Солнечные часы

      Временами, я его просто ненавидела. Когда-то он был чёрным, но с годами краска настолько облезла, что видневшийся под ней металл делал его поверхность, скорее, серой. Насос, подававший моющую смесь из бака в шланг, время тоже не пощадило, так что, периодически, его заедало, и приходилось долго и нудно с силой нажимать на рычаг, чтобы он, наконец, заработал. А ещё он был большим. Намного больше тех, что некоторые хозяйки покупают для дома. И совершенно на них непохожим. По сути, он представлял собой большой бак, установленный на тележку. Тележка эта имела четыре маленьких колеса, которые так и норовили застрять в какой-нибудь выбоине — из тех, что в изобилии встречаются на нижних уровнях. Что и говорить, качество дорог тут вполне соответствовало качеству жизни.       Я родилась здесь и здесь же прожила всю свою недолгую жизнь. За семнадцать лет я уже успела привыкнуть к покрытым дешёвой краской облезлым стенам, растрескавшемуся дорожному покрытию и белому свету осветительных ламп. Конечно, лампы жёлтого света смотрелись бы намного естественнее, но белые светили ярче и служили дольше. А это здесь было самым важным.       Нижние городские уровни на Нартании были царством унылой практичности и бесцветной рациональности. Тут практически невозможно было встретить хоть что-то, созданное просто для красоты. Жилые и административные блоки представляли из себя безликие коробки с одинаковыми, как под копирку, помещениями, а соединявшие их между собой улицы не имели даже названий, а только номера, состоявшие из букв и цифр.       Сейчас я шла по улице С-18, мимо дома номер 121. Хотя, шла — это, наверное, громко сказано. Скорее, плелась, едва передвигая ноги от усталости. Больше всего я хотела просто опуститься на дорогу, но, несмотря на это, упрямо шла дальше, воодушевлённая осознанием того, что мне осталось пройти всего с десяток домов, прежде чем я окажусь на пункте бытового обслуживания и, наконец, избавлюсь от ненавистной штуковины, которую весь день таскала за собой. Этой штуковиной был моющий пылесос, а я, как нетрудно догадаться, была уборщицей. Впрочем, сейчас, когда рабочая смена уже закончилась, а бак с моющим средством был почти пуст, тащить пылесос за собой стало намного легче, чем несколько часов назад, когда я в последний раз его заправляла. В такие минуты я удивлялась тому, откуда у меня ещё совсем недавно были на это силы, ведь сейчас я едва волочила этот агрегат за собой. Не меньше я удивлялась тому, что завтра с утра я снова возьму свой пылесос, заполню его едкой зеленоватой жижей и пойду по привычному мне маршруту, отмывая полы и стены от накопившейся за день грязи. Этот маршрут не всегда был одинаковым, однако, неизменно пролегал через одни и те же улицы к одним и тем же домам. В конце концов, все улицы и дома здесь ничем не отличались друг от друга.       Нартания была всеми забытой планетой, входившей в состав столь же захолустного государства — Республики Анкелион, о существовании которой большинство людей, наверняка, даже не подозревали. Также, как большинство жителей самой Республики, вполне возможно, не догадывались о том, что в их стране есть незначительный шахтёрский мир — такой же, как и множество других, разбросанных по просторам космоса. Для меня же этот мир был домом.       Увы, но особым комфортом этот дом не отличался. Нартания представляла собой безжизненный камень, не имевший даже собственной атмосферы, вся жизнь на котором была заключена внутри подземных городов, построенных с единственной целью– ради добычи полезных ископаемых. Ископаемые эти были не особенно ценными — такая руда, как у нас, добывалась во множестве других миров, однако, всё же, не была и убыточной, позволяя планете оставаться на плаву. Большинство населения Нартании составляли шахтёры, каждый день опускавшиеся в глубокие штольни, а после тяжёлого рабочего дня возвращавшиеся в тесные и убогие комнаты в жилых блоках.       В одной из таких комнат жила и я — простая уборщица с нижних уровней, одна из множества неприметных фигур в серых комбинезонах, кативших за собой такие же серые от времени пылесосы. На нас редко кто обращал внимание, очевидно, считая такой же частью окружающей действительности, как мебель, двери или стены. Тем более, что наша серая одежда и инвентарь не слишком выделялись на их фоне. И, наверное, в моём случае, это было только к лучшему. Что хорошего можно было во мне увидеть? Кожа на моих руках была жёсткой и грубой, волосы тонкими и жидкими, а глаза тусклыми. И это, не говоря уже о моём лице. Чего стоил один только нос картошкой, явственно выделявшийся на осунувшемся лице с впалыми щеками.       