Солнечные часы

      Никогда бы не подумала, что настанет момент, когда я буду с теплотой вспоминать нашу с Андой комнату в жилом блоке. Однако, такой момент настал. По сравнению с тюремной камерой, эта комната теперь казалась мне роскошными апартаментами. Да, может быть, наше жильё было не самым комфортным, но, по крайней мере, в нём была кровать. Даже целых две.       Собственно, с кровати всё и началось. Когда военная полиция ранним утром позвонила в нашу дверь, первой моей мыслью было: «Неужели уже утро?» Нет, я уже давно привыкла к нехватке сна, но в этот раз сон был каким-то уж слишком коротким. И, как оказалось, я не ошиблась. Когда меня разбудил резкий звук дверного звонка, то, поначалу, я приняла его за старый добрый будильник, который я вынуждена была слушать каждое утро. Однако, до времени моего обычного пробуждения оставалось ещё несколько часов.       Естественно, что первой с постели подскочила Анда, которая, в отличие от меня, сразу сообразила, что раздававшийся по всей комнате звук идёт вовсе не от будильника. Когда я только открыла глаза, она уже стояла у двери, причём, почти одетая. Каким-то образом, Анда успела меньше, чем за минуту, натянуть на себя комбинезон, и теперь ей оставалось лишь просунуть руки в рукава и застегнуть молнию. Наконец, она сделала и это, после чего коснулась рукой кнопки, рядом с дверью, и та с лязгом отъехала в сторону. Как ни странно, но именно сегодня старенький механизм не заклинило и дверь не пришлось открывать вручную.       В этот момент я уже окончательно проснулась и с непонимающим видом села на кровати, подтянув под себя колени и всматриваясь в дверной проём, желая узнать, кто же так настойчиво пытается попасть в нашу комнату. И ответ на мой вопрос был дан незамедлительно. Один за другим в комнату вошли люди, одетые в такую же форму, как и те, что накануне вечером столь настойчиво хотели с нами познакомиться. Только сейчас у нескольких из них в руках было оружие.       — Военная полиция! Лицом к стене! Быстро! Руки на стену, ноги шире! Шире развела, корова!       Буквально через несколько секунд Анда уже стояла у стены, рядом с дверью, опираясь не неё руками и раздвинув ноги в сторону, а один из полицейских продолжал покрикивать на неё, требуя развести ноги ещё шире и сопровождая свои слова ударами резиновой дубинки.       — А тебе, что, особое приглашение нужно? — услышала я недоумённый голос другого солдата, на этот раз обращённый уже ко мне.       Вопреки ожиданиям, после этих слов я не поспешила вскочить с кровати, а, наоборот, натянула одеяло поближе к подбородку и судорожно вцепилась в него руками. И тут же получила по этим рукам довольно ощутимый удар дубинкой. От боли мои пальцы тут же разжались, и кто-то из полицейских отшвырнул одеяло в сторону, оставив меня перед мужчинами в одной тоненькой ночнушке. В отличие от Анды, я всегда спала в одежде. Эта привычка появилась у меня ещё с приюта, где так спали все, и, с тех пор, я её так и не поменяла. Как выяснилось, теперь это мне здорово помогло.       Поскольку я так и не встала, то ещё одним ударом меня саму свалили на пол. Я попыталась подняться, опираясь на руки, но, после удара по ним, они так сильно болели, что сделать это было затруднительно. На глазах у меня выступили слёзы, и за промедление я получила ещё один удар. На этот раз, один из солдат толкнул меня носком ботинка в бок, сопроводив это насмешливым комментарием по поводу моей внешности:       — Вставай! Нечего строить из себя недотрогу. Тебе даже в таком виде можно за себя не бояться.       Надо признать, в его словах была доля правды, так что, в конце концов, я, всё-таки, поднялась на ноги и, подгоняемая тычками дубинок, принялась натягивать на себя комбинезон. Естественно, что я даже и не думала снимать с себя ночнушку, так что, после того, как я просунула руки в рукава и застегнула молнию, она продолжала неприятно топорщиться у меня под комбинезоном.       После того, как я закончила одеваться, тычки не прекратились, только теперь ими меня подталкивали к выходу из комнаты, не разрешив взять ничего из своих вещей. Проходя через дверь, я увидела, что у Анды на губах была кровь. Видимо, про неё полицейские тоже не забывали, причём, ей явно досталось сильнее, чем мне.       Выйдя из комнаты, мы с Андой обнаружили в коридоре того, кто, судя по всему был старшим в этой полицейской команде. На нём была форма со светлым поясным ремнём и фуражкой с высокой тульей. Судя по тому, что он брезгливо морщился, глядя на стены нашего жилого блока, ему чаще приходилось проводить время на верхних уровнях, а не здесь.       — В чём нас обвиняют?! — Попыталась выяснить у него Анда, однако, тут же получила ощутимый удар пониже спины и резкий окрик одного из солдат.       — Не смей обращаться к офицеру, когда тебя не спрашивают! Ничего, мы такое отребье, как ты, быстро научим хорошим манерам.       Так и не узнав причины нашего задержания, мы оказались в припаркованной у дверей нашего жилого блока машине с кузовом без окон, в который нас, собственно, и загнали. Дверь закрылась, и путь до тюрьмы мы проделали в полной неизвестности.       Где именно находилась тюрьма, мы так и не узнали. Впрочем, судя по тому, что ехали мы достаточно долго и машина иногда подолгу останавливалась, Анда сделала вывод, что, скорее всего, нас везут на верхние уровни. В пользу этой версии также говорило то, что, во время остановок, отчётливо слышался характерный лязг лифтовой кабины и появлялось ощущение, что мы движемся куда-то вверх.       Помимо догадок относительно конечной точки нашего путешествия, мы с Андой также попытались понять, за что же нас, всё-таки, арестовали. Она была практически уверена, что причина именно во вчерашнем инциденте. И, как выяснилось позже, эта догадка оказалась верной.       Как только мы оказались в тюрьме, нас тут же заставили раздеться. Правда, нужно признать, что в этот момент мужчин рядом с нами не было, а все приказы нам отдавала крупная женщина в полицейской форме с некрасивым лицом. Возможно, именно из-за её внешности она, если не прониклась ко мне сочувствием, то, по крайней мере, не испытывала ко мне ненависти или презрения, чего нельзя было сказать о её отношении к Анде, на которую она всё время покрикивала. Подруга, надо сказать, сдерживалась и больше не пыталась показывать свой характер. Единственное, что она позволила себе, так это поинтересоваться, дадут ли нам помыться. Этот вопрос она задала после того, как, после личного досмотра, нам вернули обратно нашу одежду. В ответ на это женщина-надзиратель ухмыльнулась и ответила, что «моется только тот, кому лень чесаться», после чего пояснила, что душ в тюрьме только один раз в неделю.       Когда мы снова оделись, нас отвели в камеру, которая представляла из себя бетонный мешок, размером меньше половины нашей с Андой комнаты, с одной единственной лампой на потолке и полным отсутствием какой-либо мебели. Видимо, предполагалось, что мы будем спать прямо на грязном полу, причём, никакого матраса или, хотя бы, просто куска ткани, нам так и не дали. Впрочем, выяснилось, что в камере присутствовал туалет, если, конечно, так можно было назвать небольшое углубление со сливным отверстием, проделанное прямо в полу, над которым был установлен один единственный кран с холодной водой.       Судя по нашим подсчётам, в этой камере мы провели больше суток, так что, волей-неволей, нам пришлось, в конце концов, опуститься на пол, чтобы отдохнуть. За это время каждую из нас по одному разу вызывали на допрос. Первой была Анда, вернувшаяся с горящими от злости глазами и разбитым в кровь лицом. Следующей была моя очередь и, честно говоря, я уже настроилась на то, что меня, видимо, тоже будут бить. Меня вывели из камеры до того, как я успела переброситься хоть парой слов с Андой, так что я не смогла спросить у неё, чего же мне ждать.       В небольшом кабинете, куда меня привели, уже стояли двое солдат с дубинками, а за столом сидел молодой офицер в чистой опрятной форме, напомнивший мне того, кто руководил нашим арестом. Он не предложил мне сесть, так и оставив меня стоять на ногах, хотя свободный стул напротив него имелся.       — Ты знаешь, за что ты здесь? — Холодно поинтересовался он, сразу же после того, как я приблизилась к столу.       — Нет, — ответила я, покачала головой и добавила — Я ничего не сделала...       — Все вы так говорите, — подал голос один из присутствовавших в кабинете солдат. — Впрочем, чего ещё ждать от мусора с нижних уровней.       В это время офицер налил себе из графина стакан воды и выпил, а, после того, как его подчинённый закончил свою фразу, снова задал мне вопрос.       — Тебя обвиняют в нападении на солдат планетарного гарнизона. Это правда?       Теперь всё встало на свои места. Выходит, те парни, что так настойчиво пытались с нами познакомиться, были не полицейскими, а военными, служившими в Силах Обороны Республики Анкелион, как назывались в нашем государстве армия и флот. И это объясняло то, почему нас так быстро задержали. Непонятно было, только, что они забыли на нижних уровнях, что я и попыталась донести до офицера.       — Мы не знали, кто они…       — Ну, конечно, не знали! — Снова вклинился в разговор один из солдат. — Парни были в патруле, между прочим. Таких, как ты, защищали. Хотя, какой благодарности можно ждать от этого отребья.       — Ладно, достаточно, — махнул рукой офицер. — Уведите.       Пытаться что-либо доказывать, в моём положении, судя по всему, было совершенно бесполезно, так что я просто вышла из кабинета, подгоняемая тычками в спину и совсем скоро вернулась в свою камеру.       Опустившись на пол я, сама не знаю почему, спросила у Анды, за что её избили, на что она лишь со злостью пробормотала:       — Защитнички, мать их.       Как ни странно, но только сейчас ко мне начало, в полной мере, приходить осознание всего произошедшего. Когда меня сталкивали с кровати и заставляли одеваться, в моей голове был только страх. Я, словно бы, оцепенела, и к каким-либо действиям меня вынуждали только болезненные тычки и удары. Когда я уже покидала комнату, то, почему-то, думала, в первую очередь о том, что, похоже, сегодня мне, всё-таки, не нужно будет идти на работу. Эта мысль не приносила никакого облегчения, но, по крайней мере, отвлекала.       Пока нас везли на машине, я пребывала в состоянии странного безразличия, которое начало сменяться страхом, лишь, когда мы с Андой оказались в камере. Но, по-настоящему, эта перемена произошла со мной именно тогда, когда меня втолкнули обратно в камеру после допроса.       Страх, охвативший меня, был совсем не таким, как вчера вечером. Он был, скорее, похож на то, что я испытывала в детстве, когда впервые оказалась в приюте. Это был страх перед неизвестностью. Хотя, в моём случае, таким уж неопределённым моё будущее вовсе не было. С большой долей вероятности можно было утверждать, что я, в итоге, окажусь либо в петле, либо на каторжных работах, и на вопрос о том, что из этого хуже, не было однозначного ответа. С преступниками на Нартании не церемонились, особенно, если эти преступники были с нижних уровней. Полиция поддерживала порядок жёсткой рукой, безо всякой жалости карая нарушителей закона. И, зачастую, ещё и без разбора.       Жизнь здесь была тяжёлой и власти не собирались тратить скудные ресурсы на тех, кто не приносил пользу, а, напротив, создавал проблемы. И, на самом деле, это касалось не только правонарушителей. Как-то я слышала от Анды об одном шахтёре, получившем травму в забое по вине начальства, которое этой самой вины, разумеется, не признало. В конечном итоге, в случившемся обвинили самого работника, а, так как он больше вообще не мог работать и о нём некому было позаботиться, его отправили жить в дом для инвалидов, где он практически сразу умер. Помнится, Анда тогда в сердцах сказала, что его просто бросили лежать на кровати в комнате, даже не пытаясь как-либо ухаживать. Несколько раз она со своими приятелями ходила к нему, чтобы принести продуктов или как-то помочь, но, в конце концов, охрана просто выставила их за дверь.       В этот момент я вспомнила о об одном парне, работавшем вместе со мной. Он был единственным уборщиком-мужчиной, из всех, кого я знала — замкнутым, тихим и немного странным, но, в то же время, очень добрым. Несколько раз он довольно неуклюже порывался помочь мне с пылесосом, когда видел, как тяжело мне его таскать и, признаться, это было даже, по-своему, трогательно. Когда я рассказала о нём Анде, та лишь невесело усмехнулась, а потом сказала, что, если бы власти нашей планеты могли, они бы, наверняка, давно избавились бы от такого бесполезного работника.       — Но, почему же, тогда, он работает с нами? — наивно поинтересовалась я, на что немедленно получила ответ.       — Потому что, если они открыто начнут подвергать людей эвтаназии, Империя им яйца оторвёт. — Помнится, последние слова Анда тогда сказала с каким-то особенным злорадством.       Удивительно, но уже на следующий день наше пребывание в камере закончилось. Более того, несмотря на обещания надсмотрщицы, нас отвели в душ, позволили вымыться и даже выдали расчёски, чтобы мы могли привести волосы в порядок. Правда, нам оставили нашу старую одежду, в которой мы прибыли в тюрьму, а она, после ночи, проведённой на грязном полу, выглядела не слишком презентабельно.       Надо сказать, что эту ночь я провела практически без сна. Овладевший мною страх, словно, сковывал меня — настолько сильно, что у меня даже начало немного болеть сердце. Эта боль была несильной, но, в то же время, постоянной и, словно бы, ноющей. Это можно было сравнить с тем, как будто мои внутренности сжимала тугая пружина, никак не желавшая распрямляться.       