новый стон. У Цезаря было много женщин. Разных по темпераменту в постели, но мало какие были настолько честными и раскованными, и это, пожалуй, тешило гордость. То, насколько Джозеф не стесняется показать, что ему хорошо. И от этого внизу живота скручивается приятный узел и хочется закрыть глаза, но и смотреть хочется тоже. – Быстрее, ну! Джозеф скалит зубы, подгоняя, и снова зажмуривается, сжимая коленями чужие бедра, до тех пор, пока не прогибается в спине и хрипло не стонет, переживая сладкую судорогу. И после этого Цезарь не выдерживает, дёргает к себе его, расслабленного удовольствием, и вцепляется зубами в шею, переживая собственный, молчаливый, но оглушающий оргазм. Джозеф некоторое время тяжело и жарко дышит ему в шею, после чего, недовольно трёт место укуса. – Ай. Больно, вообще-то. Надеюсь, с девушками ты так не обращаешься, иначе я не удивлен, почему они у тебя на одну ночь! Снова появляется желание дать ему подзатыльник, но слишком лень. В конце концов, Джозеф обладает кучей неоспоримых достоинств. Цезарь с ходу мог бы назвать его смелым (до безрассудства), умным (что тщательно скрывалось), честным (хоть и не в общепринятом понятии о поведении джентльмена), упорным (в экстренных случаях) и красивым (и тут он не мог найти возражений). В конце концов, у Джозефа, если задуматься, тоже красивые глаза и потрясающая улыбка, так что ничего удивительного… – А ты сможешь съесть жука? Или тебе слабо? Цезарю по-прежнему приходится напоминать себе, что он-то – взрослый и разумный человек.