Как нетрудно догадаться, проблем с парнями у меня никогда не было. Парни просто никогда мною не интересовались. И, честно сказать, я была этому даже рада. Ещё в приюте я не раз видела, к чему приводил излишний интерес со стороны представителей противоположного пола. После близкого знакомства с парнями, девушки, обычно, плакали, не испытывая ничего, кроме боли и опустошения. Когда я перебралась из приюта в комнату в жилом блоке и начала работать, то отметила для себя, что ничего не изменилось. Парни вели себя по-прежнему.       Впрочем, родилась я не в приюте. Первые десять лет моей жизни у меня была настоящая семья — если, конечно, можно считать таковой мать-одиночку, воспитывавшую дочь и едва сводившую концы с концами. Но, несмотря на бедность, эти годы были для меня, по-настоящему, счастливыми. Может быть, я, как и многие люди, всего лишь идеализирую своё детство, но мне кажется, что мама, действительно, любила меня. Несмотря на тяжёлую работу, она всегда находила время для того, чтобы поговорить со мной. А ещё она дала мне имя.       Ниалия. Это имя непривычно звучало среди коротких отрывистых имён, которые давали детям на этой планете. Мелодичное и переливчатое — оно было родом с далёкого мира, откуда была родом и мама. В том мире над головой был не свод подземной галереи и лампы белого света, а настоящее голубое небо и яркое солнце, не покрытое сверху асфальтом бетонное перекрытие, а настоящая земля, покрытая зелёной травой, и, наконец, настоящая еда, а не безвкусные сублимированные продукты. С тех пор, как мама впервые рассказала мне о своей родине, я загорелась мечтой, когда-нибудь, там побывать. Ну, или не обязательно именно там, а просто на какой-нибудь планете с естественной биосферой.       Эти мечты, разумеется, не укрылись от мамы, и она стала дарить мне открытки с пейзажами: полями, лугами, горами и озёрами. Я бережно хранила эти маленькие напечатанные на бумаге цветные картинки, которые так неуместно смотрелись в моём сером и безжизненном мире. А ещё мама иногда дарила мне деньги. Пусть и совсем немного, но каждая из маленьких монеток приближала меня к исполнению мечты, так что я опускала их в копилку — простой металлический ящик с защёлкой и прорезью в крышке. Эту копилку я продолжала наполнять и после того, как попала в приют, и, даже, после того, как покинула его. Со временем там набралась приличная сумма, которой, возможно, даже хватило бы на то, чтобы один раз поесть в какой-нибудь дешёвой забегаловке на верхних уровнях, если, конечно, мне бы каким-то образом удалось туда попасть. Конечно, билет на космический корабль стоил столько, что я не заработала бы не него и за всю жизнь. Не говоря уже о том, что, даже, если бы, каким-то чудом, я всё же попала на другую планету, то, вряд ли, нашла бы там работу, ведь я была, всего лишь, простой уборщицей, которая ничего другого не умела.       Мама умерла, когда мне было десять лет. Видимо, сказались вредные условия работы. На Нартании все работы были вредными, так что редко кто из её жителей доживал даже до пятидесяти лет. После смерти мамы меня отправили в приют. Первое время я плакала, как, наверное, плакал бы любой ребёнок, лишившийся материнской заботы и оказавшийся в холодной и негостеприимной атмосфере безразличного к нему учреждения. Кроме того, практически сразу я стала предметом насмешек со стороны других детей. Смеялись над моими домашними привычками, наивными и несбыточными мечтами и, конечно же, над моим странным и необычным именем. Большинство обидных прозвищ, которые дали мне в приюте, так или иначе, были связаны именно с ним.       Впрочем, нельзя сказать, что меня так уж сильно обижали. Возможно, это было связано с тем, что я всегда отличалась сдержанным, если не сказать кротким, характером. Я никогда не пыталась огрызаться в ответ на оскорбления и не лезла в драку, чтобы отстоять своё достоинство. Впрочем, нельзя сказать, что у меня совсем его не было. Наверное, эту черту моего характера нельзя назвать достоинством в том смысле, которое, обычно, вкладывают в это слово, но подобрать более точного определения для неё я не могу. В любом случае, я всегда старалась переносить случившиеся со мной неприятности стоически и без ненужных истерик. Если в столовой у меня отбирали еду старшие, я не бежала к воспитателям и не пыталась жаловаться, прекрасно зная, что это, всё равно, не поможет, а лишь сделает моё положение только хуже. В таких случаях я, просто, весь день ходила голодная. Точно также я вела себя и в случае с оскорблениями и даже тычками, которые мне приходилось чувствовать на себе с завидной регулярностью. Если я понимала, что от меня не отстанут, то просто садилась на пол и сидела, прикрыв голову руками. Как ни странно, но такое поведение принесло свои плоды, и через некоторое время меня перестали задирать. Во всяком случае, теперь меня обижали не чаще, чем других.       