Когда я вымылась и кое как уложила волосы, у меня, всё же, хватило смелости спросить у надзирательницы, которой оказалась уже знакомая мне женщина, куда нас, сейчас поведут, и, что удивительно, даже получила ответ: «на суд». Конечно, такая скорость в проведении следствия может показаться необычной, но на Нартании подобное, как раз, было вполне привычным делом. Здесь никто не собирался терять времени на никому не нужные формальности.       После того, как мы покинули душевую, нас снова посадили в автомобиль — такой же, как и тот, в котором нас везли сюда, так что весь пусть до здания суда мы проделали без возможности посмотреть на дорогу. Само здание и, особенно, зал судебных заседаний, надо сказать, произвели на меня сильное впечатление. Судя по всему, здесь рассматривались дела, имевшие важное значение, поскольку единственным знакомым мне предметом в нём была простенькая скамейка для подсудимых, отгороженная от остального помещения прутьями металлической клетки. Места же для остальных участников процесса были исполнены с куда большим комфортом, если не сказать, роскошью. Особенно вычурно смотрелись высокие кресла с мягкой обивкой, на которых восседали судьи.       Нас с Андой завели в предназначенное нам место, причём, в этот раз, всё, как ни странно, обошлось без тычков и подталкиваний, после чего закрыли клетку на замок. Помимо нас и охраны, в зале также присутствовали уже знакомые нам парни, оказавшиеся солдатами. Они сидели на стульях, ближе к выходу, и смотрели на нас с нескрываемой ухмылкой. А напротив нас за столом вольготно разместилось два офицера, которые, как потом выяснилось, являлись государственными обвинителями. Их форма была явно представительней, чем та, что мы видели на офицерах до этого: белые накрахмаленные рубашки с чёрными галстуками и песочного цвета открытые кители, на груди которых красовалось множество наград. Но, ещё больше таковых было у судей, при появлении которых охранники прикрикнули на нас, заставив встать. Пока я разглядывала их украшенные орденами и медалями мундиры, то задавалась вопросом: «за что же они всё это получили?»       Председательствующий судья произнёс положенные в таких случаях слова, после чего нам разрешили сесть. И, в этот самый момент, я впервые в своей жизни увидела его. Этот человек вошёл в зал суда совершенно спокойно и, я бы даже сказала, бесцеремонно. Он был высоким и стройным, с длинными тёмными волосами, уложенными в аккуратный хвост. Такая причёска сразу привлекала к себе внимание, поскольку на нашей планете даже женщины старались стричься покороче. Про мужчин и говорить нечего. Особенно он выделялся на фоне остальных офицеров. От него словно веяло какой-то уверенностью в себе, причём, в отличие от них, эта уверенность была совсем иной. Ему, казалось, было совершенно наплевать на всех присутствовавших здесь, а вот им на него явно нет. От меня не укрылось замешательство и даже страх, промелькнувшие на лицах судей.       Когда он прошёл мимо меня в сопровождении людей, судя по всему, являвшихся его подчинёнными, я сумела подробнее рассмотреть черты его лица, а также надетую на нём форму. Как и все остальные, он и его люди тоже, несомненно, были военными. Однако, его мундир существенно отличался от таковых у наших офицеров. Во-первых, он был пошит точно по фигуре из какой-то весьма необычной и, несомненно, очень качественной ткани, а, во-вторых, имел красивую, по крайней мере, на мой взгляд, цветовую гамму — иссиня-чёрную с серебряной отделкой. Но, что бросилось в глаза больше всего, так это закрытый китель с воротником-стойкой, подчёркивавшим стройность и высокий рост своего обладателя. Вместо орденов на кителе аккуратно разместилось несколько рядов скромных орденских планок.       Что касается лица, то оно показалось мне на удивление молодым. Гладкая кожа, на которой практически отсутствовали морщины, делала его похожим на юношу, однако, из этого образа выбивался взгляд — жёсткий и, словно, ледяной. На самом деле, этими словами можно было описать всё его лицо в целом. Оно было, по настоящему, ледяным — словно принадлежало вовсе не человеку. Это проявлялось, в первую очередь, в его «правильности», созданной, как будто, не природой, а рукой искусного скульптора.       Пройдя мимо меня, он оказался, прямиком, в центре зала, и, в этот момент, председатель суда, видимо, наконец, нашёл в себе смелость заговорить с ним, хотя голос его, при этом, явно дрожал:       — М… мы все очень польщены вашим визитом, но, п… позвольте узнать, что же привело вас сюда, капитан Винтер?