Старшие мальчики в приюте нередко пользовались девочками — в самом прямом и неприличном смысле этого слова. Со временем я, с удивлением, стала замечать, что некоторые из этих девушек, потом, приходили ко мне, чтобы выговориться и получить поддержку. В отличие от подруг, я не осуждала их и не насмехалась над ними, а просто говорила простые и, наверное, в чём-то даже наивные слова утешения. Но, судя по всему, именно это было им в тот момент нужно. Сама же я никогда не становилась объектом мужского внимания, чему, несомненно, способствовала моя некрасивая, если не сказать отталкивающая, внешность.       Когда мне исполнилось пятнадцать лет, меня, вместе с другими детьми моего возраста, начали готовить к будущей работе. Большинству предстояло отправиться работать на шахты, но я была слишком слабой для этого. Недостаток физической силы и слабое здоровье я, скорее всего, унаследовала от мамы, также, как и мою нескладную и очень худощавую фигуру. Я сильно утомлялась даже на уроках физкультуры, не говоря уже о спортивных мероприятиях или тяжёлой работе. В конце концов, именно это и решило мою судьбу. Для девушки из приюта, неспособной работать на шахте, было лишь одно место работы — комбинат коммунального обслуживания. Так, в шестнадцать лет я переехала из комнаты в приюте, где в ряд стояло несколько десятков кроватей, в крошечную комнату в жилом блоке, в которой таких кроватей было всего две.       Одну из них теперь занимала я, а вторую крупная и рослая девушка по имени Анда. Она была старше меня на два года и работала на шахте, хотя и не прямо в забое, куда женщин отправляли нечасто. Как ни странно, но Анда не испытывала презрения по отношению ко мне и, в конечном итоге, мы даже почти подружились. Её насмешки ограничивались шутками про моё имя, к которым я за годы, проведённые в приюте, уже настолько успела привыкнуть, что даже не считала их чем-то обидным. Впрочем, иногда Анда, всё ещё в шутку, намекала на то, что мне пора бы завести себе парня, но, скорее всего, это было просто оригинальным способом меня подбодрить. То, что я не была интересна мужчинам, я поняла уже давно и не считала это такой уж большой проблемой.       Вместе с Андой мы прожили, без малого, целый год, но каждый его день был похож на предыдущий. С утра я шла на работу в пункт коммунального обслуживания, к которому была прикреплена, получала там свой моющий пылесос, а вечером возвращалась туда и сдавала его обратно. Вот и сейчас я, как обычно, направлялась в сторону здания, в котором разместился тот самый пункт, занимавший всего две комнаты, одна из которых была складом, где хранился рабочий инвентарь.       По графику завтра у меня должен был быть единственный за всю неделю выходной, но я была уверена, что, когда приду сдавать смену, то вновь услышу от единственного в нашей маленькой конторе начальника, вся работа которого заключалась в том, чтобы следить за каморкой, где хранились пылесосы и чистящие средства, и закрывать её на ночь, а также распределять наряды на работу, что он мной недоволен и что в выходной день я должна буду выйти работать в штрафную смену. Подобные слова мне приходилось слышать почти каждую неделю и, честно говоря, они были даже, в чём-то, заслуженными. На самом деле, я была весьма посредственной, если не сказать плохой, работницей. Из-за своей врождённой слабости я быстро уставала, медленно ходила и не слишком хорошо выполняла свои обязанности. Иногда я могла не успеть за один день пройти по всем назначенным мне местам, и тогда работа переносилась на следующий день, что, естественно, в конечном итоге, съедало мой выходной.       И, надо сказать, что с каждым днём я работала всё хуже. Последнее время в конце рабочего дня мои ноги болели так, что я, иногда, прекращала работу, просто садилась на дорогу и некоторое время сидела, не в силах подняться. Да и одними ногами дело не ограничивалось. Уже после пары часов работы у меня начинали болеть руки, так что я просто не могла долго держать в руках шланг, а уж, когда начинал заедать насос, попытки снова его запустить превращались для меня в настоящую пытку. Иногда я задумывалась о том, что же будет дальше, и открывавшиеся передо мной в такие моменты перспективы выглядели отнюдь не радужными.       Как я и предполагала, в этот раз всё произошло именно так, как и следовало ожидать. Получив нагоняй и выслушав распоряжение завтра с утра прибыть на работу, я убрала свой инвентарь в каморку и расписалась за него в электронном журнале на рабочем планшете начальника, также поставив подпись под уведомлением о выходе на штрафную смену. Как и бесчисленное количество раз до этого, я не стала спорить. В конце концов, в этом не было никакого смысла, а, раз так, то какой смысл унижаться, пытаясь изменить то, что тебе изменить не дано?       Покинув кабинет начальника, я не спеша выбралась обратно на улицу. На самом деле, я очень хотела поскорее оказаться как можно дальше отсюда, но, к сожалению, ослабевшее за время работы тело не спешило удовлетворять мои желания. Ноги всё ещё болели, но, зато, больше не нужно было тащить за собой треклятый пылесос. В каком-то смысле, в этот момент я ощущала своеобразное чувство свободы. Оно появлялось у меня практически каждый раз после того, как я заканчивала рабочую смену. Первые пару часов после окончания работы оно было особенно сильным — иногда настолько, что я даже на какое-то время напрочь забывала о том, что на следующее утро мне вновь предстоит идти на работу. В такие минуты мне казалось, что этот вечер продлится вечно и теперь я могу, как следует, отдохнуть. Впрочем, обычно, уже совсем скоро ко мне возвращалось адекватное восприятие реальности.       В этот раз, однако, моя эйфория продлилась неожиданно долго. Если честно, то я сама до сих пор не знаю, чем было вызвано моё тогдашнее необычное состояние, но, возможно, именно с него начались события, кардинально изменившие мою жизнь. В какой-то момент мне показалось, что слабость и боль в ногах, если не улетучились, то, словно бы, отошли на второй план, и я решила, что могу позволить себе немного прогуляться. На первый взгляд, эта затея могла показаться странной, поскольку гулять в том районе, где я жила и работала, было совершенно негде. К тому же, воздух в помещениях и на улице, по сути, ничем не отличался друг от друга. Однако, сейчас, у планируемой мною прогулки была вполне конкретная цель.       Как нетрудно догадаться, на нижних уровнях с развлечениями было трудно. Пожалуй, единственным местом, которое с натяжкой можно было отнести к увеселительным заведениям, была небольшая забегаловка, располагавшаяся, как-раз, неподалёку от того места, где я сейчас находилась. Правда, чтобы туда попасть, нужно было двигаться в противоположном направлении от дома, но в этом то и был весь смысл моей затеи. Дело в том, что та самая забегаловка разместилась совсем рядом с лифтовыми шахтами, по которым каждый день спускались на работу шахтёры, а, вместе с ними, и моя единственная подруга. Впрочем, подруга ли? В тот момент мне, действительно, так казалось, но, на самом деле, не думаю, что нас связывало нечто большее, чем просто приятельские отношения. Хотя, возможно, даже такая характеристика была излишне оптимистичной.       В любом случае, завтра у Анды, как и у меня, должен был быть выходной, и я была уверена, что, в отличие от меня, она точно проведёт его дома. Также я была уверена, что сегодня после своей рабочей смены, которая, по моим подсчётам, закончилась около часа назад, Анда пойдёт в ту самую забегаловку, где купит себе кружку того, что здесь именовалось пивом, а, по сути, было таким же размороженным пищевым концентратом, как и вся остальная еда. Учитывая, с какой скоростью я передвигалась пешком после того, как провела целый день на ногах, у меня были все шансы добраться до питейного заведения как раз в тот момент, когда Анда закончит расслабляться и выйдет на улицу. В тот момент я не очень понимала, зачем и почему мне, вдруг, захотелось встретить её и проделать путь до дома вместе с ней, а также почему я, внезапно, вознамерилась осуществить это желание. Впрочем, сначала, мне нужно было проделать путь до забегаловки, так что я решила не терять ни минуты, а приступить к этому незамедлительно.       Путь до места назначения занял примерно столько времени, сколько я изначально и планировала. Более того, когда я свернула за угол и перед моими глазами замаячили неоновые огни вывески, сообщающей всем проходящим мимо о том, что за расположенной под ней дверью находится, ни много ни мало, целый бар, то отчётливо различила среди выходивших из него людей силуэт Анды. Похоже, сегодня мне везло, и я успела прийти как раз вовремя. Поняв, что могу упустить свою подругу, я громко окликнула её и принялась, для верности, размахивать руками, поднять которые после того, как я целый день держала ими шланг от пылесоса, было не самой простой задачей. Однако, мои усилия полностью окупились, и Анда, наконец, заметила меня.       Вместе с ней в мою сторону обернулись и ещё несколько человек, но сама она уже вовсю бежала ко мне. Честно говоря, я всегда удивлялась, откуда у неё после рабочего дня оставались силы, а ведь, иногда, Анда даже умудрялась ходить в клуб, располагавшийся на уровень выше, где танцевала и, иногда, общалась с парнями — в основном такими же шахтёрами, как и она сама. Несколько раз она звала туда и меня, но я неизменно отказывалась. В конце концов, что мне было там делать? Танцевать я совершенно не умела и, к тому же, была уверена, что ни один парень никогда не обратит на меня внимания. Впрочем, если бы даже такое и случилось, то не уверена, что наше общение было бы приятным. Услышав мой отказ, Анда, обычно, смеялась и шутливо-возмущённым тоном говорила, что, видимо, парня, достойного меня, пока ещё не нашлось, всякий раз заверяя, что обязательно присмотрит мне кого-нибудь. Возможно, таким образом она хотела меня подбодрить, и, надо сказать, что, несмотря на всю несерьёзность этих слов, мне, пожалуй, было приятно их слышать.       Вот и сейчас Анда буквально подлетела ко мне, хлопнула по плечу и поприветствовала всё тем же насмешливым тоном:       — Хей, «ни А, ни Ли»! Каким пылесосом тебя сюда затянуло?       Привычка коверкать моё имя появилась у Анды практически сразу же после того, как она его узнала. А вот над моей профессией, если, конечно, её можно было так назвать, она смеялась нечасто, видимо, не желая меня обидеть. Но сейчас Анда была в хорошем настроении и, к тому же, немало удивлена мои появлением, так что её шутки были вполне объяснимы.       — Привет, Анди, — устало улыбнулась я, поскольку сил выражать столь же бурную радость, как она, у меня не было, и честно призналась. — Сама не знаю. Вроде, в одной комнате живём, а уже месяц толком не разговаривали. Вот и подумала…       — Так завтра же выходной… — перебила меня Анда, но тут же остановилась и, на секунду задумавшись, спросила, таким тоном, как будто уже знала ответ. — Что, этот козёл опять поставил тебе штрафную смену?       Я не нашлась что на это ответить и только едва заметно кивнула.       — Ни, — на этот раз Анда сократила моё имя до первого слога, — какой это по счёту месяц без выходных? Второй? Или уже третий? Слушай, может мне с ним поговорить?       Последние слова она произнесла уже серьёзно и с некоторой долей угрозы, сделав ударение на слове «мне». И, надо сказать, эта угроза не была пустым сотрясанием воздуха. Анда пользовалась определённым влиянием среди шахтёров, позволявшим ей иногда даже доставать дефицитные продукты, которыми она всегда делилась со мной. Пару раз я спрашивала у неё, где же она их достала, а Анда, в ответ, многозначительно заламывала бровь и важным тоном произносила: «У меня такие связи…» В общем, я склонна была думать, что соседка по комнате, действительно, могла бы, по крайней мере, попробовать устроить моему начальнику весёлую жизнь, ведь, в конце концов, он был обыкновенной мелкой сошкой, стоявшей ненамного выше нас — простых работников.       Естественно, я не могла позволить себе принять от неё такую помощь, так что, как и можно было ожидать, ответила:       — Не надо, Анди. Будет только хуже.       После моих слов она повернулась ко мне и резко произнесла:       — Ты снова это сказала!       — Что сказала? — Не поняла я.       — Это твоё «будет только хуже», — пояснила Анда. — Знаешь, иногда мне кажется, что ты готова смириться вообще со всем, что с тобой происходит. Посмотри на себя, ты же почти прозрачная от этой чёртовой работы без выходных!       Я вздохнула, опустив плечи и признавая её правоту.       — Ты же знаешь, что я не могу ничего изменить. Никто не может.       Вместо ответа Анда приобняла меня за плечи, как иногда делала в те минуты, когда мне было особенно тяжело, и мои переживания, всё же, выплёскивались наружу, мягко развернула в обратную сторону и мы с ней двинулись вдоль улицы в сторону жилого блока, где была наша с ней комната. Какое-то время мы шли молча, и я заметила, что, постепенно, освещение становилось всё менее ярким — лампы дневного света приглушались, готовясь к ночному затемнению. Видимо, от Анды это тоже не укрылось, поскольку мы обе практически одновременно ускорили шаг, не желая нарваться на патруль и провести ночь в полицейском участке за нахождение на улице в ночное время без специального разрешения. Естественно, что смена дня и ночи на Нартании была, всего лишь, условностью, главной целью которой, как по мне, являлась банальная экономия электроэнергии.       В этот момент Анда, внезапно, снова заговорила.       — Знаешь, — произнесла она задумчиво и немного тише, чем обычно. — А, ведь, кое-кто мог бы всё изменить. Не все живут так, как мы. Наверху всё иначе. Ребята говорят, у них там даже есть зелень — трава, деревья — в общем, всё то, что красуется на картинках, которыми ты завесила все стены в нашей комнате!       — Только свою, Анди! — запротестовала я.       — Ладно-ладно, — фыркнула она, примирительно подняв руки, — только одну стену. Кстати, любопытно было бы посмотреть, как они там сейчас носятся по этой своей траве, словно напуганные кролики.       Я вопросительно посмотрела на неё, совершенно не понимая, о чём она говорит.       — Ты что не слышала? — Анда от удивления округлила глаза.       Казалось, ей было совершенно непонятно, как я могла не знать о чём-то таком, что, судя по всему, все, в последнее время, только и обсуждали. Но то, что было странным для неё, было совершенно естественно для меня. Кроме неё, я практически ни с кем не общалась, проводя большую часть своего времени на работе, а в промежутках между рабочими сменами пыталась хоть как-то выспаться и отдохнуть. Неудивительно, что я была не в курсе последних новостей.       Так и не дождавшись от меня ответа на свой вопрос, Анда, видимо, решила сама ввести меня в курс дела:       — Имперский линейный крейсер! Только представь, целый имперский крейсер вчера прибыл в нашу систему и, сейчас, висит прямиком на орбите. Ума не приложу, что Империи, вообще, могло здесь понадобиться.       — По-моему, ты слишком много выпила, Анди… — с необычной для меня уверенностью произнесла я и недоверчиво покачала головой.       И, надо сказать, я имела все основания для подобной реакции. Рассказанное Андой было просто невероятным. И, чтобы это понять, стоит немного рассказать о том, что происходило в мире за пределами того куска камня, на котором я провела свою недолгую жизнь.       Вот уже не одну сотню лет во всём Обитаемом космосе, также, иногда, называемом Ойкуменой, доминировало одно единственное государство — Антерранская империя. Когда-то она была лишь одной из многих стран, входивших в Содружество миров, но, затем, серьёзно укрепила своё влияние. После серии завоевательных войн Империя покорила всех своих соседей и заставила их вступить в союз, получивший название Антерранской Гегемонии. Думаю, не нужно объяснять смысл этого названия. В какой-то момент несколько наиболее сильных в военном отношении государств попытались остановить экспансию Империи, однако, потерпели неудачу, и власть Гегемонии распространилась практически на всю Ойкумену, за исключением, разве что, совсем уж отдалённых регионов, до которых Империи, просто, не было никакого дела.       Естественно, что Республика Анкелион, в состав которой входила моя родная планета, формально, тоже считалась членом Гегемонии. А попробовала бы она им не быть. Флот Антерранской империи очень быстро и доходчиво объяснял всем несогласным, кого в этом мире нужно слушаться. Этот флот был ядром военной мощи Гегемонии, с которым не могла соперничать ни одна другая военная сила во всём Обитаемом космосе. Прочим государствам, входившим в её состав, конечно, разрешалось иметь собственный флот, однако, ни один из них не шёл ни в какое сравнение с имперским, так что, с тех пор, как пару столетий назад несколько таких государств подняли восстание против Империи и потерпели сокрушительное поражение, желающих бросить ей вызов больше не находилось.       Имперский флот состоял из множества боевых кораблей и имел военные базы во многих уголках Ойкумены. Эти корабли строились на судостроительных верфях по всему Обитаемому космосу, что позволяло Империи обеспечивать постоянное военное присутствие в любом его регионе. Но главной ударной силой имперского флота по праву считались звёздные крейсера. Своими размерами они превосходили все прочие корабли, но, что самое главное, несли на своём борту достаточно вооружения, чтобы в одиночку противостоять целому флоту. Кроме того, благодаря мощным сверхсветовым двигателям, имперские крейсера были способны быстро перемещаться на огромные расстояния, без необходимости перезаряжать подпространственные генераторы или использовать стационарные тоннельные станции. Собственно, своё название они получили именно за способность действовать без поддержки остального флота и вдалеке от баз снабжения.       Впрочем, несмотря на это, звёздный крейсер нечасто можно было увидеть за пределами имперских границ. И уж, тем более, такому кораблю совершенно нечего было делать в нашем захолустье. К тому же, если я не ослышалась, то Анда упомянула, что Нартанию посетил, ни много ни мало, линейный крейсер. Имперские крейсера имели свою классификацию и среди них присутствовали как лёгкие, которых, по понятным причинам, было больше всего, так и тяжёлые, но самыми крупными и совершенными боевыми кораблями являлись линейные крейсера. Каждый из них мог одним залпом опустошить целую планету и, судя по тому, что я слышала, даже у Империи их имелось всего несколько десятков.       Таким образом, если Анда сказала правду, то прибытие такого корабля на нашу планету, действительно, было исключительным событием — возможно, самым значительным, за всё то время, что на ней жили люди, а ещё объясняло, почему мою соседку по комнате так удивило, что я до сих пор ничего про это не слышала.       — Ну ты даёшь, НиЛи! Сейчас, все только об этом и говорят. Ты так скоро совсем одичаешь со своим пылесосом… — на этих словах Анда, словно, осеклась, видимо, посчитав, что они могут меня обидеть, после чего продолжила уже более задумчивым тоном. — А наверху-то, похоже, всерьёз напряглись. Патрули усилили на всех уровнях, даже в нашей дыре. Странно, кстати, что ты днём на них не наткнулась.       На самом деле, то, что я не заметила никаких изменений, вовсе не было странным. Во время работы я не слишком-то глазела по сторонам. И дело тут не только в том, что мне некогда от неё отвлекаться. Просто, меня, вообще, не слишком интересовала окружающая действительность. В конце концов, она была серой и однообразной — такой же, как и то, чем я, обычно, весь день занималась. Чтобы хоть как-то отвлечься от всего этого, я всегда брала с собой на смену небольшой аудиопроигрыватель с наушниками и слушала музыку. Моей работе это никак не мешало, а, пожалуй, даже, наоборот, помогало, отвлекая меня от постоянно наваливавшейся усталости. В то же время, благодаря музыке я могла, в каком-то смысле, отгородиться от остальных людей и не замечать их равнодушия, а, подчас, и откровенного презрения по отношению ко мне.       Надо сказать, что мои музыкальные вкусы существенно отличались от принятых на нижних уровнях. В то время, как большинству обитавших здесь людей нравились простые и непритязательные песни, зачастую представлявшие из себя один единственный куплет, наложенный на какую-нибудь ритмичную мелодию, я отдавала предпочтение произведениям, в которых слов не было вообще. Однажды, их случайно услышала Анда, после чего с глубокомысленным видом заявила, что это называется «классическая музыка», и что на некоторых планетах она очень популярна, причём, в основном, среди богатых и высокопоставленных людей. Кто знает, может быть, так оно и было, но здесь — на Нартании, найти такие записи было непросто. Когда мне удавалось заполучить в свою коллекцию какую-нибудь новую композицию, я могла слушать её несколько дней подряд, пока не запоминала, буквально, каждую ноту. Мне всегда казалось, что, несмотря на отсутствие слов, в этой музыке заключён какой-то смысл, и, временами, я даже, вроде бы, начинала его понимать.       Тем временем, Анда продолжала рассуждать о последних событиях:       — Представляешь, они даже переходы между уровнями перекрыли! Не припомню, чтобы такое, вообще, когда-нибудь было. Наверное, не хотят, чтобы такие, как мы, попались на глаза кому-нибудь из имперцев, или, чего доброго, их капитану. Он ведь, наверняка, спустится на планету. Вроде как, по этикету так положено. А тут мы — такие.       — Интересно, какой он… — в этот момент вырвалось у меня.       — Корабль? — задала Анда вопрос, судя по всему, казавшийся ей риторическим, после чего принялась сама же на него отвечать. — Не знаю. Я их никогда не видела. Даже грузовые баржи, а не то, что целый крейсер. Хотя, один парень, с которым я работаю, знает другого парня, который когда-то был знаком с девушкой с верхних уровней… В общем, таким вот образом у него почти что в родственниках числится целый оператор со станции слежения. Так вот, этот парень, помнится, говорил…       — Сколько ему лет… — снова озвучила свои мысли я, проигнорировав шутку Анды про степень родства парня-шахтёра с оператором станции слежения за космическим пространством.       — Кому? — непонимающе переспросила меня Анда, до этого момента уверенная, что меня интересовал сам корабль.       — Их капитану, — всё также задумчиво, как и до этого, ответила я.       Честно сказать, я сама не знала, откуда в моей голове появились такие мысли. Почему-то, мне стало интересно, какой он — человек, обладающий такой властью. Командир линейного крейсера Антерранской империи, несомненно, являлся одним из самых могущественных людей во всей Ойкумене. В его руках была сила, способная в один миг превратить целую планету в пылающий ад или в одиночку сокрушить флот практически любого государства. Находясь на нижних уровнях захолустной планеты, казалось, невозможно было даже представить, как такой человек выглядит и уж, тем более, о чём он думает.       — Ну у тебя и запросы, подруга! — На этот раз Анда была даже не удивлена, а, по-настоящему, поражена — настолько, что даже оставила привычную иронию насчёт моего имени. Впрочем, способность иронизировать очень быстро к ней вернулась. — Кажется, теперь я понимаю, почему ты, до сих пор, никого себе не нашла. Но, в любом случае, каким бы он ни был, ты, скорее, сама отправишься на своём пылесосе в космос, чем встретишься с ним.       Последняя шутка Анды, окончательно, вернула меня к реальности, и я, с невесть откуда взявшейся злостью в голосе, ответила:       — Это ведро на колёсах точно никуда не полетит.       В тот момент, я, совершенно определённо, ненавидела этот злосчастный пылесос, ставший символом всей моей никчёмной жизни.       Услышав мои слова, Анда, видимо, приняла мою обиду на свой счёт и тут же остановилась, повернулась к мне и, неожиданно, взяла меня руками за плечи. Ещё более неожиданным было то, что, следом за этим, Анда извинилась:       — Прости.       В этот момент, обида, даже, если бы она у меня и была, тут же меня покинула, сменившись искренним удивлением. Мне всегда казалось, что Анда была совершенно неспособна просить у кого-то прощения. И уж, тем более, у меня.       Впрочем, увидев, что выражение моего лица изменилось, она тут же пришла в своё обычное состояние и привычным для неё жизнерадостным тоном произнесла:       — Знаешь, а ведь всё не так уж плохо. Подумай о том, что мы тоже избавлены от необходимости видеть самодовольные рожи всех этих важных шишек с верхних уровней. Так что, и в нашей жизни есть что-то хорошее. Осталось, лишь, это «что-то» найти.       — Уж это то у меня хорошо получается… — в ответ пробормотала я.       Между тем, про себя я подумала, что ей легко говорить. При ней были и отменное по нашим меркам здоровье, и неплохая фигура, и отличные волосы прекрасного рыжего цвета, а ещё глаза — зелёные, как у кошки, и, разумеется, бойкий характер, благодаря которому она быстро становилась «своим парнем» в любой компании. Я не уверена, что испытывала к ней зависть, хотя, наверное, всё-таки, немного завидовала.       Несмотря на то, что свои последние слова я произнесла довольно тихо, Анда, всё же, услышала их и уже даже открыла рот, собираясь мне что-то ответить, но в этот момент до меня, внезапно, донёсся совершенно другой голос.       — Смотрите, парни! Здесь дамы!       Этот голос определённо принадлежал мужчине. И, совершенно определённо, этот мужчина был пьян, причём, в отличие от Анды, пьян он был, действительно, сильно.       — Какие красотки! И что это вы тут делаете совсем одни? — тем временем произнёс ещё один голос, намного неприятнее первого, обладатель которого, судя по всему, пока ещё не настолько опьянел.       Обернувшись на голос, я увидела, что к нам приближалась компания из нескольких парней, одежда которых чем-то напоминала мне форму патрульных полицейских, но только другого цвета и без обычных для стражей порядка поясов с металлическими дубинками.       Впрочем, пока я рассматривала их одежду, Анда уже сориентировалась в обстановке и резко ответила:       — Дамы идут домой спать.       Одновременно с этими словами, подруга схватила меня за руку и с силой сжала мою ладонь. Я почувствовала, как она тянет меня за собой дальше по улице, судя по всему, не давая направлявшимся к нам парням сократить дистанцию.       — Как же так? — снова поинтересовался обладатель неприятного голоса, судя по всему, бывший у них главным. — В такую прекрасную погоду, и домой?       — Нам не нравится эта погода, — ещё более резко, чем до этого, ответила Анда, ускоряя шаг и увлекая меня за собой.       — А как же мы? — Не желал отступать парень с неприятным голосом. — Мы вам тоже не нравимся?       В этот момент он, похоже, разгадал намерения Анды, так что парни тоже ускорились и начали стремительно приближаться к нам. Их заводила, при этом, продолжал вести с нами импровизированный диалог:       — А вот вы нам приглянулись. Даже очень. Не хотите развлечься? Выпить?       Теперь они были уже совсем рядом с нами, так что я смогла отчётливо разглядеть на лице главаря развязную ухмылку. Понимая, к чему всё идёт, Анда отпустила мою руку и предприняла последнюю попытку разойтись по-хорошему.       — По-моему, вам, на сегодня, уже достаточно выпивки!       — Ой, какие мы умные, — теперь в голосе парня уже отчётливо слышалась угроза. — Такая красавица, да ещё и такая бойкая! Похоже, нам сегодня несказанно повезло.       Когда я услышала эти слова, вся пьяная компания уже оказалась вплотную от нас, а руки одного их них тянулись к плечу Анды. Наблюдая за этим зрелищем, я совершенно не заметила, как кто-то схватил уже меня за руку и с силой потянул в сторону. Через мгновение я оказалась прижата к стене, и мне в лицо ударил сладковатый и неприятный запах концентрата: не пива, а чего-то другого — слаще и крепче. А потом я ощутила весь этот «букет» на своих губах. В голове промелькнули неприятные сцены, свидетелем которых я стала ещё в детском доме: заплаканные девичьи глаза и «пылающие» щёки. В этот момент внутри меня, словно, что-то щёлкнуло, и я, закричав, со всей силы оттолкнула уже начавшего жадно лапать меня парня. То ли от неожиданности, то ли от того, что у меня неизвестно откуда нашлись силы, он отшатнулся, потерял равновесие и упал на дорогу, приземлившись прямиком на задницу. Воспользовавшись этим, я принялась искать взглядом Анду и увидела, как она с размаху бьёт одного из парней кулаком прямо в лицо. Послышался хруст, а, следом, до меня донёсся болезненный крик, когда он, также, упал на дорогу, оставляя на её шершавом покрытии кровь, капавшую с его лица. Третий их приятель, судя по всему, оказался не самым смелым человеком, и, увидев, какая участь постигла двух его товарищей, отступил назад и примирительно поднял руки, показывая, что не хочет продолжать драку.       Мне казалось, что всё это происходило мучительно долго, хотя, на самом деле, заняло, от силы, секунд тридцать. В ушах у меня звенело, а в висках стучала кровь. Сквозь этот шум, как будто из-под воды, до меня донёсся крик Анды: «Ниали, пошли! Пошли, сейчас же!». В тот момент мне не пришло в голову ничего умнее мысли о том, что подруга, похоже, наконец-то, правильно произнесла моё имя, сократив лишь последнюю букву.       Когда я немного пришла в себя и начала оглядываться по сторонам, то поняла, что Анда тащила меня за руку, а я, буквально, плелась за ней на ватных ногах. Вскоре мы оказались у дверей жилого блока, в котором располагалась наша комната, что пришлось как нельзя кстати, поскольку практически в тот самый момент, когда мы уже заходили внутрь, освещение на улице окончательно переключилось в ночной режим.